Автор:Саят-Нова

<mediawiki xmlns="http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11/" xmlns:xsi="http://www.w3.org/2001/XMLSchema-instance" xsi:schemaLocation="http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11/ http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11.xsd" version="0.11" xml:lang="ru">
  <siteinfo>
    <sitename>Викитека</sitename>
    <dbname>ruwikisource</dbname>
    <base>https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0</base>
    <generator>MediaWiki 1.47.0-wmf.9</generator>
    <case>first-letter</case>
    <namespaces>
      <namespace key="-2" case="first-letter">Медиа</namespace>
      <namespace key="-1" case="first-letter">Служебная</namespace>
      <namespace key="0" case="first-letter" />
      <namespace key="1" case="first-letter">Обсуждение</namespace>
      <namespace key="2" case="first-letter">Участник</namespace>
      <namespace key="3" case="first-letter">Обсуждение участника</namespace>
      <namespace key="4" case="first-letter">Викитека</namespace>
      <namespace key="5" case="first-letter">Обсуждение Викитеки</namespace>
      <namespace key="6" case="first-letter">Файл</namespace>
      <namespace key="7" case="first-letter">Обсуждение файла</namespace>
      <namespace key="8" case="first-letter">MediaWiki</namespace>
      <namespace key="9" case="first-letter">Обсуждение MediaWiki</namespace>
      <namespace key="10" case="first-letter">Шаблон</namespace>
      <namespace key="11" case="first-letter">Обсуждение шаблона</namespace>
      <namespace key="12" case="first-letter">Справка</namespace>
      <namespace key="13" case="first-letter">Обсуждение справки</namespace>
      <namespace key="14" case="first-letter">Категория</namespace>
      <namespace key="15" case="first-letter">Обсуждение категории</namespace>
      <namespace key="102" case="first-letter">Автор</namespace>
      <namespace key="103" case="first-letter">Обсуждение автора</namespace>
      <namespace key="104" case="first-letter">Страница</namespace>
      <namespace key="105" case="first-letter">Обсуждение страницы</namespace>
      <namespace key="106" case="first-letter">Индекс</namespace>
      <namespace key="107" case="first-letter">Обсуждение индекса</namespace>
      <namespace key="710" case="first-letter">TimedText</namespace>
      <namespace key="711" case="first-letter">TimedText talk</namespace>
      <namespace key="828" case="first-letter">Модуль</namespace>
      <namespace key="829" case="first-letter">Обсуждение модуля</namespace>
      <namespace key="1728" case="first-letter">Event</namespace>
      <namespace key="1729" case="first-letter">Event talk</namespace>
    </namespaces>
  </siteinfo>
  <page>
    <title>Автор:Саят-Нова</title>
    <ns>102</ns>
    <id>21036</id>
    <revision>
      <id>5727662</id>
      <parentid>5553499</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T17:22:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Yousiphh</username>
        <id>83565</id>
      </contributor>
      <origin>5727662</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1629" sha1="gsdi8hji3ysgyug8oq4i4igxtpbk0jo" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ        = Саят-Нова
| ИМЕНА          = 
| ВАРИАНТЫИМЁН   = настоящее имя — ''Арутюн Саядян''
| ОПИСАНИЕ       = армянский поэт и ашуг
| ДРУГОЕ         = 
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = 
| МЕСТОСМЕРТИ    = 
| ВИКИЛИВР       = 
| Google         = 
}}

== Поэзия ==
* [[Я в жизни вздоха не издам, доколе джан ты для меня (Саят-Нова; Брюсов)|«Я в жизни вздоха не издам, доколе „джан“ ты для меня…»]] {{перевод|Валерий Яковлевич Брюсов|В.&amp;nbsp;Я.&amp;nbsp;Брюсова|опубл. в 1916}}
* [[Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты! (Саят-Нова; Брюсов)|«Я&amp;nbsp;— на чужбине соловей, а клетка золотая&amp;nbsp;— ты!..»]] {{перевод|Валерий Яковлевич Брюсов|В.&amp;nbsp;Я.&amp;nbsp;Брюсова|опубл. в 1916}}
* [[Каманча (Саят-Нова; Брюсов)|Каманча («Из всех людьми хвалёных лир полней звучишь ты, каманча!..»)]] {{перевод|Валерий Яковлевич Брюсов|В.&amp;nbsp;Я.&amp;nbsp;Брюсова|опубл. в 1916}}

{{АП|ГОД=1795|СТРАНА=Армения}}

[[Категория:Писатели Армении]]
[[Категория:Поэты Армении]]
[[Категория:Писатели на армянском языке]]</text>
      <sha1>gsdi8hji3ysgyug8oq4i4igxtpbk0jo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Викитека:Форум</title>
    <ns>4</ns>
    <id>23755</id>
    <revision>
      <id>5727645</id>
      <parentid>5727533</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:34:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Нумерация страниц */ Ответ</comment>
      <origin>5727645</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="342691" sha1="e914njl9hlcrpaygog5q57vi0vosokl" xml:space="preserve">{{Форум/Шапка|Ф}}__TOC__
== Нумерация страниц ==

Здравствуйте! Скажите, существует ли принятая практика, что делать с оригинальной нумерацией страниц в текстах? [[Запечатленный_труд._Том_2_(Фигнер)|Вот тут например]] номера страниц указаны в фигурных скобках. Их удаляют? Оставляют? А если оставляют, то как оформляют? Я делала [[Нигилистка (Ковалевская)|по-простому]], но может быть надо иначе? [[Участник:Baraban-uragan|Baraban-uragan]] ([[Обсуждение участника:Baraban-uragan|обсуждение]]) 11:19, 4 июля 2026 (UTC)
* По обоим ссылкам — импорт с lib.ru, там много мусора. В таком виде нумерация портит текст, разрывает абзацы. Если это не документальный/научный текст она не нужна. (Такие, по возможности, можно в ПИ Страница перенести, откуда нумерация подставиться.) Удалите. Или замените на унифицированный, не разрывающий абзацы, шаблон {{t|p}}; это может потребовать использования регэкспа в опции «Поиск и замена», чтобы заменить по тексту одной операцией, а не возиться с каждым номером вручную. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 06:02, 5 июля 2026 (UTC)
*:спасибо! [[Участник:Baraban-uragan|Baraban-uragan]] ([[Обсуждение участника:Baraban-uragan|обсуждение]]) 16:34, 5 июля 2026 (UTC)

== Шаблон &lt;nowiki&gt;{{ё}}&lt;/nowiki&gt; в шаблоне &lt;nowiki&gt;{{перенос}}&lt;/nowiki&gt; ==
Шаблон {{ш|ё}} (и, вероятно, его родня) в шаблоне {{ш|перенос}} не работает; навернно, из-за того, что там получается span в span’е, и у внутреннего span’а угловые скобки заменяются на html-код &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;lt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; и &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Что можно сделать, чтобы он работал? Или есть ещё какие-нибудь альтернативы для ёфикации версий?

Пример есть на первой версии [[Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/95|вот этой]] и следующей страницы (с шаблоном {{ш|перенос2}}). Пока что придётся деёфицировать, хоть и жаль… --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:17, 26 июня 2026 (UTC)
* Причина проблемы: В шаблоне «перенос» переносимое слово вставляется в html-атрибут, который принимает только текст (plain-text). Но шаблон «ё» на выходе создаёт тег span, что и ломает шаблон.&lt;br&gt; Тут не нужен «перенос», это современная орфография, без шаблона ВАР. Просто так: [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Новиков-Прибой_А._С.,_Т._3,_1963.pdf/95&amp;diff=prev&amp;oldid=5725844] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Новиков-Прибой_А._С.,_Т._3,_1963.pdf/96&amp;diff=prev&amp;oldid=5725843]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:05, 27 июня 2026 (UTC)
*:То есть при трансклюзии обыкновенный дефис сам удаляется? Или это какой-нибудь особый дефис, вроде &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;shy;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;? И хочется сразу спросить, как в таком случае поступать, если дефис должен оставаться, как в «что-то» (правда, я не могу сейчас придумать дефисное сочетание с «ё», а без него и {{ш|перенос}} корректно работает). [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 09:55, 27 июня 2026 (UTC)
*:* [[Справка:Вычитка/Соединение страниц#Переносы слов на следующую страницу и дефисы]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:09, 27 июня 2026 (UTC)
*:*:Спасибо! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:15, 27 июня 2026 (UTC)

== Тексты с орфографией 1918—1956 ==
Сейчас в Викитеке принято варианты текстов в названиях условно обозначать '''ДО''' (дореформенная орфография), '''СО''' (современная орфография) и '''ВТ-Ё''' (для ёфицированных ВТ-редакторами). А как же быть с текстами из источников промежуточного периода с 1918/1919 до 1956 года, когда печатные издания выходили, руководствуясь ныне устаревшими правилами орфографии? Как их-то обозначать?  Меня лично не интересует очередной вариант Александра Пушкина или Льва Толстого — со словом &quot;чорт&quot; без твёрдого знака — но в случае с советскими произведениями, впервые опубликованными в указанный период, это очень даже важно. Особенно в случае с неоднократно переиздававшимися после реформы 1956 года, в том числе с позднейшими редакторскими правками, к которым сами авторы зачастую уже отношения не имели. Допустим, сюда из az-lib импортировали роман «[[Победители недр (Адамов)|Победители недр]]» Г. Адамова (1986-1945). Мало того, что он сейчас лежит скопом, без разбития на главы, так компания Мошкова ещё и  источником 1989 года  воспользовалась, откуда убрали концовку, где герои встречаются с любимым вождём)) В ближайшее время я планирую выложить разбитый по главам текст оригинального издания 1937 года и как его прикажете обозвать?) Легчайший путь - переименовать [[Победители недр (Адамов)]] в [[Победители недр (Адамов)/ВТ-Ё]], а первоначальное название забрать себе) Но это полумера, не отменяющая проблемы ВТ-вариантов. Того же Александра Беляева я опять же в первую очередь предпочёл бы здесь видеть не в вариантах книг 1960-2020-х гг. изданий, а в довоенных, прижизненных. И как их отделять? [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 17:29, 24 июня 2026 (UTC)
: {{перенесено на|#Разделение текстов на веб-страницы по главам и экспорт в файл}}
:Вы путаете старый и новый механизм редакций. Старый поддерживал только два (орфографических) варианта: пореформенный (никак не обозначаемый) и дореформенный (с суффиксом /ДО). Новый поддерживает неограниченное число редакций, в том числе в одной и той же орфографии. В этом механизме для идентификации конкретной редакции используется не только маркер орфографии (ДО, СО, ВТ, ВТ:Ё), но и любые необходимые дополнительные данные. В приведенном примере редакции могут называться, скажем, [[Победители недр (Адамов)/1937 (СО)]] и [[Победители недр (Адамов)/1989 (СО)]] — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 22:49, 24 июня 2026 (UTC)
::А без СО можно, коль уж ДО (в значении &quot;с ерами в конце слова&quot;) в случае с советскими произведениями после 1918 года нет в принципе: [[Победители недр (Адамов)/1937]] и [[Победители недр (Адамов)/1989]] ? [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:15, 25 июня 2026 (UTC)
::: В [[ВТ:Версии текстов]] так и написано: ''Некоторые тексты публикуются в Викитеке в нескольких версиях по различным изданиям. [...] В таких случаях, после названия текста через дробную черту указывается год издания'' --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 09:59, 25 июня 2026 (UTC)
:::: Правда там дальше ''И в конце названия указывается пометка об орфографии текста''. Может внести изменения в руководство, что пометка об орфографии текста ставится только если есть варианты в разных орфографиях? --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 10:05, 25 июня 2026 (UTC)
:::::Поддерживаю! Вероятно это руководство создавалось в те времена, когда многие советские авторы, умершие без участия НКВД в 1930-1940-е, еще не были в public domain и основной упор был на дореволюционные произведения, тогда как в ближайшие годы для размещения в Викитеке будет уже доступно и большинство реабилитированных во второй половине 1950-х. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 14:38, 25 июня 2026 (UTC)
::::* Вопрос ранее [[Викитека:Форум/Архив/2020#О расширении (СО) в названиях|поднимался]]. Надо бы указать это в Справке. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:16, 25 июня 2026 (UTC)
:::::Это не произвольное требование, маркер орфографии необходим для того, чтобы [[Модуль:Отексте]] корректно идентифицировал редакции и создавал список перекрестных ссылок для меню «Другие редакции». Без этого функция работать не будет. Если отказываться от такого способа определения редакций, нужно разработать какой-то другой. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 17:48, 25 июня 2026 (UTC)
:::::* Насколько помню, проблема в том, что не работает автомат.определение наличия редакций, которое срабатывает при наличии метки орф. в названии. Чтобы подстраницы, вроде главы «Название (Автор)/Правда» не путались с редакциями, вроде метки издания «Название (Автор)/Правда».&lt;br&gt; Возможные решения: 1) Добавлять какие-то метки в названия страниц для отметки редакций, но уже есть метка «СО»… 2) Не использовать автомат.определение редакций, а пользоваться параметром [[Шаблон:Отексте#РЕДАКЦИИ]]. Но параметр РЕДАКЦИИ как раз и пытается автоматически по метке на странице списка редакций отделить редакции от других ссылок. 3) Можно попробовать поиграть с параметром [[Шаблон:Отексте#ДРУГИЕВЕРСИИ]] и соотв. шаблоном, в котором строго указываются страницы редакций. Но тогда не будет создана страница редакций, которая позволяет описать произведение, что необходимо в случаях надобности описания нюансов нескольких редакций. (Хотя сложные нюансы редакций редки, обычно описывать нечего, есть просто две орфографии.) К тому же, это все довольно усложняет оформление, — все эти параметры и нюансы оформления страниц редакций. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:16, 25 июня 2026 (UTC)
:::::*:Основной недостаток вариантов 2 и 3 — необходимость создавать отдельный список редакций для каждого вообще случая (и вручную обновлять эти списки в дальнейшем при каждом изменении состава редакций, что еще более проблемно). Вариант 1 я бы рассмотрел более обстоятельно: что, если, не отказываясь от идеи маркировки редакций, изменить сами маркеры? Например, завести некий универсальный маркер, не привязанный к орфографической норме, просто для указания, что это не обычная подстраница, а именно редакция? Скажем, «Название (Автор)/$Правда», или «Название (Автор)/*Правда», или «Название (Автор)/(Правда)», или «Название (Автор)/Редакция: Правда», или «Название (Автор)/Ред.:Правда», или как-нибудь еще. Тогда можно было бы отказаться от использования суффиксов (ДО) и (СО) (и уж подавно не вводить никакое УО), а оставить только суффиксы, обозначающие модифицированные версии (ВТ и ВТ:Ё). — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 13:06, 26 июня 2026 (UTC)
:::::*::Если в названиях по принципу [[Победители недр (Адамов)/1937]] (или даже лучше ''/p1937'', чтобы не путать с годовыми &quot;подшивками&quot; периодики) не надо будет добавлять СО, смысла настаивать на УО конечно нет) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 14:19, 26 июня 2026 (UTC)
:::::*:* То есть, будет сразу два маркера в названиях? Не вызовет ли это непрекращающееся удивление участников и читателей [https://vk.com/video-32738251_456239682 vk] [https://www.youtube.com/watch?v=GMyVwOg3IdY yt]?
:::::::: {| class=&quot;wikitable&quot;
! Есть две редакции !! Будет
|-
|  «Название (Автор)/ВЕ 1812 (ДО)», «Название (Автор)/ВЕ 1812 (СО)» || «Название (Автор)/$ВЕ 1812 (ДО)», «Название (Автор)/$ВЕ 1812 (СО)»
|-
| «Название (Автор)/1937 (СО)», «Название (Автор)/1960 (СО)» || «Название (Автор)/$1937», «Название (Автор)/$1960»
|-
| — || —
|-
|  «Название (Автор)/ВЕ 1812 (ДО)», «Название (Автор)/ВЕ 1812 (СО)» || «Название (Автор)/Ред.: ВЕ 1812 (ДО)», «Название (Автор)/Ред.: ВЕ 1812 (СО)»
|-
| «Название (Автор)/1937 (СО)», «Название (Автор)/1960 (СО)» || «Название (Автор)/Ред.: 1937», «Название (Автор)/Ред.: 1960»
|}
:::::::: Выгода очень сомнительна. Вместо сокращения — привычный «СО» дополняется ещё одним сложновводимым маркером или заменяется на непонятный, с поломкой скриптов и шаблонов. Лишние символы для редакторов, непонятки у читателей. Короткий маркер («$», «*», англ. или рус. «р») непонятен и кринж, для личных черновиков; &quot;Редакция: &quot; — длинный. «Ред.:» — допустим, но вводить сложно… и название выглядит перегружено, хотя и понятней, как мне кажется…{{pb}}Маркер ДО полезен, убирать неконструктивно. По нему тексты попадают в [[:Категория:Дореформенная орфография]].&lt;br&gt; В области неоднозначностей находятся страницы без маркеров, которые могут быть: СО (по совет. изд.), ВТ (деятифицированные ДО; осоврем. послереформенные, вроде замены «'» на «ъ»; ёфицированные без маркера), копипаста с сайтов аналогичные ВТ, текст или страницы редакций ([[Ангел (Афанасьев)]], [[Ангел (Лермонтов)]])… Если ликвидировать маркер ДО, то и страницы из этого пространства добавятся к неоднозначностям. Без маркеров СО и ДО тексты не отличить от ВТ, придётся специально открывать и изучать страницы, напр.: [[Известная г-жа Радклиф.../ВЕ 1806 (ВТ)]], и др. в [[:К:Тексты редакций]].&lt;br&gt; Страницы будут загадками, не узнаешь, что увидишь при открытии; названия станиц Викитеки — это символьный идентификатор о контенте. Есть много текстов в ДО, например, [https://ru.wikisource.org/w/index.php?search=incategory:Критика+incategory:%22Дореформенная+орфография%22&amp;title=Служебная:Поиск&amp;profile=advanced&amp;fulltext=1&amp;ns0=1 в категории Критика], большинство которых никто не будет деятифицировать, маркер для них важен.&lt;br&gt; Маркеры орфографий вводились именно для разведения неоднозначностей в редакциях, как мини-пространства имён: [[Викитека:Форум/Архив/2014#Предложение по редакциям]], [[Викитека:Форум/Архив/2014#Новые редакции]]. Текущая схема понятная, простая и работает. Причин для удаления ДО и СО я не наблюдаю, может я не вижу, развернёте подробней? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:42, 26 июня 2026 (UTC)
:::::::::В /р1937 ничего кринжового - кратко и без нагромождений, к тому же отсылает к [[W:Символ защиты авторских прав на фонограмму|символу ℗]]. Кстати, а возможно ли технически использовать последний для ВТ-названий (/℗1937) - уже как переосмысленный символ редакции-варианта? К примеру, [[Победители недр (Адамов)/℗1989]]? [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:52, 27 июня 2026 (UTC)
:::::::::* «(Адамов)/p1937» выглядит как «р. 1937» с опечаткой/сокращением. Это год рождения Адамова или номер страницы «p. 1937» (от европейского ''[[w:en:Template:Cite book#csdoc page|page]]'')? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:46, 27 июня 2026 (UTC)
:::::::::* ℗ — символ защиты авторских прав на фонограмму. Так и будет восприниматься людьми, видящими Викитеку из поисковика, как ссылки на адвокатский сайт или, мягко говоря, странный сайт с хернёй в заголовках. +Его без спец. знаний о вводе юникода не ввести, это добавление проблем участникам. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:05, 27 июня 2026 (UTC)
:::::::::*:'''р''' без точки и слитно с годом совершенно не воспринимается как год рождения; да и на самом деле всё это дело привычки - всего за год все старые и новые пользователи Викитеки привыкли бы, как до этого к сокращениям ДО и СО (у кого-то ведь и СО может быть ассоциируется в первую очередь с &quot;угарным газом&quot; или &quot;следственным отделом&quot;)) Про все эти сокращения названий периодики типа ВЕ, ОЗ, ЛГ и не говорю - их точно большинству не запомнить. А как раз к отдельному смыслу ℗ вполне быстро можно привыкнуть - с фонограммами и правами на них русская Викитека ни коим боком не соприкасается. И для облегчения ввода этого символа достаточно добавить его к стилевым обозначениям ВТ или может быть ввести автозамену к (p). Зато никаких нагромождений вроде ''ВЕ 1806 (ВТ)''. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:54, 28 июня 2026 (UTC)
:::::::::Ответвление: глянул [[Известная г-жа Радклиф.../ВЕ 1806 (ВТ)|Известную г-жу Радклиф]]. Нашёл [https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_013507374 источник в НЭБ]. В №15 (это страницы 162—243 файла) этого текста не нашёл. По стилю похоже на вырванный абзац из большего текста. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 10:40, 27 июня 2026 (UTC)
::::::::::Исправил. Это № 14, оказывается. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 11:15, 27 июня 2026 (UTC)
::::::::::*@[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]], как я уже как-то писал, недолюбливаю ВТ-индексацию, особенно когда она тупо и не по смыслу членит тексты. Вот и здесь очевидно нужна единая статья со всеми текстами из рубрики &quot;[https://viewer.rusneb.ru/ru/000199_000009_013507374?page=116 Смесь]&quot; в одном определённом номере &quot;Вестника Европы&quot;, где &quot;г-жа Радклиф...&quot; всего лишь одна из главочек из множества ей подобных. Возможно индексацию стоит использовать лишь как нечто предварительное в процессе вычитки, а потом уже на её основе создавать полноценные ВТ-статьи, где есть ссылки на содержание соответствующих журнальных номеров. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 09:58, 28 июня 2026 (UTC)
::::::::::*:Это вопрос желания и интереса. На эту статейку я вышел случайно и не стал вычитывать остальное. Были бы интересующиеся оцифровкой (индексацией) имеющихся журналов — после создания страниц индекса вопрос, куда и в каком объёме включать, стал бы второстепенным (возможно, кроме страниц отдельных произведений создавались бы ещё и страницы целых номеров, например).
::::::::::*:Я лично, видя среднее качество материалов в журналах, не хочу ими заниматься систематически. Но иногда мне интересно бывает, например, распознать и вычитать первую публикацию какого-нибудь произведения, обычно небольшого и относительно известного.
::::::::::*:А собственно индексы я люблю за возможность сверить текст со сканом, то есть текст получается задокументированным. А то замечу опечатку в каком-нибудь тексте с lib.ru и не знаю, можно ли её исправить. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 13:40, 28 июня 2026 (UTC)
::::::::::*::Понимаю) Основная проблема Викитеки - это как раз невозможность систематического подхода: все участники, включая меня грешного, занимаются ей наскоком и только тем, что лично им интересно. А довести ВТ до ума в одиночку не хватит и десятка жизней) Даже, что касается викифицированных оглавлений периодики. Может ИИ поспособствует при серьёзном подходе, но это не моя тема. Продолжим по-маленьку ad libitum как есть) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 14:40, 28 июня 2026 (UTC)
::::::::::** &gt; ''здесь очевидно нужна единая статья со всеми текстами из рубрики «Смесь»''&lt;br&gt; Не. Рубрика на одной странице не выкладывается. Эти заметки — отдельные произведения. Также как могут быть на одной полосе или в одной рубрике разные газетные заметки с отдельными заголовками или без оных. Или в одной рубрике могут публиковаться части отдельных больших художественных произведений. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:40, 29 июня 2026 (UTC)
::::::::::**:Опять же налицо разный подход к пополнению контента. Большинство участников, похоже, не заморачивается и при обращении к периодике (в качестве ВТ-источника) готово добавлять первые встречные, зачастую в 2-3 предложения длиной; или безымянные заметки из целого ряда аналогичных, при этом для ВТ-названия используя первые несколько слов из текста (однако, что давно принято в поэзии без заголовков, вряд ли применимо к заметкам в периодике). Я же сторонник более системного подхода: мелкие заметки, как новостные, так и развлекательного (та же &quot;Смесь&quot;, &quot;Всячина&quot; или даже &quot;Пестрый мир&quot; в &quot;Вокруг света&quot; и БИНТИ в &quot;Науке и жизни&quot;, а тем более общеполезного (полезные советы, рецепты и пр.) толка, а тем более безымянные, целесообразнее размещать вместе, строго по порядку и под одной рубрикой, как это и было предусмотрено редактором в конкретном номере журнала или газеты. Это поможет сохранить общий контекст или даже перекличку смыслов. Во избежание случайностного  подхода, призываю больше уделять внимание статьям о содержаниях журналов и газет, доступных в сети. Это обеспечит системной работой поколения будущих ВТ-редакторов))) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 09:10, 30 июня 2026 (UTC)
::::::::* Нейросетки рекомендуют «ред. » — с маленькой буквы: «Название (Автор)/ред. ВЕ 1812 (СО)». Так не будет сложностей с необходимостью зажимать shift несколько раз при вводе «Ред.: ». [https://chat.deepseek.com/share/7t5yi5c84a8mzi8z4n Deepseek], [https://chat.qwen.ai/s/t_ac4a64e8-4434-4f56-9978-e8fad4450eef?fev=0.2.67 Qwen].&lt;br&gt; Ещё предложили варианты с квадр. скобками («Название (Автор)/[ред] ВЕ 1812 (ДО)»), и одиночными символами («Название (Автор)/-ВЕ 1812 (СО)», «Название (Автор)/@ВЕ 1812 (СО)»), но они сомнительны, кмк. Одиночные символы могут нести чуждый контекст: $ — деньги, * — списки/сноски, ` — код, @ — ссылка на человека, и т. д.). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:58, 27 июня 2026 (UTC)
::::::::*:Если сообществу так важна поддержка [[:Категория:Дореформенная орфография]] (никогда не понимал зачем, но пусть), то можно было бы отказаться хотя бы от маркера (СО), как орфографии по умолчанию. Т.е. обозначаться будет «/ред. 1812 (ДО)», «/ред. 1812 (ВТ)», но «/ред. 1937». Кстати, [[:Категория:Современная орфография]] также отсутствует. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 11:54, 28 июня 2026 (UTC)
::::::::::: {| class=&quot;wikitable&quot;
! Есть !! Будет
|-
|  [[Название (Автор)/ВЕ 1812 (ДО)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/ВЕ 1812 (ВТ)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/1937 (СО)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/1960 (СО)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/1960 (ВТ)]]
|  [[Название (Автор)/ред. ВЕ 1812 (ДО)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/ред. ВЕ 1812 (ВТ)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/ред. 1937]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/ред. 1960]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/ред. 1960 (ВТ)]]
|}
::::::::::: Ну возможно… если сообщество поддержит. Вместо сокращения — удлинение. Единственно плюс, кмк: маркер редакций чуть более понятен (аналог англ. «ed.» ← edition). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:26, 29 июня 2026 (UTC)
::::::::::::Меня в целом устраивает. Вот только надо ли теперь прописывать ещё и аббревиатуру журнала, если указываемый год и так ясно сигнализирует о времени выхода использованного источника? А я бы ВЕ и пр. оставил для других целей: для редакционных статей, в первую очередь. И опять же для &quot;Смесей&quot; и пр. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:53, 29 июня 2026 (UTC)
:::::::::::::Аббревиатуры журналов порой смотрятся своеобразно. В частности, у «Живописного обозрения» — ЖО. Извините за некоторый офф-топик. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:37, 29 июня 2026 (UTC)
::::::::::::* Необходимая техн. метка на 2-м уровне заголовка — это маркер орфографии и, в этом предложении, «ред.».&lt;br&gt; Остальное — опознавательная метка, которая может быть любой, обычно там издание, изд-во и/или год. Её часто сокращают, вроде «ВЕ». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:09, 29 июня 2026 (UTC)
::::::::::::Предлагаю рассмотреть ещё один вариант метки ('''ред.''' все-таки длинновата, тем более с пробелом, да к тому же применяется при авторских редакциях книг - 2-я ред., 3-я ред. доп. и т. п.) - а что, если использовать латинскую букву '''v.''' (от version): v.1937, v.1989? Она в основном для версий программного продукта сейчас используется (v.2, v.3 ...), а мы для своих целей будем) И иностранцам, думаю, понятно будет [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:38, 30 июня 2026 (UTC)
:::::::::::::Для '''v.''' придётся в латинскую раскладку переключаться. Неудобно это. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 13:58, 30 июня 2026 (UTC)
::::::::::::* Не, у нас тексты для русскоязычных. Англ. будет плохо смотреться посреди рус., помним что народ смотрит из Google и Яндекс. Для старшего поколения, которое заинтересуется литературой эпох что у нас, англ. сокращения не понятны. +Мозг считает что раз англ. буква, значит и другое рядом англ. в: &quot;/v. BE 1896”.&lt;br&gt; Иностранцев у нас нет. Пусть сами сначала посреди своих англ., фр., нем., польск. библиограф. описаний и названий страниц рус. сокращения вставят. Предложите им. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:54, 30 июня 2026 (UTC)
::::::::::* Без маркера ДО не развести названия [[Название (Автор)/ДО]] и [[Название (Автор)]]. Придётся полностью отказаться от схемы «/ДО», которая простая и удобная для простых случаев. При этом поломаются скрипты определения редакций: выпадающее меню редакций в {{t|отексте}}, шаблоны {{t|2О}}, {{t|ЕДО}} и шаблоны на нём: {{t|Е}}, {{t|Ъ}} и др. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:28, 29 июня 2026 (UTC)
::::::::::*:Странное утверждение. Указанная схема «/ДО» в ВТ существует испокон веков, от нее планировали отказаться в связи с введением новой схемы надцать лет назад, но это так и не произошло — и почему должно произойти теперь, когда предлагается даже не новая схема, а только модификация предыдущей? Но вы правы в одном: любая попытка ввести новую схему именования редакций приведет не к упрощению механизма редакций, а только к дальнейшему умножению сущностей и нарастанию энтропии, чего следует всячески избегать. Поэтому, при всем моем отрицательном отношении к существующим схемам, я отзываю свою поддержку любых предложений по ее изменению — если только не будет предложена '''единая '''простая универсальная схема '''взамен '''всех существующих (что представляется нереальным ввиду господствующих настроений в сообществе). Оставить все как есть. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 21:49, 30 июня 2026 (UTC)
::::::::::*:* Ну вы писали предложения об отказе от ДО…{{pb}}С маркерами ничего не сделать. Названия страниц — это их уникальные словесные идентификаторы для [[w:URL|URL]]. Уникальность названия требует при конфликте идентичных названий у редакций разводить это добавлением каких-то символов. Это и делают наши унифицированные маркеры. Без них никак, это '''необходимо'''. Вряд ли к техн.ограничению применимы слова «''господствующие настроения в сообществе''».{{pb}}На других сайтах, например http://az.lib.ru/k/kuzmin_m_a/text_0340oldorfo.shtml (кстати тоже указывают oldorfo = ДО), https://flibusta.is/b/876520 - идентификатор не отображается как заголовок вверху страниц, может быть любым набором символов. Нет ограничения по уникальности названия, поэтому нет конфликта идентичных названий у редакций.{{pb}}Только наш сайт и az.lib.ru выкладывает вычитанные тексты в ДО, не могу вспомнить других, встречалась парочка, но с минимумом текстов.&lt;br&gt; На az.lib.ru есть маркеры орфографии у текстов в виде значка «ѣ», [http://az.lib.ru/e/engelxgardt_anna_nikolaewna/ например], там другие движки сайтов, флаг орфографии хранится в базе данных, в ссылке его держать не нужно, в отличие от здешнего вики-движка. Такой же значок есть у нас, [[Буря (Шекспир)|например]], работает он по маркеру в названии, иначе никак.&lt;br&gt; Если убрать маркер ДО поломается этот и другие функционалы по редакциями, возникнет семантическая путаница о том какой текст по ссылке (сейчас без маркеров: тексты ВТ, СО, страницы редакций). Если ещё убрать и СО, будет совсем непонятно ([[#c-Vladis13-20260626234200-Lozman-20260626130600|см. выше]]).{{pb}}Маркер СО используется только при наличии других редакций. Поэтому нет проблемы с его избыточностью (при этом гораздо больше маркеров ДО и ВТ, но на них никто не жаловался).&lt;br&gt; Делать варианты ВТ и СО из-за единичных слов «итти» или апострофов вместо «ъ» мне кажется гораздо более излишним, чем делать деятифицированные тексты, о ненужности которых вы где-то писали, если не ошибаюсь. На сторонних сайтах эти апострофы повсеместно, и вроде у нас (мало у каких текстов есть сканы, — с оригиналами не сверить), просто молча заменяют на «ъ», без добавления маркеров и комментариев, не встречал ни одной жалобы об этом. Если какие-то издательства решит использовать тексты от нас с апострофами и «итти», то заменят их на совр.буквы за пару минут операций «Поиск и замена», не проблема. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:02, 1 июля 2026 (UTC)
::::::::::*:* Альтернатива маркеру ДО, но тоже не вариант: Определять орф. текстов по каждой ссылке, ища его в [[:Категория:Дореформенная орфография]] или в Викиданных. Это слишком ресурсозатратно. Никто их в те категории и Викиданные не будет добавлять и удалять, учитывая лишний ручной труд, хаос и энтропию. К тому же, в Викиданных это потребует создавать элемент для каждого текста, причем для каждой редакции. В ДО имеется десятки тысяч страниц; причем будут проблемы со ссылками на подстраницы, которые тоже в ДО, но элемента Викиданных и категории скорее всего не будет. Это и разведение хаоса в Викитеке, ввиду оставления маркеров СО и ВТ в названиях. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:10, 1 июля 2026 (UTC)
::::::::::*:*:Для определения орфографии текста лучше всего завести специальный параметр в шаблон {{tl|отексте}} (там этих параметров уже миллион, одним больше, одним меньше). К тому же, такой способ позволит указывать любое число вариантов, насколько хватит фантазии. А в названиях редакций использовать единый универсальный маркер. При этом даже от /ДО можно будет запросто отказаться, если это '''единственная '''редакция. Если страницы используют {{tl|ВАР}}, {{tl|ЕДО}} и прочие шаблоны, завязанные на эту схему именования, им нужен маркер ВТ, который останется (а вместо ДО будет отсутствие маркера). Поэтому я и не вижу необходимости в маркерах орфографии. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 00:28, 5 июля 2026 (UTC)
::::::* {{outdent|7}} Основная масса текстов — в совр.орфографии, ВТ или СО неизвестно и узнать невозможно, поскольку добавляются со сторонних сайтов, и невозможно сверить по сканами. Если считать тексты без маркеров — ДО, а всем остальным поставить маркер ВТ — то маркеров будет больше, чем сейчас, что сводит к абсурду смысл этой темы по уменьшения числа страниц с маркерами. (И с чего бы маркер редации ВТ — Викитеки, если они внесены по стороннего сайта, без редактирования участниками. Значит не ВТ, но и не СО, поскольку не сверить со сканами.)&lt;br&gt; Парсить текст страниц для параметра шаблонов «отексте» сложно и ресурсозатратно.&lt;br&gt; По моему мнению, лучше оставить явный маркер в названии — это очевидно и элементарно обрабатывать. Число текстов ДО невелико и ограничено по эпохе. Тогда как в современой — потенциально неограничено увеличивается.{{pb}}Про ресурсозатратность:&lt;br&gt; Запрос текста каждой страницы из списков — редакции, переводы, страницы автора и др., — это запросы мегабайтов данных, нагрузка на CPU серверов при парсинге, + при запросе данных каждой страницы грузятся метаданные из разных таблиц базы данных. Методы запроса данных о страницах помечены красным как ресурсозатратные в документациях. Поскольку, ежесекундно по сайту лазают посетители и боты, запросы идут постоянно, — ресурсозатратность раздела руВикитеки многократно увеличится. (Подобное можно увидеть, если в вики-поисковике использовать поиск по вики-коду с регэкспами, поиск просто прерывается ограниченной выдачей, из-за лимита на ресурсоемкость. [https://ru.wikisource.org/w/index.php?search=insource:/\{\{%5BОо%5D+%3Fтексте.%2B%3F|ПАРАМЕТР+*%3D+*А\s%5B|}%5D/&amp;title=Служебная:Поиск&amp;profile=advanced&amp;fulltext=1&amp;ns0=1 Навскидку]. &lt;br&gt; Кстати, парсить регэкспами шаблоны бесполезное дело, - невозможно найти конец шаблона по символам &quot;}}&quot;, поскольку в нем могут быть вложенные шаблоны с этими символами. Можно не привязываться к шаблону «отексте», не парсить, а искать только строго определенное название параметра, но это тоже ресурсозатратно.&lt;br&gt; Но при данном функционале такой лимит локально не ограничить, — Викитека будет отваливаться у части пользователей.) Это может вызвать техн. ограничения и поломку функционала админами Викимедиа. Мне приходилось переписываться с админом по претензии к ресурсозатратности одного моего бота при его отладке. Хотелось бы избежать этого, поскольку переезд на такой функционал потребует отказа от текущего, а «фарш невозможно провернуть назад». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 06:27, 5 июля 2026 (UTC)
::::::Значит надо - хотя понимаю, что это лишний гемор для программеров ВТ - ввести третий маркер: '''УО''' (''устаревшая орфография'') именно для текстов из источников 1918-1956 гг. Весьма вероятно, что большинство текстов из того же Мошкова, ставших огромной базой для СО (особенно что касается классики, как дореволюционной, так и 1920-30 гг.) в качестве источников использовали более доступные переиздания 1956+, поэтому их это не коснётся. Что касается текстов, подпадающих под '''УО''', их пока сравнительно немного: материалы из газет-журналов 1918-1956 вкупе с книжным антиквариатом тех лет занимают в ВТ очень малый процент. Поборники же ёфикации всегда смогут воспользоваться имеющимися наработками за тот период. К примеру, я постепенно выкладываю творчество [[Лебедев-Кумач|Лебедева-Кумача]] (ум. 1949 году), черпая из прижизненных источников. Библиотека Мошкова почему-то не сочла нужным выложить хотя бы одно из его стихотворений и поэтому варианты 1956+ кому-то придётся искать самому) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 19:34, 25 июня 2026 (UTC)
::::::* Маркер «УО (''устаревшая орфография'') … из источников 1918—1956 гг.» — это оценочное суждение. Во-первых, у текстов тех лет орфография идентична современной (некоторые издания [[w:Реформа русской орфографии 1918 года#Практическая реализация|после реформы]] использовали «'» вместо «ъ», но это недолго и несущественно). Во-вторых, Викитека — библиотека, а не место судить какое произведение хуже или лучше. ([[Викитека:Форум/Архив/2020#О страницах редакций и связности]]) ''«Например, историков учат работать только с исходным текстом, а не с отредактированным, компилированным, пересказанным и так далее.»'' (c) уч. VadimVMog. По [[Викитека:Форум/Архив/2020#c-Lozman-2020-08-09T14:57:00.000Z-VadimVMog-2020-08-08T09:12:00.000Z|мнению]] уч. Lozman, у аутентичных текстов в ДО приоритета возможно больше чем у СО. В тоже время, схема именования с суффиксом «/ДО» даёт приоритет современной орфографии, показывая её без суффиксов, а шаблон {{t|2О}} для неё делает ссылку на ДО вторичной.&lt;br&gt; Кроме оценочного суждения этот суффикс ничем не лучше имеющегося «СО». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:46, 25 июня 2026 (UTC)
::::::*:Во-первых, апостроф вместо твердого знака употреблялся практически 20 лет и был отменён лишь к 1938 году. Во-вторых, орфография не была идентична - в тот период существовало немало атавизмов правописания, отказ от которых шёл постепенно, в несколько этапов. Самые известные - это &quot;итти&quot; вместо &quot;идти&quot; и &quot;чорт&quot; вместо &quot;чёрт&quot;, просуществовавшие вплоть до 1956 года. Рекомендую почитать [[w:Орфография русского языка до 1956 года|вики-статью]] на данную тему. В-третьих, маркер '''УО''' даст знать, что читатель столкнётся с непривычной орфографией и уже дело заинтересованных ВТ-редакторов, при отсутствии СО-вариантов, создавать те дополнительно. В-четвертых, &quot;историкам&quot; как раз в случае с УО предоставляется исходный текст, а не переделанный с точки зрения редакторов переизданий 1960-80-х. К слову, я не раз сталкивался, когда авторский смысл произведений XIX века, непереиздававшихся первые 40-50 лет лет после Октябрьской революции, после переработки оригинального текста советскими редакторами заметно искажался. И последнее. Какое отношение &quot;про судить какое произведение хуже или лучше&quot; имеет ко мне - не пойму. Я как раз за то, чтобы разместить в ВТ всё изданное за последние 400-500 лет с оговорками лишь на законодательство об авторских правах) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 23:05, 25 июня 2026 (UTC)
::::::*:* Я редко встречал «итти» и «чорт» в СО. Как я выше писал, у текстов тех лет орфография идентична современной, за редким исключением с единичными словами. Абсурдно помечать всю основную массу с современной орфографией как «устаревшая орфография».&lt;br&gt; Современные издания — тоже «устаревшая орфография». Например, [[Удольфские тайны (Радклиф; Гей)/Том 2|тут]] в издании 1993 года есть слово «кофем» («кофе» несклоняется). Что-то пишут о проекте поправок в правописание: [https://school-bit.ru/novosti/tpost/eo7tpp9eb1-reforma-russkogo-yazika-poslednie-novost] [https://gramota.ru/journal/novosti-i-sobytiya/akademos-zafiksiroval-novye-normy-napisaniya-populyarnykh-slov]. Примут ещё что-то через год, пяток лет, язык сущность постоянно меняющаяся… соответственно, будем все страницы переименовывать в «УО», ага… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:15, 26 июня 2026 (UTC)
::::::*:*:Судя по всему, вы мало сталкивались с изданиями до 1956 года - если и читали созданное тогда, то сугубо в позднейших переизданиях, после 1960-го года. Что и немудрено: сканы периодики тех лет сравнительно недавно стали выкладывать массово, а непереиздававшаяся после советская литература 1920-1940 не так много кого интересует) я же её коллекционировать начал ещё в конце 1980-х, когда наша областная библиотека вдруг вздумала массово избавляться от книг означенного периода. Тогда же увлёкся литературой &quot;культа личности&quot;, вручную выписывая стихотворения из газет) Что касается &quot;кофем&quot;, так это наверняка всего лишь передача просторечной речи в диалоге) И как раз за последние 70 лет ничего в орфографии не поменялось - только в орфоэпии и в словоупотреблении (уходили устаревшие слова, появлялись новые). [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:35, 26 июня 2026 (UTC)
::::::*:*::См. выше мое предложение о возможном отказе от маркировки орфографий в названиях редакций. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 13:08, 26 июня 2026 (UTC)
:::::::я бы настойчиво рекомендовал пересмотреть выбранный маркер, так как УО - устоявшееся сокращение для умственной отсталости. ПО (пореформенная орфография) - тоже не праздник, так как загораживается программным обеспечением, но всё же чуть благозвучней.&lt;br&gt;что же касаемо вопроса &quot;а стоит ли вообще?&quot; - однозначно стоит. адок орфографии до [[:w:Орфография русского языка до 1956 года|1956 года]] совсем не ограничивается чортом и апострофами вместо твёрдых знаков, - разнобой творится даже в двух изданиях одного и того же года и издательства, как видно на примере двенадцати стульев, и оставлять такие тексты без дополнительных разъяснений о том, что до 1956 и после 1956 - это две совершенно разные песни, приходилось с нелёгким чувством.&lt;br&gt;NB: и если дело всё-таки дойдёт до закапывания в код, было бы крайне желательно, чтоб адреса вида /ВТ начали бы автоподтягиваться в &quot;другие версии&quot; без лишних скобочек и мусора перед &quot;ВТ&quot;, - так же, как сейчас подтягиваются /ДО.--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 13:14, 1 июля 2026 (UTC)
::::::::То, что вы называете «мусором», как раз и есть обозначения редакций. А для меня мусор — это именно орфографические маркеры (ДО/СО/УО/ВТ/ВТ:Ё, когда-то предлагался еще и ВТ:У — с ударениями). Так что «мы разные». Я считаю уже существующий зверинец орфографических вариантов переизбыточным и категорически против его дальнейшего расширения. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 14:19, 1 июля 2026 (UTC)
:::::::::{{gap}}я не считаю, что адрес страницы - именно то место, которое стоит загружать информацией о версиях текста свыше минимума, необходимого для различения имеющихся версий, - для детализации есть шаблон {{tl|отексте}}. поэтому обозначение редакции и является для меня &quot;мусорным&quot; в случаях, когда у нас есть пара ДО/ВТ и никаких других изданий на горизонте не предвидится.&lt;br&gt;{{gap}}конкретно ВТ же для меня это даже не орфографическая метка, а скорее caveat emptor - предупреждение, что текст бесплатно переводился в современную орфографию некоторым васей с невнятной квалификацией, и относиться к таким переложениям, включая и выполненные мною, стоит с осторожностью. (ВТ:Ё - вообще воплощение человеческой самонадеянности).&lt;br&gt;{{gap}}СО (хотя и абсолютно избыточный маркер) показывает, что источник - печатное издание, а значит васе за это уже платили деньги, а следовательно есть надежда и на какую-никакую подготовку, на корректуру, а чего доброго и на научную редактуру, в общем лучиков надежды в этом случае на порядок больше.&lt;br&gt;{{gap}}по большому счёту введение нового маркера в адрес и не нужно, достаточно новой переменной в {{tl|отексте}}, активирующей шаблон со ссылкой на вики и предупреждением о том, что трюки выполнены профессионалами и повторять эти апострофы на экзамене по русскому не стоит. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 15:24, 1 июля 2026 (UTC)
::::::::::Возвращаясь к нашим баранам, как бы Вы тогда разделили издания 1937 и 1989 года? Я уже согласен на /ред.1937 и /ред.1989 (то есть без пробела), коль уж никто не хочет предложенные мной /УО, /р1937, /℗1937. Как я понял, лично вас не надо убеждать, что издания 1918-1956 это большой и разнообразный пласт, игнорировать который нельзя. И не только из-за орфографических особенностей. Как видно на примере с &quot;Победителями недр&quot;, в переизданиях 1960+ (которые служат главным источником для СО-редакций) массово удаляли свидетельства &quot;культа личности&quot;, равно как на протяжении 60 лет в СССР избавлялись от любых упоминаний о Троцком в положительном ключе. Так, например, из книги очерков «[[Фронт (Рейснер)|Фронт]]» Ларисы Рейснер (1924) в позднейших изданиях удалили целую [[Фронт (Рейснер)/Свияжск|главу/часть]] и много чего ещё по мелочи. И теперь эти лакуны кочуют из одного современного издания в другое, потому что те почему-то перепечатывают цензурированные версии 1960+. И если кому-то вздумается разместить здесь СО-версию, она опять же будет сильно отличаться от оригинала 1924 года и не только орфографией. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:29, 2 июля 2026 (UTC)
:::::::::::{{indent|2}}для меня в этом вопросе высший приоритет - автосоздание исчерпывающего меню &quot;других версий&quot; просто по факту существования страницы, без какой-либо ручной работы. к хорошему слишком быстро и надёжно привыкаешь. но само существование маркера (СО) в ситуации, когда любой текст без орфографического тэга и так по умолчанию СО (оставляем сейчас в стороне момент с до/после 1956), - это очевидный костыль, неизящный кодинг, и по-хорошему эта тавтология должна быть исправлена.&lt;br&gt;{{indent|2}}поэтому мой идеальный вариант это адреса ../1937, ../1989, или ../ПСС 1989 (для различения изданий одного года), которые машина бы подтягивала в &quot;другие версии&quot; просто по признаку четырёх цифр подряд. (это возможно, конечно, только в ситуации, когда есть механизм запрета на создание меню других версий, который ботом можно было бы раскидать по страницам периодики). если это по каким-либо причинам не реализуемо, я согласен на скобочки: ../(1989) - этот вариант идеален уже чуть менее, но всё ещё. (квадратные скобки выглядели бы солидней, но потомки не скажут спасибо за принуждение к переключению раскладки). (СО) же после этого тихонечко без штурмовщины выводится из обихода. на ДО всё-таки слишком много держится, чтоб заменять его датой издания, а о предостерегающей функции ВТ я писал выше.&lt;br&gt;{{indent|2}}насчёт &quot;орфография тех лет идентична современной&quot; я в корне не согласен. то, что масштаб и количество изменений меркнут на фоне реформы 1918, не значит, что ими можно пренебречь. какой-нибудь внезапный никкель или галлерея будут попадаться регулярно и систематически, и для человека с неустоявшимся орфографическим понятием читать это всё равно что попить из свинцового водопровода. да, этих различий недостаточно для введения нового тэга или нагромождения версий ВТ, но предупреждающий шаблон должен быть на каждой такой странице просто из соображений человеколюбия.--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:41, 2 июля 2026 (UTC)
::::::::::::Просто '''/год''' - тоже хорошо!) Сейчас такая формулировка используется для годовых &quot;подшивок&quot; периодики и ничто не мешает использовать её также и для авторских произведений: ''Название (Автор)/Год источника''. Да, бывали совпадения, когда в один год выходили и журнальное, и первое книжное издание (например, в случае с романом Александра Грина &quot;Золотая цепь&quot;, который в 1925 году был опубликован в №№8-11 &quot;Нового мира&quot; и параллельно выпущен издательством &quot;Пролетарий&quot;). Может для таких случаев не мудрить с бесчисленными сокращениями типа ВЕ, ВС, РВ и пр., а предусмотреть единые маркеры: 1925Ж (журнальный) и 1925К (книжный)? А слитно ли, через дефис, большой или маленькой буквой - это уже мелочи. К тому же шансов, что кто-то раздобудет для размещения в ВТ оба варианта одного года не так уж много)) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 19:59, 2 июля 2026 (UTC)
:::::::::::::Этот способ имеет ограниченную пригодность т.к. 1) возможны две и более публикации за один год; 2) возможны публикации с неизвестным годом; 3) название подстраницы из 4 цифр — не обязательно год (а если год, не обязательно публикации). Следует избегать решений, которые сами создают проблему. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 23:54, 4 июля 2026 (UTC)
::::::::::Полностью согласен с тем, что все маркировки орфографии следует держать внутри шаблона {{tl|отексте}}, а не выносить их в названия страниц. Но для этого нужен универсальный маркер редакций, о котором мы так и не смогли договориться. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 23:57, 4 июля 2026 (UTC)
::::* &gt; ''Может внести изменения в руководство, что пометка об орфографии текста ставится только если есть варианты в разных орфографиях?''&lt;br&gt; Давайте внесём это дополнение. Раз уж отказаться от пометок нельзя по технической причине (необходимость разведения конфликта одинаковых названий у разных редакций). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:09, 2 июля 2026 (UTC)
::::*:Как предлагается это делать? В текущей реализации пометки орфографии — единственный способ указания на то, что мы имеем дело с редакцией, а не произвольной подстраницей. Чтобы отказаться от маркеров орфографии, нужно ввести какие-то другие маркеры (чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно сперва купить что-нибудь ненужное, а у нас денег нет). Итого, пока не принято решение об альтернативных маркерах, ничего никуда внести не получится. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 23:38, 4 июля 2026 (UTC)

== Разделение текстов на веб-страницы по главам и экспорт в файл ==
{{перенесено с|#Тексты с орфографией 1918—1956}}
Не понимаю, кто вообще читает большие повести/романы разбитые на страницы по главам. Их неудобно экспортировать в файл, сама функция багованная… Если ещё и заглавия глав/частей из текста удалены, при экспорте всё склеивается в одну кашу без разделения на главы… Вообще как читать большие произведения с настольного ПК, а не с электронной читалки или хотя бы со смартфона/планшета… тоже мне не понятно. Проще на другом сайте книгу целиком в файле скачать,  или аудиокнигу… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:47, 24 июня 2026 (UTC)
:Кому вообще нужны отдельные ВТ-статьи по каждому стихотворению и рассказику плюс отдельно варианты орфографии, когда можно всё собрание сочинений условного Толстого выложить одним файлом, объединив все 90 томов вместе! Очень удобно))) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:59, 25 июня 2026 (UTC)
:* Речь об отдельных произведениях. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:02, 25 июня 2026 (UTC)
: Механизмы включения позволяют собирать одну страницу из нескольких. Если формализовать такой способ через правила, то можно делать как страницы с отдельными главами, так и страницы целиком, кому как удобнее читать --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 09:55, 25 июня 2026 (UTC)
:* [[ВТ:КУ#Губернатор (Андреев)/Весь текст]] - теме более 3 лет. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:07, 25 июня 2026 (UTC)
::Большие произведения могут не отображаться целиком, если они превышают какой-то предел, поэтому не только ПСС Толстого не получится сделать, но, возможно, не всегда отобразится даже один том целиком. И предел этот ограничивается ещё бошьше количеством включённых шаблонов в тексте; а их порой бывает немало.
::В принципе, есть ещё возможность создать компиляцию из нужных страниц перед экспортом. Но в экспортированной версии будет много лишнего: те же шапки, кажется. Я давно не проверял.
::В целом я считаю, что полные версии произведений или сборников (и даже номеров журналов!) можно делать, если они не превышают предела по размерам страницы. Конечно, при условии, что текст не дублируется, а включается из глав, например, а если есть индекс, то ещё проще. Это чтобы замеченные опечатки исправлять за один раз в одном месте, а не отлавливать во всех местах. Кажется, публикация полных текстов в дополнение к частям практикуется во фразцузской Викитеке, но в английской, вроде, запрещается. Наличие произведения, разделённого на главы, тоже удобно: большие произведения читаются не в один присест, и найти место, где остановился, на бесконечной странице может быть непросто. То же относится к отдельным стихотворениям или рассказам. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:05, 25 июня 2026 (UTC)
::* Шапки исключаются из экспорта.&lt;br&gt; &gt; ''найти место, где остановился, на бесконечной странице может быть непросто.''&lt;br&gt; Запоминание позиции в файле книги есть во всех эл. читалках, читалках-приложениях для гаджетов, и на ПК в приложениях для epub, fb2, pdf. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:26, 26 июня 2026 (UTC)
::*:Одностраничные тексты удобнее в читалках, многостраничные — в браузере. Эта музыка будет вечной © )) — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 12:38, 26 июня 2026 (UTC)
::*:* Наоборот.) Зачем городить в читалку одну страницу, которую можно прочесть с браузера. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:44, 26 июня 2026 (UTC)
::*:*:Если эта страница — целый роман или, условно говоря, лонгрид, то читалка запомнит, где остановился, а браузер — нет. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 09:47, 27 июня 2026 (UTC)
::*:*:* Под одностраничными я имею ввиду те, что занимают одну страницу окна браузера. Многостраничные для браузера читалка разбивает на страницы по размерам своего окна; к примеру, в среднем, однофайловые романы, которые я читаю. на эл.читалке делятся в среднем на ~600 страниц. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:37, 27 июня 2026 (UTC)
::*:*:*:А, ну мы в разных значениях используем эти слова. Я имею в виду под одностраничными произведения любого размера (но в частности, большого), размещённые в Викитеке на одной веб-странице, а под многостраничными — большие произведения, размещённые на нескольких страницах, обычно на подстраницах, по главам или частям. В первом случае, помнится, при экспорте в читалку текст в ней не разбивается на главы (не формируется внутреннее оглавление). По крайней мере, раньше было так. Во втором — не всегда корректно составляется экспортный файл. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:12, 27 июня 2026 (UTC)
::*:*:*:* Оглавление вроде и не должно экспортироваться. Его генерируют читалки по html-тегам h в удобном для читателя формате. Это ещё одна беда экспорта, которая возникает из-за удаления заголовков (т. е. html-тегов h) при разнесении глав произведения на отдельные веб-страницы. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:41, 27 июня 2026 (UTC)
::*:*:*:*:Я помню, что наоборот. В читалке в книгах должно быть внутреннее оглавление, которые вызывается нажатием на соответствующую кнопку интерфейса читалки. При экспорте целого большого текста оглавление в читалке не формируется: весь текст остаётся под единственным пунктом оглавления (хотя в большом тексте есть правильно отформатированные заголовки разных уровней). А при экспорте текста, разбитого на главы по подстраницам, оглавление формировалось корректно, то есть навигация по главам возможна через оглавление читалки (а не посредством ссылок на отдельной странице книги). [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 09:35, 28 июня 2026 (UTC)
::*:*:*:*:* Вы правы.&lt;br&gt; Оказывается, оглавление создаётся вики-расширением экспорта и размещается внутри экспортированного файла ''epub'', в файлах ''nav.xhtml'' и ''toc.ncx''. Видимо, читалки отображают его, без самостоятельной генерации.&lt;br&gt; Я проверил на читалках: на ПК в FBReader, на Android в Librera, на эл.читалке OnyxBoox со старым Android 4 в OReader (мод. Alreader под эл.читалку).&lt;br&gt; Результат:&lt;br&gt; а) Текст с главами (теги h) на одной веб-странице ([[Удольфские тайны (Радклиф; Гей)/Том 2]]). → В читалках, в оглавлениях ссылка только на «Удольфские тайны». Это тоже странно, поскольку на данный момент на веб-странице нет такого названия, есть только название страницы со скобками и слэшем, и в тексте есть тег h2: &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;== Удольфские тайны &lt;br&gt;Том 2 ==&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Не верится, что в вики-движке учитывают наше правило названий страниц и фильтруют всё после скобок, или всё после &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;br&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; в тегах h2…&lt;br&gt; б) Главы на подстраницах ([[Древняя высшая магия. Теория и практические формулы (Пиобб; Антошевский)]]). → В epub создалось оглавление. Похоже при экспорте оглавление создаётся из ссылок с текстом на подстраницы с базовой страницы. Поскольку в оглавлении оказалось «Глава III. Ангелы, гении, ду́хи, демоны» как на базовой странице, с «Глава III.» и ударением, чего нет на подстраницах. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:07, 29 июня 2026 (UTC)
* Кстати, обнаружилась серьёзная проблема экспорта в файл epub: на читалках не работают таблицы. Поэтому поломаны таблицы и шаблоны их основе: оглавления с {{t|Dotted TOC}}, фигурные скобки {{t|lbrace}}/{{t|rbrace}} и др. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:10, 29 июня 2026 (UTC)

== Ёфикация мягкая ==
Знаю, что если исходный текст (в источнике) не ёфицирован, то от себя проставлять буквы «ё» не полагается, но что в принципе ёфикация может быть проведена, для чего есть добавка &lt;code&gt;(ВТ:Ё)&lt;/code&gt; к названиям страниц. Мне нравятся ёфицированные тексты, и сейчас я работаю с индексом [[Цусима (Новиков-Прибой)|Цусимы]], где пользуюсь шаблоном {{ш|ё}}, благодаря чему текст получается, как в книге. А как лучше оформить ещё и ёфицированный вариант, чтобы его было хорошо видно? Создать для него параллельные страницы оглавлений с подстраницами частей? А будут ли «ё» отображаться на подстраницах с названиями «&lt;code&gt;название (ВТ:Ё)/книга/часть&lt;/code&gt;» или надо, чтобы названия были по схеме «&lt;code&gt;название/книга/часть (ВТ:Ё)&lt;/code&gt;»? Про &lt;code&gt;/ДО&lt;/code&gt; и &lt;code&gt;/ВТ&lt;/code&gt; в Справке упомянуто, а про &lt;code&gt;(ВТ:Ё)&lt;/code&gt; — нет. Или это будет так сложно, что не стоит возиться с ёфикацией? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:27, 22 июня 2026 (UTC)
* Стоит ли… я бы не стал — вычитывается СО 1963 года по скану, большое произведение, много возни, время можно потратить с большей пользой.&lt;br&gt; Схема `название (ВТ:Ё)` не используется. Метка орфографии ставится после слэша, на 2-м уровне, или в самом конце. Лучше будет по схеме: `название/ВТ:Ё/часть`, кмк. Шаблон основан на {{t|ЕЁ}}, который поддерживает 3 схемы. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:04, 22 июня 2026 (UTC)
:* Спасибо. Проверил схему на [[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Вместо предисловия|готовой странице]] — работает. Как использовать {{ш|ЕЁ}}, не понял: там очень краткое описание, как будто для самого автора шаблона, без примеров. По ходу ещё решу, как дальше действовать с ёфикацией: продолжать или бросать. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:40, 22 июня 2026 (UTC)

== Сообщения, заявления и новости ТАСС ==
Пока что ВТ-статей, подпадающих под такие определения, не очень большое количество, поэтому хотелось бы договориться о критериях и общих требованиях. Притом, что понадобятся переименования. Начну с того, что сообщения ТАСС в целом печатались слово в слово во всех центральных (а через день-два и в региональных) газетах, поэтому указывать в качестве источника в ВТ-заголовке следует не газеты, а непосредственно ТАСС; а так как возможны «тёзки» — с прибавлением даты без слов, для краткости ([[Бал-маскарад молодежи в Большом Кремлевском дворце/Правда 1954 №2]] → [[Бал-маскарад молодежи в Большом Кремлевском дворце (ТАСС 02.01.1954)]]. За дату, если в сообщении она специально не указана, принимать дату публикации в центральных газетах («Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Красная звезда» и т. д.). И последнее, но не менее важное: нужно разграничить непосредственно &quot;'''Сообщения ТАСС'''&quot; и, условно говоря, &quot;Новости ТАСС&quot;. Первые, нерегулярные, зачастую в печати под названием «[[Сообщение ТАСС от 2 сентября 1937 года|Сообщение ТАСС]]» так и фигурировали, либо имели аналогичный подзаголовок («[[Освобождение китайских граждан (Сообщение ТАСС от 2 января 1930 года)|Освобождение китайских граждан: Сообщение ТАСС]]»). Как правило, они были направлены «на весь мир», имели особо строгую, официозную  интонацию (но иногда и с толикой агитпроп-эмоций, как в «[[Сообщение ТАСС от 2 сентября 1937 года]]»), а также нередко носили форму декларации или резолюции: именно там появился оборот &quot;'''ТАСС уполномочен заявить'''&quot; («[[Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года]]»), который с 1941 года перекочевал в [[Заявление ТАСС от 16 марта 1976 года|Заявления ТАСС]], что делает по сути те и другие синонимами, без необходимости разделения в категориях. Что касается ВТ-заголовков, в «Сообщениях ТАСС» — как это уже показано выше — лучше ставить полную дату с месяцем в виде слова.

А вот что необходимо отделить по смыслу, так это сугубо '''новостные сообщения ТАСС''', которые печатались постоянно (в некоторых номерах газет их могло быть и с десяток и более) и всегда имели индивидуальные заголовки. В них, как правило, уже в самом начале указывались место сообщения, его дата и следом в скобках — (ТАСС): например, «[[Дело о взрыве на Рутченковском руднике]]» и «[[За новые успехи в мирном строительстве]]». Предлагаю для удобства им подобные выделить [[:Категория:Новости ТАСС]] (в качестве подкатегории  к [[:Категория:Сообщения ТАСС]], объединяющей первую группу). Спорные и промежуточные варианты можно обсудить тут. Как например, вчера переименованную «[[Арест группы врачей-вредителей (Хроника ТАСС)]]». [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:46, 16 июня 2026 (UTC)
* См. правило [[ВТ:НС]]. Издание и дата указывается не в скобках, а после слэша; дата в коротком формате, а не прописью. Указывается издание, а не «ТАСС», «сообщение ТАСС». Кстати, не имена собственные пишутся в скобках с маленькой буквы: [[Арест группы врачей-вредителей (Хроника ТАСС)]].&lt;br&gt; Текст в изданиях может различаться, быть сокр. или дополненным.&lt;br&gt; Название указывается как в издании. При омонимах или без заголовка, как в стихотворениях, страница называется самостоятельно, кратко по смыслу текста.&lt;br&gt; Ниже есть обсуждение об изменении правила по именованию новостных сообщений. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:27, 16 июня 2026 (UTC)
*:Я специально изучил вопрос о соообщениях ТАСС и ряд выводов как раз и сподвиг меня на эти предложения. Сообщения ТАСС именно что слово в слово перепечатывались в разных газетах и на это у меня набралось предостаточно примеров; исключения да, возможны, но они скорее из области эксцессов исполнителя) Указывать газету (ту же &quot;Правду&quot;) в качестве источника в ВТ-заголовке в данном случае нецелесообразно, так как в дальнейшем при размещении контента другой центральной газеты за это же число сообщения ТАСС будут дублироваться. И слэш, служащий для указание раздела в тексте и другой служебной информации, тут не работает. Это не собственный материал газет и их корреспондентов, а нечто спущенное сверху, как какой-нибудь закон или манифест. Именно то, что эти сообщения перепечатывались везде, делает ТАСС (а также его предшественников и правопреемников) по сути коллективным ВТ-автором, которого в виде исключения нужно указывать в скобках в случае имеющегося заголовка. В то же время непосредственно Сообщения и Заявления ТАСС — когда нет заголовка — надо размещать как '''Названия указов, законов''' и прочий официоз (в форме [[Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года]], ну или 03.03.1930, что для меня непринципиально), которые также перепечатывались практически во всех центральных и &quot;областных&quot; газетах без изменений. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 10:15, 16 июня 2026 (UTC)
*:* &gt; ''Сообщения ТАСС именно что слово в слово перепечатывались в разных газетах''&lt;br&gt; Навскидку, в приведённых вами примерах как минимум есть яркое оформление: [[Дело о взрыве на Рутченковском руднике]], [[Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года]]. В других изданиях было также?&lt;br&gt; Где можно посмотреть эталонные сообщения ТАСС, которые как вы говорите, «перепечатывались слово в слово»?&lt;br&gt; &gt; ''слэш, служащий для указание раздела в тексте и другой служебной информации, тут не работает.''&lt;br&gt; Слэш служит для указания издания, [[ВТ:Версии текстов]]. Это обусловлено сложностью программирования модуля редакций, визуальной понятностью для участников, и читателей в интернет, где длина заголовков страниц ограничена 40 символами. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:27, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:Сообщение ТАСС &quot;Дело о взрыве&quot; нашел также в &quot;Известиях&quot; от 28 июня 1928 года ([https://ibb.co/Fb6X1pSz ссылка]), притом более полное, чем в &quot;Труде&quot; - что вполне можно об'яснить &quot;недисциплинированностью&quot; 1920-х)) в 1930-е всё стало гораздо унифицированней. Вот три варианта публикации [[Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года|Сообщения ТАСС от 3 марта 1930 года]]: &quot;[https://yandex.ru/archive/catalog/d722350c-7bab-45f9-8a7b-36ecc9bf1eed/2?center=3260+3171 Правда]&quot;, &quot;[https://yandex.ru/archive/catalog/5d11efcf-2d0d-4b9a-b0fa-5fc82ca13f3e/2?center=735+1229]&quot; и &quot;[https://yandex.ru/archive/catalog/63ba787e-e6d3-4b39-9dd5-942c2a0b85dd/1?center=1675+914 Вечерняя Москва]&quot;. Максимум отсебятины тут - выделить что-что жирным шрифтом или добавить собственный заголовок. Сами тексты идентичны. А дальше будет ещё строже)) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 16:10, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:* Хорошие примеры. Видно что даже в этих 2 сообщениях навскидку редакции в разных изданиях могут отличаться. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:48, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:Слэш тогда можно использовать для ВТ-заголовков вроде [[Дело о взрыве на Рутченковском руднике (ТАСС)/28.06.1928]] (?) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 16:29, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:* По ссылке видно, что редакция в другом издании отличается. Тогда издание надо бы указать: [[Дело о взрыве на Рутченковском руднике (ТАСС)/Труд 28.06.1928]], возможно. Или без указания «ТАСС», поскольку это источник заметки, нужен ли он? Например, [https://yandex.ru/archive/catalog/5d11efcf-2d0d-4b9a-b0fa-5fc82ca13f3e/2?center=1786+453 тут] источником указан корреспондент, [https://yandex.ru/archive/catalog/5d11efcf-2d0d-4b9a-b0fa-5fc82ca13f3e/2?center=2484+2305 тут] корр. и телеграф, [https://yandex.ru/archive/catalog/5d11efcf-2d0d-4b9a-b0fa-5fc82ca13f3e/2?center=3904+5029 ниже] — корр. и ссылка на «бакинская газета сообщает», чем не «ТАСС сообщает»… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:02, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Это не просто источник, а фактически коллективный автор, повторюсь) У ТАСС не было собственных медийных платформ для публикаций сообщений (в отличие от собкоров газет и поэтому аналогия с &quot;бакинским корреспондентом&quot; ложна). Зато к его услугам были в обязательном порядке все советские СМИ (не считая районных, детских и ведомственных), включая радио и ТВ. Я ещё застал, как в программе &quot;Время&quot; в 80-е годы сообщения ТАСС зачитывались дикторами с каменными лицами)) Что касается телеграфа, в названии ТАСС - это скорее бренд, ведь сообщения могли впоследствии передавать не только по телеграфу. Ключевые слова в этой аббревиатуре - Советский Союз!) То есть не что-то местное, локальное, а всесоюзный, государственный уровень. Элита, голос власти)) Было еще АПН, но то работало главным образом на зарубежье, а советских читателей собкоры данного агентства в США и пр. стращали ужасами загнивающего капитализма) Но до тех статей, увы, срок авторских прав истечёт ой как не скоро!) И возвращаясь к началу вашего комментария, заголовок [[Дело о взрыве на Рутченковском руднике (ТАСС)/Труд 28.06.1928]] меня устраивает — для случаев разночтения, коль уж разницу типа выделения жирным шрифтои и т.п. кто-то считает сверхважным)) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 22:08, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:*:* Переименования: [[Освобождение китайских граждан/Сообщение ТАСС/02.01.1930]], [[О первом в мире полете человека в космическое пространство/Сообщение ТАСС/12.04.1961]] — это какая-то ересь. Если укажите ТАСС в скобках, как говорили выше, думаю никто возражать не будет, но не так. Переименовываю по правилу. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:03, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:*:*:Только название с газетой через слэш подразумевает редакционную статью или корреспонденцию анонимного собкора оказываемой газеты. &quot;Сообщение ТАСС&quot; является хотя бы составной частью названия, его подзаголовком. Но если двоеточия в ВТ-заголовках запрещены (через которые можно было бы дать подзаголовок &quot;Сообщение ТАСС&quot;)), тогда указываем ТАСС в скобках в обязательном порядке (статьи переименовал). От обычных новостных сообщений ТАСС тогда их отделяем путём категоризации: [[:Категория:Сообщения и заявления ТАСС]] и [[:Категория:Новости ТАСС]] (и скорее всего с дополнительным подразделением по годам).  [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 09:50, 18 июня 2026 (UTC)
*:В качестве доказательства, на любой из уже размещенных в ВТ любого рода сообщений ТАСС, обычно здесь позаимствованных из &quot;Правды&quot;, могу продемонстрировать еще как минимум 2-3 публикации из других газет, как-то &quot;Вечерняя Москва&quot; или &quot;Известия&quot;. Для сравнения на предмет полного совпадения. Особенно, что касается 1930-50-х гг. - легче с прямыми ссылками. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 11:16, 16 июня 2026 (UTC)
*:* Да, сложные предложения надо обосновывать ссылками. Есть ли там сканы чтобы сравнить? Нет ли значимой разницы в оформлении? А то некоторые участники принципиальны… Ввиду чего есть суффикс «(ВТ-Ё)», для тех кто создаёт отдельные страницы с буквой «ё»… Большое число страниц БСЭ1 вычитано в двух редакция с указанием разницы в одно слово или цифру…&lt;br&gt; Такие страницы можно назвать универсальным названием, в скобках вместо автора указав «(ТАСС)» без всяких «Сообщение ТАСС». А в шапке указать издания где публиковалось, с номерами/страницами. Дублирующиеся страницы удалить, можно оставить перенаправления, если на страницы были ссылки из оглавлений выпусков газеты и т. п. ...В общем, рядовая ситуация, без надобности вводить какие-то правила. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:34, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:&quot;Сообщение ТАСС&quot;, &quot;Заявление ТАСС&quot; - это не чья-то выдумка, а официальные названия из первоисточников, поэтому надо их так и называть в соответствующих ВТ-заголовках. Разве что с датами уточнить: допустим, через слэш, если это так уж принципиально. Ё в газетах и тогда использовалось редко плюс твердый знак постоянно заменялся на апостроф - может кому-то захочется озадачиться ещё и Ъ-версиями?)) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 17:19, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:* Что если издание не ежедневное, или позднее напечатали, а страница названа с фиксированной датой: «Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года»?&lt;br&gt; По ссылкам выше, в [[Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года]] в «Правда» и в «Известия» заголовок: «Сообщение ТАСС». А в «Вечерняя Москва» заголовок «О концессии „Лена Гопьдфильдс“», в тексте указано «заявление ТАСС» без всяких «сообщений ТАСС». Как предлагаете назвать страницу? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:51, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Единственной ежедневной большую часть советского времени (с 1948 года абсолютно: 365/366 номеров в год; до этого 350-360) была газета &quot;Правда&quot;. На неё главный и вполне доступный ныне ориентир. Остальные центральные газеты, а также региональные вроде &quot;Вечерней Москвы&quot;, не выходили по понедельникам. Но в тот день наверняка с &quot;Сообщениями ТАСС&quot; могли и повременить)) Но если дата особо указана, её безусловно и нужно брать за основу. Хотя мне пока такие не попадались - только в новостных сообщениях. Что касается того, какое из сообщений про &quot;Гольдфильдс&quot; выбрать? Конечно &quot;Правды&quot; или &quot;Известий&quot; - так как &quot;Вечёрка&quot; является региональной. Но в шапке можно и нужно дать дополнительную информацию) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 20:43, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:*:* В день может быть 100500 «сообщений ТАСС», как я понял, по примеру навскидку тройки газет выше. Поэтому необходимы иные названия вместо подобного: [[Сообщение ТАСС/02.09.1937]].{{pb}}&gt; ''Что касается того, какое из сообщений про «Гольдфильдс» выбрать? Конечно «Правды» или «Известий» — так как «Вечёрка» является региональной.''&lt;br&gt; Для неспециалиста это абсолютно непонятно и неочевидно. Региональные, центральные, периодичность выпусков… особенность &quot;Правды&quot;... Участники вычитывают что им нравится, не смотря на другие издания, и не зная и игнорируя какие-то умные списки.{{pb}}Ниже есть сложное обсуждение правила для названий газетных страниц. Хорошо бы объединить с вашим виденьем и подвести итог. Пока есть действующее правило и разногласия. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:19, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:*:*:&quot;Сообщений и заявлений ТАСС&quot; не было &quot;100500 в день&quot; - они даже не каждую неделю появлялись: нужно всё-таки отличать их от Новостей ТАСС, о чём я уже писал в самом начале темы. Что касается большей описательности ВТ-заголовков при отсутствии их в статье-источнике, к общему знаменателю привести всё это невозможно - поэтому лучше давать расшифровки на отдельной странице с перечнем, как я уже предлагал. Есть единичный пример, как статья [[Сообщение ТАСС о государственном флаге России]], но там за её источник взят какой-то ненадежный сайт, а в сканах газет за тот самый период, включая всего за год до того появившуюся &quot;Российскую газету&quot;, я пока ничего похожего не нашел. Но это был уже период после ГКЧП, начался распад СССР и ТАСС авторитет свой совершенно утратило. К тому же ТАСС с 1988 года выпускало собственный еженедельник &quot;Эхо планеты&quot;, смотреть надо бы там, но сканов в наличии нет.
*:*:*:*:Пока что темой советских газет интересуюсь только я да коллега Butko, поэтому о критериях договориться сравнительно легче. Моей целью было избежать дублирования ВТ-текстов, но, как я уже понял, нынешняя политика Викитеки не возбраняет даже минимальных отличий при создании отдельных статей для вариантов - в том числе в форматировании текстов (как то курсив, разбивка, капс и пр.) - поэтому настаивать на своём видении смысла не вижу. Будем считать, что договорились про ТАСС в скобках, а безымянные &quot;Сообщения-Заявления ТАСС&quot; оставляем как было, правда, опять же с возможностью допвариантов из разных газет (первоначальный &quot;безгазетный&quot; можно и переименовать потом, если кому-то сильно приспичит выложить &quot;близнеца&quot; из другого источника). [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:23, 18 июня 2026 (UTC)
*:*:*:В перспективе  неплохо бы сделать отдельную страницу для хронологического перечня Сообщений и Заявлений ТАСС с краткой расшифровкой содержания, где это не следует прямо из заголовков. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 22:21, 16 июня 2026 (UTC)

== Как быть с современными графоманами? ==
Правила ВТ дозволяют публиковаться современным авторам по лицензии Creative Commons, если их произведения ранее выходили в книжном виде. Но как быть с явными графоманами, которым денег с пенсии не жалко, лишь бы издаться за свой счет тиражом в 10 экземпляров, хоть в шарашкиной конторе, благо, при нынешних технологиях это давно не проблема. Яркий пример — некто [[Автор:Николай Александрович Ивлеев|Николай Ивлеев]], член &quot;Межгалактического союза писателей&quot;, лауреат самопальных премий, возомнивший себя единственным последователем Пушкина и т.п. и т.д. Он уже и в викицитатнике себя [https://ru.wikiquote.org/wiki/%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D0%B0%D0%B9_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87_%D0%98%D0%B2%D0%BB%D0%B5%D0%B5%D0%B2 процитировал], а недавно решил облагодетельствовать своим &quot;творчеством&quot; и Викитеку. Вроде бы клинический случай, а ничего поделать нельзя. Или можно? [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 19:11, 9 июня 2026 (UTC)

:На мой взгляд, он пишет не хуже многих «официально признанных» поэтов. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 19:44, 9 июня 2026 (UTC)
::@[[Участник:Monedula|Monedula]], если я правильно понимаю, вопрос в первую очередь не про качество, а про критерии годности текстов для размещения в Викитеке. У меня готового ответа нет. По моим представлениям, чтобы считался изданным, текст должен ловиться в каталогах библиотек, раз уж Викитека является библиотекой.
::Потому что просто напечататься действительно легко; вероятно, ISBN получить тоже не большая пробема, не знаю. По указанному в Викицитатнике ISBN ни findbook.ru, ни Яндекс ничего не нашли. Дальше искать не буду. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:39, 9 июня 2026 (UTC)
:::@[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]], получить книжный номер сейчас всего лишь вопрос денег. Так издательство Российского союза писателей, выпускающее в том числе авторов stihi.ru (мне на сайте предложили сделать книжку &quot;Избранное&quot; тиражом в 100 экземпляров за 10 тысяч р.), за ISBN требует отдельно 3500р. Поэтому надо решать: по большому счёту, я бы ныне живущих в авторы ВТ даже с Creative Commons не пущал - пусть хотя бы лет 10 отлежатся после смерти, а там видно будет, нужно ли их творчество кому-то кроме их самих) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 22:26, 9 июня 2026 (UTC)
::::''я бы ныне живущих в авторы ВТ даже с Creative Commons не пущал - пусть хотя бы лет 10 отлежатся после смерти'' - такой подход, на мой взгляд, будет обеднять Викитеку. И так ограничений в 70 лет по авторским правам хватает. --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 13:55, 10 июня 2026 (UTC)
:* Согласен. Я поэзией не интересуюсь, но пара о женщинах очень зашли. Смысл, слог, современно. Другие темы… дело вкуса.&lt;br&gt; «Межгалактический союз» — худож. название, вроде Зелёной лампы Пушкина, Золотого глобуса или псевдонимов. Не имеет значения, это не научный АИ для Википедии.&lt;br&gt; Формальные критерии соблюдены. Есть бумажное издание с редактурой, + ISBN, который есть не у каждой книги более крупных издательств. Кстати, множество антикварных книг печатались в типографиях без редакции, [[Дуэль Шереметева с Завадовским (Шубинский)|навскидку]].&lt;br&gt; Участник добросовестный, но не знаком с правилами проектов. Если нарушает в Викицитатнике — удалите/исправьте. Я тут несколько десятков страниц удалил/переименовал, пока он с основами разобрался. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 03:17, 10 июня 2026 (UTC)
:*:Я в поэзии как раз разбираюсь, но речь тут не о качестве ея у сабжа) очевидно, что для размещения в ВТ художественная ценность произведения не является необходимым критерием: главнейшая задача проекта в моём понимании - перенести сюда в текстовом режиме содержимое печатных изданий давнего прошлого (многие и многие из которых больше не переиздавались ни разу). Что касается авторов XXI века, к их услугам и так есть общедоступные онлайн-платформы вроде stihi.ru (где уже почти миллион пиитов накопилось) - делись своим творчеством не хочу) Если ж кому-то этого маловато и хочется подарить собственную книжку родственникам и друзьям, тому достаточно обратиться в онлайн-издательство и там за N-ую сумму, напечатают почти что угодно, хоть в мягкой, хоть в твёрдой обложке, и ISBN в придачу прилепят (за отдельную плату). Правда, тот почему-то не будет находиться в поисковиках, но кого это волнует - видимость с формальностью соблюдены) Однако есть небольшая - пока что - когорта авторов, которым и этого мало. Будучи в весьма почтенном возрасте, Н. Ивлеев и иже с ним не надеются, что их творчество будет кормить потомков хотя бы лет 70 - им главное очередной раз успеть потешить собственное самолюбие. И тут подвернулась Викитека с её сонмом разновеликих авторов прошлого... [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:57, 10 июня 2026 (UTC)
:*:* &gt; ''Что касается авторов XXI века, к их услугам и так есть общедоступные онлайн-платформы вроде stihi.ru''&lt;br&gt; Есть ли  у текстов другие варианты публикаций для Викитеки не важно. Здесь есть множество текстов которых нет больше нигде, они отсканированы и вычитаны не библиотеками. Какие-то сайты могут удалять тексты, или сами быть удалены; в этом и польза Викитеки как высоконадежного репозитория текстов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 06:18, 11 июня 2026 (UTC)
:*:@[[Участник:Vladis13|Vladis13]]: 『''Формальные критерии соблюдены. Есть бумажное издание с редактурой, + ISBN''』
:*:В том-то и дело, что ISBN в поиске не ловится, то есть его как бы и нет!
:*:Я постараюсь отрешиться от личных предпочтений. Конечно, можно принять критерии вроде ''минимум десять лет после смерти'' или ещё что-нибудь. Но, скажем, есть такой ныне живущий писатель-фантаст [[w:Доктороу, Кори|Кори Доктороу]], который достаточно известен и публикуется под Creative Commons. Такой критерий его отсёк бы (незаслуженно, на мой взгляд); хотя он пишет по-английски и оформить переводы его произведений участником Викитеки проблемы не представит, но я говорю в принципе: если был бы известный русскоязычный писатель, решивший публиковаться под совместимой с Викитекой лицензией.
:*:Можно также принять критерий про ISBN, поставив условием, чтобы он был живым, то есть ловился в поисковиках; но я не удивлюсь, если окажется, что те же издательства, которые предлагают фиктивный ISBN за 3500 рублей, предложат «живой» ISBN, к примеру, за 8500, и что делать тогда? Не знаю, насколько может быть полезным критерий наличия книги в каталогах библиотек (каких именно? Областных как минимум?). Может, платная услуга добавления туда тоже существует? Если да, то окажется, что мы просто вводим имущественный ценз.
:*:Ну, а субъективно, конечно, хочется, чтобы был заслон перед потенциальным засильем современных авторов. Хотя, если взять авторов XIX и начала XX века, размещаемых здесь под PD-RusEmpire, то по качеству среди их произведений попадаются очень слабые... И с какой стати дискриминировать ныне живущих? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 13:05, 10 июня 2026 (UTC)
:*::Современные авторы сами могут о себе позаботиться, в отличие от давно умерших — как ставших классиками, так и канувших в Лету, включая бездарей и графоманов. Кстати, в отношении рифмоплётного &quot;шлака&quot; прошлых веков есть хотя бы чисто исторический интерес)) Но общее его число в тысячи раз меньше, чем сейчас — просто физически: потому что желающих что-либо сочинять и печататься было несопоставимо меньшее число) Поэтому к чему допускать в Викитеку нынешних поэтов-прозаиков — не пойму! Сейчас ведь полно других онлайн-площадок, чтобы заявить о себе и предложить свои произведения! Как совершенно бесплатно (для читателя), так и с потенциальной возможностью подзаработать на творчестве. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 13:42, 10 июня 2026 (UTC)
:*::* Не, в Викитеке нет цензуры для авторов по возрасту, нации и прочему. Есть сортировка (по языкам) и фильтровка неформата: нарушение закона (АП, ФСЭМ), сырые тексты, мусор и дикость (не публиковавшиеся в печати или оф.госсайтах). Причем сырость допустима для непубликовавшихся переводов, сделанных участниками.&lt;br&gt; Вкус участников — их личное дело. Не нравится Библия, Гомер, Пушкин, Ленин, Путин, Трамп… поскольку им было «главное очередной раз успеть потешить собственное самолюбие»… ну ок. Но личные вкусы не могут быть критерием для удаления.{{pb}}&gt; ''Кстати, в отношении рифмоплётного «шлака» прошлых веков есть хотя бы чисто исторический интерес)) Но общее его число в тысячи раз меньше, чем сейчас''&lt;br&gt; Наоборот. Викитеке забита никому не интересными старыми текстами, а современных авторов единицы. Вот даже тут, прикиньте сколько минут интереса у вас вызвали старые тексты, а сколько Ивлеев.😉 [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 05:12, 11 июня 2026 (UTC)
:*::*:Наоборот) Взять stihi.ru, так там только число авторов всех мастей и степени дарования в полтора раза больше, чем общее количество выложенных текстов в ВТ (и сколько из них необработанных - индексов и импорта из lib.ru - большой вопрос). Ивлеев начал размещать свое творчество как раз на stihi.ru, потом уже приспичило издаться за свой счёт книжками и т п. и т. д., ну да бог с ним) Старыми текстами вообще мало кто интересуется (и что касается меня, то я им посвящаю далеко не минуты, а бывает, что и дни напролёт, когда роюсь в сканах периодики и книг) -  это чисто дело энтузиастов и Викитека предназначена в первейшую голову для &quot;стародела&quot; и для тех, кто им интересуется в принципе (или по роду профессиональной деятельности), и жаждет выкладывать его в широкий доступ, ничего не требуя взамен. Для тех же, кому важен и интересен лишь он любимый, полно других ресурсов, не менее надежных и устойчивых, чем ВТ. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:49, 11 июня 2026 (UTC)
:*:* &gt; ''В том-то и дело, что ISBN в поиске не ловится, то есть его как бы и нет!''&lt;br&gt; Есть: [https://www.google.com/search?q=ISBN+978-5-00143-257-9+-wikisource+-vk.com], [https://www.google.com/search?q=ISBN+978-5-6046915-0-2+-wikisource+-vk.com], и соответствуют книгам. Тогда как почти у всех книг с ISBN, которые я видел тут и в Википедии, они поддельные, по ним не только сама книга не находится, но по одному номеру находится россыпь посторонних книг разных издательств. ''«ISBN — уникальный номер книжного издания, который работает как паспорт для отдельной книги или формата издания»'', — увы, это кабинетное творчество, за подделками никто не следит. Поэтому я их давно не использую и не указываю. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:14, 11 июня 2026 (UTC)
:*:* &gt; ''Ну, а субъективно, конечно, хочется, чтобы был заслон перед потенциальным засильем современных авторов.''&lt;br&gt; Зачем заслон? Обороняться не от кого, 1-2 автора &lt;s&gt;в год&lt;/s&gt; за 6 лет. Раньше викитекари даже рассылали письма авторам, упрашивая публиковаться тут. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 06:37, 11 июня 2026 (UTC)
:*:*:Напрашивается аналогия с фильмом &quot;Гараж&quot;, где по первости с записью в гаражный кооператив тоже шло туго и потому принимали людей &quot;с улицы&quot;))) Но в ВТ для первоначальной массы и без того навалом текстов, импортированных из lib.ru, причём за 20 лет доведено до ума лишь полпроцента с натяжкой. А оттого, что сейчас Викитека пополняется не так чтобы активно, её ж не закроют?)) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 10:18, 11 июня 2026 (UTC)
:*:*:* Не совсем так… Хронология такова, что с расходом того поколения участников, с конца 2010-х годов приглашений никто не шлёт, авторы приходят только сами. До 2022 года тексты импортировали вручную, поэтому они проверялись тщательней, но не везде, есть много импортированной вручную копипасты с утерей оформления. В 2022 я сделал импорт с az.lib.ru, да, вряд ли там и 0.5 % текстов проверено за эти 4 года. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 07:50, 12 июня 2026 (UTC)
:*:*:* '''Поправка''': Взглянул на авторов в [[:К:Произведения, передача которых в Викитеку подтверждена]]. За последние 6 лет пришло около 2 авторов, считая Ивлеева. 😥 За 5 лет — только Ивлеев. К чему тогда эти гонения? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 07:50, 12 июня 2026 (UTC)
:*:*:*:Слишком уж очевидный графоман да еще и с ЧСВ. И ладно бы десятком произведений для знакомства ограничился, так он их сюда уже несколько сотен накидать успел. И конца и краю не видно. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 12:37, 12 июня 2026 (UTC)
:*:*:*::Мне в Викитеке попадаются всякие стихи, преимущественно опубликованные до 1917 года. По сравнению с некоторыми из них стихи обсуждаемого автора (на мой взгляд) не всегда проигрывают. Что же касается ЧСВ, то и оно [[Досуги и Пух и перья. Предисловие (Прутков)|не так редко встречается]]: «Я поэт, поэт даровитый! Я в этом убедился; убедился, читая других: если они поэты, так и я тож!..» И если мне лично произведения Пруткова нравятся больше, это тут не имеет значения. Раз произведения соответствуют правилам Викитеки, и автор готов их опубликовать под совместимой лицензией — пусть будут. Участник не нарушает правил и течения работы и постепенно осваивает технику и правила работы в Викитеке; что ещё надо? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:21, 12 июня 2026 (UTC)
:*:*:*:::Если Ивлеев тоже является коллективным псевдонимом и пародией на графомана, тогда ладно))) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:13, 13 июня 2026 (UTC)
:*:*:*::::Мне кажется, что наоборот: он скорее ''объект'' пародии Пруткова. Вероятно, в Викитеке уже есть произведения других объектов этой пародии из XIX века, просто я их не знаю поимённо. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 09:22, 13 июня 2026 (UTC)
:*:*:*::::* Мне не понятен введённый ТС и подхваченный участниками ярлык «посредственный графоман купивший ISBN» в отношении автора. Похоже на конкурентный чёрный пиар, учитывая слова ТС, что он тоже автор. Вкусы у всех разные, [[w:ВП:НЕТРИБУНА]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:35, 13 июня 2026 (UTC)
:*:*:*::::*:Никакой конкуренции) Делить нам с Ивлеевым нечего и хотя у у меня тоже хватает печатных публикаций, в том числе в региональных литературно-художественных альманахах (за участие  в которых не платил ни копейки), но пиарить себя тут не собираюсь в принципе.  Мне важнее мнение о творчестве в узком экспертном кругу, чем тиражирование себя любимого везде и повсюду) Если политика ВТ последнее дозволяет, будем считать тему закрытой. Спасибо всем за внимание! @[[Участник:Vladis13|Vladis13]], просьба высказаться в крайнем посте по авторскому праву. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 13:42, 13 июня 2026 (UTC)
:@[[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]]: ''возомнивший себя единственным последователем Пушкина'' — Нет, Пушкина он превзошёл длиной предложений. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:26, 9 июня 2026 (UTC)
::Скорее уж последователь графа Хвостова (и не единственный, увы). — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 23:34, 9 июня 2026 (UTC)
* Это всего лишь стихи, художественное произведение. Даже  если членство в Союзе писателей куплено, как и куплен ISBN, то автор, при его желании, беспрепятственно может размещать свои сочинения в ВТ. На мой взгляд ограничения не нужны для подобных случаев, так как правила ВТ соблюдены. ВТ всего лишь библиотека, пусть читатели сами оценивают как содержание, так и художественную ценность того или иного произведения. Что касается купли-продажи, так сейчас продается буквально всё, вопрос лишь цены. Например, кандидатские и докторские продаются.  Последнее  приводит к тому, что в ВП, отдельные статьи пишутся на основании антинаучной дичи, взятой от кандидатов и докторов. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:52, 11 июня 2026 (UTC)

== НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ ==
Экспериментирую в своих шаблонах-шапках с параметром НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ: добавляю ему по умолчанию значение параметра НАЗВАНИЕ, а по умолчанию срабатывает только при условии, что страница с таким названием существует. Пока, вроде, работает нормально — выявляет потенциальные страницы неоднозначностей, которые иногда являются перенаправлениями, что как бы приглашает их оформить как страницы неоднозначностей (или добавить к странице неоднозначностей ссылку на новый текст), и это, на мой взгляд, полезно. Может, стоит это добавить напрямую в шаблон {{ш|Отексте}}? Это не должно бы сильно «утяжелить» шаблон. Код в одном из шаблонов-шапок такой:

&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ|{{{4|{{#ifexist: {{{1}}} |{{{1}}} }} }}} }}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;

&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{1}}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; в данном случае первый неименованный параметр на месте НАЗВАНИЕ, а &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{4}}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; в данном шаблоне неименованный параметр — необязательная альтернатива параметру НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 19:21, 6 июня 2026 (UTC)
* В параметре указываются существующие страницы неоднозначностей. Неправильно делать так, что массово создадутся бесконтрольные ссылки на перенаправления на посторонние омонимы, или красные ссылки на несуществующие страницы. Лучше сделать категоризацию, добавляя в категорию текущую страницу. В категории сделать пояснение что это и что с этим делать. Назвать [[:К:Страницы, имеющие названия-омонимы, для которых можно сделать страницы неоднозначностей]]? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:24, 6 июня 2026 (UTC)
*:Красные ссылки на несуществующие страницы предложенный код не создаёт: он проверяет, есть ли страница с таким названием. Если есть — получается значение параметра НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ по умолчанию (синяя ссылка). Если нет — значение параметра остаётся пустым.
*:Вариант с категорией тоже приемлемый, потому что предназначен для более-менее активных участников, которые представляют, как это сделать. Правда, назвать категорию надо бы покороче; и как она сможет понять, является ли страница-омоним перенаправлением, произведением с неправильным названием (такое тоже случается — название без автора в скобках) или уже существующей страницей неоднозначностей? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:16, 6 июня 2026 (UTC)
*:* Шаблон «отексте» под капотом имеет скрипт на языке Lua, там возможности шире, а предложенный синтаксис для шаблонов неприменим.&lt;br&gt; Если добавлять функционал в «отексте», то лучше с определением несуществующих страниц.&lt;br&gt; Можно, при наличии страницы, предположительно, неоднозначностей, проверять есть ли в её викикоде [[:Категория:Многозначные термины]], если есть — это дизамбиг (страница неоднозначностей). Ещё надо обязательно проверять наличие обратной ссылки с дизамбига, иначе категоризовать незачем. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:41, 6 июня 2026 (UTC)
*:*:Что ж, пусть будет так, раз lua позволяет проверить все эти вещи. Но в «своих» шаблонах-шапках я всё-таки оставлю этот функционал: кажется, там он не вредит, а мне кажется удобным. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:12, 7 июня 2026 (UTC)
*:*:* Хм, каждая из 3 функций относится к ресурсоёмким — проверка существования страницы, проверка обратных ссылок, проверка на isRedirect. Последние два можно заменить парсингом текста целевой страницы. Игнорируя то, что обратная ссылка может быть редиректом (перенаправлением), но это даст много ошибок, вероятно. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 7 июня 2026 (UTC)
*:* Много биограф. текстов (критика, некрологи, мемуарные очерки) имеют названием имя персоны, с которого есть перенаправление на страницу автора этой персоны, например: [[В. В. Пупкин (Пупкин-младший)]] → перенаправление [[В. В. Пупкин]] → [[Автор:В. В. Пупкин]]. Создавать дизамбиг смысла нет, других текстов-омонимов очевидно не предвидится ввиду малоизвестности автора… перенаправление удалять тоже смысла нет, поэтому страница останется в категории… → Массой такого неубираемого будет забита категория, что отобьёт всякое желание кому-то ей заниматься. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 7 июня 2026 (UTC)
*:*:Ну, тогда отбой. Опять-таки, со «своими» шапками я надеюсь справиться сам, там относительно немного. И авторы более-менее известные. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 19:58, 7 июня 2026 (UTC)

== Обновление деятификатора ==

Обновил гаджет, теперь работает при вкл. кнопке «Синтаксис» в панели редактирования. Вроде глюков не наблюдаю, но если будет пишите. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:58, 5 июня 2026 (UTC)

== От Чехова до наших дней (Чуковский) ==
По сборнику есть несколько вопросов:

# Добавил сегодня ещё одну статью из сборника [[От Чехова до наших дней (Чуковский)|От Чехова до наших дней]] — {{2О|Б. Зайцев (Чуковский)|«Б. Зайцев»}}. А у нас уже [[Борис Зайцев (Чуковский)|была версия в СО]], из современного издания, но изданная по тексту того же третьего дореволюционного издания 1908 года, с которым я работаю. Отличается она наличием сноски, что Антон Крайний — псевдоним Зинаиды Гиппиус (интересно, это можно считать простым информационным материалом или тоже защищено АП?). Как правильнее поступить в этом случае — сделать перенаправление с [[Борис Зайцев (Чуковский)]] на [[Б. Зайцев (Чуковский)]]?
#Вообще, в [[Страница:От Чехова до наших дней (Чуковский, 1908).pdf/286|оглавлении сборника]] названия статей даются с инициалами, а в самом сборнике в начале каждой статьи — обычно с полным именем (без отчества). Конечно, в поле НАЗВАНИЕ лучше бы писать не как в оглавлении ({{ы|Б. Зайцев}}), а как в тексте книги (Борис Зайцев), и лучше бы так и называть страницы, но я это не сразу осознал, а теперь возни станет много с переименованиями.
#В оглавлении авторы идут по отдельности; тем не менее, статья про Скитальца включена в статью о Горьком, причём без подзаголовка даже; а статьи про Чулкова, Ардова, Рославлева и так далее в оглавлении идут отдельными строчками со страницами, а на деле все разбираются в статье «Третий сорт» (с подзаголовком с фамилиями авторов), а заголовка «Третий сорт» в оглавлении вообще нет! В статье про Горького я поставил якорь на Скитальца, но это нарушает автоматическое заполнение полей ПРЕДЫДУЩИЙ и СЛЕДУЮЩИЙ, причём они по-разному отображаются в ДО и СО; и даже если заполнять их вручную, то какое значение у них должно быть? Может, просто изменить оглавление — добавить «Третий сорт» со ссылкой и удалить ссылки упомянутых авторов? Тем более, что они там идут не совсем линейно. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:00, 4 июня 2026 (UTC)
* 1. [[Справка:Удаление страниц#Критерии быстрого удаления|Критерии быстрого удаления]] — дубликат. Оставьте один вариант. Лучше по скану, кмк, — будет аутентично, вложена работа в вычитку и без вопросов по АП.&lt;br&gt; 2. Лучше назвать как указано в заголовке текста. Оглавления и содержания — отдельная сущность, бывает там названия отличаются, например, из-за ограничения по длине.&lt;br&gt; 3. На [[М. Горький (Чуковский)]] используется шаблон-обёртка шаблона {{t|отексте}}, тогда как на [[М. Горький (Чуковский)/ДО]] — &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;pages header=4001&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Где-то ранее обсуждалось, что у «pages header=» есть глючные нюансы. Есть сочинения «Третий сорт» и «Горький», их на отдельные страницы; тогда как «Скиталец», «Чулков» и др. — это внутритекстовые ссылки (индекс). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:52, 4 июня 2026 (UTC)
*:По первым двум пунктам понятно, спасибо. По третьему:  в английской Викитеке попадался мне шаблон в индексах и в основном пространстве в таком духе: «Оглавление (нет в книге)», то есть добавлено вычитывающим. Кажется, видел такое же про номера страниц (как в «[[Книга сказок (Сологуб)|Книге сказок]]», в которой мы решили не добавлять их), где добавлены номера страниц, но в этом я не уверен, точно не помню. У нас такие шаблоны мне не встречались.
*:Значит, добавить в оглавление индекса и сборника «Третий сорт», а как пометить, что этого нет в оригинальном оглавлении? Или не помечать? И поставить после в скобках имена разбираемых авторов (вне ссылки и без ссылок, наверно)? А в тексте статьи в шаблоне лучше вынести их в подзаголовок, вероятно. Но в «Третьем сорте» это будет смотреться органично, а как оформить статью с Горьким/Скитальцем? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 18:10, 5 июня 2026 (UTC)
*:* Оформляйте как в источнике. Страница Горький; из содержания ссылка на абзац в котором поставить {{t|якорь}}. Также одна страница Третий сорт, ссылки из содержания и изпод заголовка на разделы. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:08, 5 июня 2026 (UTC)
*:* Там содержание дублируется несколько раз. Оно [[Страница:От Чехова до наших дней (Чуковский, 1908).pdf/286|есть в издании]], можно его трансклюзировать на страницу индекса и на базовую страницу основного ПИ. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:11, 5 июня 2026 (UTC)
*:*:Хорошо, так и попробую. Там, правда, будет сначала много возни с переименованием. А оглавление из индекса на базовую страницу трансклюзировать не стоит, кажется: из него потом не ловится ПРЕДЫДУЩИЙ и СЛЕДУЮЩИЙ при помощи ИЗСБОРНИКА. Что-то такое мне вспоминается из прошлого опыта. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 19:40, 5 июня 2026 (UTC)
*:*:* В ОГЛАВЛЕНИЕ надо указать [[Страница:От Чехова до наших дней (Чуковский, 1908).pdf/286|страницу]] со списком ссылок в ПИ Страница. Должно работать… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:03, 5 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Да, оглавление в индексе умещается на одной странице. Но оно в ДО. А если добавить СО, будут глюки в основном пространстве. Собственно, поэтому, чтобы не усложнять для себя, я делаю или так, как в этом случае — шаблон-шапка плюс страница сборника для СО и «голый» header для ДО — или отдельные страницы сборников для ДО и СО (в этом случае у меня ''иногда'' получается уговорить шаблон-шапку вести себя в обеих орфографиях, как надо). [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:35, 5 июня 2026 (UTC)

== Странное поведение шаблона {{tlp|right}} ==
Почему-то в пространстве «Страница» шаблон {{tlp|right}} не работает, то есть не выравнивает по правому краю, в основном же пространстве всё работает нормально. Ср., например: пометка «СТРАН.» выравнивается по правому краю в [[Умершие неестественной смертью и русалки (Зеленин)|основном пространстве]], но не выравнивается в пространстве [[Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/4|«Страница»]]. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 08:10, 4 июня 2026 (UTC)
* По ходу, подключаемые CSS (как шаблонов, так и индексов) вообще перестали работать в пространстве «Страница». — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 16:43, 4 июня 2026 (UTC)

:Шаблон {{ш|bc}}, похоже, тоже не работает в ПИ Страница:. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 19:29, 4 июня 2026 (UTC)
* [[phab:T428215]] [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:45, 4 июня 2026 (UTC)
:* {{ping|Vladis13}}, дополните, пожалуйста, свою заявку на Фабрикаторе, что проблема касается не только CSS шаблонов, но и CSS индексов. Например, очень заметно это здесь: в [[Русская поваренная книга (Макарова)/Отдел I#14|основном пространстве]] у таблицы, оформленной с помощью классов подключаемого индексного CSS, нет границы, а в '''предпросмотре''' [[Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/15|страницы]] она есть. Да, за ночь что-то произошло и теперь форматирование подключаемыми CSS не применяется '''только в предпросмотре''' страницы, вчера же оно не применялось и после сохранения страницы. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 06:25, 5 июня 2026 (UTC)
:** Дополнил. После сохранения по-прежнему не работает, ломается при сбросе кэша. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 07:13, 5 июня 2026 (UTC)
* Починили. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:22, 9 июня 2026 (UTC)
*: Да, я тоже заметил. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 17:47, 9 июня 2026 (UTC)

== Не работает предпросмотр в инструменте создания pagelist ==
А у меня одного не отображаются страницы в инструменты для создания pagelist? Вместо выбранной страницы показывается белый прямоугольник, а вместо миниатюры - черный прямоугольник. Создавал следующий [[Индекс:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf|индекс]] для pdf файла. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 06:35, 4 июня 2026 (UTC)
* [[phab:T424437]], Похоже на прошлый [[Викитека:Администрирование/Архив-3#Глюк с отображением скана?|баг отображения скана]]; если кликнуть или колёсиком мыши по прямоугольнику, то скан появляется. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 07:06, 4 июня 2026 (UTC)

== Новый автор ==
Я создал нового автора [[Автор:Дмитрий Константинович Зеленин]], но почему то в его карточку не подцепляются викиданные, которые видны в [[w:Зеленин, Дмитрий Константинович|Википедии]]. Делал очистку (purge), но ничего не произошло. Что я делаю не так? — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 14:38, 3 июня 2026 (UTC)

:Надо добавить ссылку на его страницу здесь в элемент Викиданных в раздел Wikisource. Вставить там язык ru и значение «Автор:Дмитрий Константинович Зеленин». Всё должно будет проявиться (почти) сразу. Просто сейчас никто ещё не сообщил Викиданным, что здесь появилась его страница.

:Я нарочно не сделал это сам, чтобы сделали вы, и ваши руки запомнили. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 15:28, 3 июня 2026 (UTC)
:* А разве это не модуль «Обавторе» делал? Просто не помню, чтобы вносил какие-либо изменения в Викиданные. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 16:46, 3 июня 2026 (UTC)
:** [https://www.wikidata.org/w/index.php?title=Q982835&amp;diff=prev&amp;oldid=2501555073]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:23, 3 июня 2026 (UTC)

== Шаблон {{ш|источник}} ==
Можно ли в шаблон добавить переменную, отключающую иконку? Это может быть полезным при использовании шаблона в текстах, где иконка, на мой взгляд, лишняя (как [[Миф_(Зайцев)#Комментарии|здесь]], например). --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:04, 2 июня 2026 (UTC)
* Мне кажется, это лишнее. Иконка отмечает внешнюю ссылку, странно при нажатии будет оказаться на стороннем сайте. На этой странице комментарий был не на месте, я перенёс в шапку. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:51, 3 июня 2026 (UTC)
*:Я как-то не воспринимаю Викисклад как сторонний сайт; к тому же, если есть индекс, то нажавший останется в Викитеке. Как компромисс, можно эту переменную ограничить теми случаями, когда есть индекс, а если его ещё нет, то иконка не исчезает.
*:И ещё хотел по этому же шаблону предложить сократить текст по умолчанию до «Скан на Викискладе»: слова «размещённый на» лишние. Мы же не пишем «Индекс, ''созданный'' в Викитеке». [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 15:40, 3 июня 2026 (UTC)
*:* +За сокращение текста. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:18, 3 июня 2026 (UTC)

== [[Модуль:Отексте]] ==
На [[Определения Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ/2019|странице]] красная ошибка Lua. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 22:04, 30 мая 2026 (UTC)

:Если удалить &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;ОГЛАВЛЕНИЕ=1&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;  или хотя бы значение 1 из параметра, ошибка пропадает. Возможно, потому, что это означает «оглавление на странице автора (параметр АВТОР)», а в шаблоне стоит &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;НЕТ_АВТОРА&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:28, 30 мая 2026 (UTC)
:* Да, там должно быть «ОГЛАВЛЕНИЕ=5», см. [[Шаблон:Отексте#Навигационные параметры]]. Там ещё одновременно заданы ОГЛАВЛЕНИЕ и ПРЕДЫДУЩИЙ/СЛЕДУЮЩИЙ, они конфликтуют. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:11, 31 мая 2026 (UTC)

== «Цусима» (Новиков-Прибой): об авторских правах ==
Из «[[Цусима (Новиков-Прибой)|Цусимы]]» в Викитеке есть только предисловие к Книге первой. Источником указано собрание сочинений в пяти томах. Тома [https://imwerden.de/publ-12204 третий] и [https://imwerden.de/publ-12205 четвёртый], в которых опубликовано это произведение, лежат на imwerden. В третьем томе есть примечания редактора ({{ы|В. Красильников}}) на девять страниц, остальной текст авторский. Указаны фамилии художников: иллюстрации (в третьем томе не заметил, а в четвёртом есть схемы и карты в приложениях и комментариях автора; не знаю, авторские или как раз {{ы|И. Ушакова}} — если это [[w:Ушаков, Игорь Леонидович|Игорь Леонидович]], то он умер в 1989-м) и оформления книги ({{ы|Р. Алеев}}). Оформление обложки простое: тиснёные волны и подпись (автограф) Новикова-Прибоя, не знаю, превосходит ли это порог оригинальности.

Вопрос же такой: можно ли, исходя из имеющихся данных, эти два тома законно загрузить на Викисклад, удалив из третьего тома девять страниц с примечаниями Красильникова так, что останется только текст Новикова-Прибоя? В четвёртом томе 1963 года фамилия Красильникова обведена чёрной рамочкой, и его текста там нет. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:43, 30 мая 2026 (UTC)

Просмотрел внимательнее третий том. Иллюстрации там есть, они идут парами, и в нумерацию страниц не включены. Пар этих три или четыре; если и их удалить, станет ли книга свободной? И насколько удаление отдельных страниц допустимо? Достаточно ли будет это упомянуть где-нибудь в описании файла? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:57, 30 мая 2026 (UTC)

В четвёртом томе четыре пары иллюстраций. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 15:04, 30 мая 2026 (UTC)
* Автор — работник ВОВ, роман издан в 1932-35, на Викисклад загружать можно будет через 3-5 года. Если только локально в Викитеку.&lt;br&gt; На Викискладе удаляют файлы за наличие страниц с несвободными материалами, например [[ВТ:КУ#Категория:Библиотекарь (журнал)]]. Да, надо вырезать несвободные страницы и фрагменты страниц. По мелким нюансам смотрите сами, под личную ответственность. Удалисты при желании могут докопаться до чего угодно. При том что мегатонны материалов там лежат с подложными лицензиями и неизвестно каким содержимым. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:10, 30 мая 2026 (UTC)
*:Почитал на Викискладе про копирайт. Если правильно понимаю, получается, что произведения автора перешли в ОД в РФ, поэтому их можно загрузить сюда в Викитеку локально.
*:А в США ещё не перешли из-за обратного действия URAA, поэтому для Викисклада они не годятся.
*:Хорошо, возможно, как-нибудь подготовлю их для загрузки. Но если их и сюда загружать нежелательно (это я не совсем понял: Библиотекаря ведь не загрузили?), то не буду. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 18:23, 30 мая 2026 (UTC)
*:* У «Библиотекаря» не известно откуда взять удалённые pdf для перезагрузки. А загрузивший участник не отвечает. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:46, 30 мая 2026 (UTC)
*:** Если нужен удалённый файл «Библиотекаря», то его можно взять [https://disk.yandex.ru/i/rkrR-MWTuTx5cw здесь] или [https://archive.org/details/1923-no-1_202606 здесь] --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 10:06, 1 июня 2026 (UTC)
Очистил файлы от несвободных материалов, загрузил сюда, в Викитеку ([[:Файл:Цусима, кн. 1 (Новиков-Прибой, 1963).pdf|кн. 1]]; [[:Файл:Цусима, кн. 2 (Новиков-Прибой, 1963).pdf|кн. 2]]). Назвал по произведению, а не по томам собрания сочинений. Если это неправильно, переименуйте, пожалуйста, до того, как появятся индексы. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:29, 13 июня 2026 (UTC)
* Всё же переименовал по томам: [[:Файл:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf|3]], [[:Файл:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf|4]]. Очевиднее, не будет путаницы если кто-то будет загружать другие тома. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:47, 13 июня 2026 (UTC)
*:Спасибо! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 03:14, 14 июня 2026 (UTC)

== Ухудшилось качество скана в пространстве Страница ==
Резко ухудшилось качества скана, который подтягивается в пространство Страница из pdf с Викисклада. Текст буквально размывается. [https://cloud.mail.ru/public/RnGv/fo8NuDqqa Пример]: слева [[Страница:Исаченко. Гражданский процесс. Т. II (1910).pdf/29|пространство Страница]] в ВТ, справа [[:File:Исаченко. Гражданский процесс. Т. II (1910).pdf|этот же pdf]] в commons. В результате я не могу производить вычитку, т.к. ничего не разглядеть. Кто-нибудь в курсе, что происходит? Если это не будет исправлено, на вычитке очень многих сканов из РГБ (они все примерно такого же толка) придется поставить крест, т.к. не все умеют их чистить/обрабатывать перед загрузкой на commons. PS. Ранее уже было что-то похожее, но до такого нечитабельного звиздеца не доходило: [[Викитека:Администрирование/Архив-2#Ухудшение качества скана в пространстве «Страница»]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 13:00, 30 мая 2026 (UTC)
* Ваш запрос [[phab:T224355]] на фабрикаторе до сих пор открыт, как и связанные запросы (вроде [[phab:T256848]] и др.), лучше написать туда.&lt;br&gt; Уточню, у вас сравнение миниатюр с исходным pdf на сервере. У миниатюр в веб-интерфейсе Викисклада такое же размытое качество: в разрешении [https://commons.wikimedia.org/w/index.php?title=File:Исаченко._Гражданский_процесс._Т._II_(1910).pdf&amp;page=29 по умолчанию] 439×600 и в макс. доступном [https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/f/f4/Исаченко._Гражданский_процесс._Т._II_(1910).pdf/page29-500px-Исаченко._Гражданский_процесс._Т._II_(1910).pdf.jpg 672×918]. Это разрешение указано там разрешением исходного файла. Хорошо бы узнать разрешение в файле другим приложением.&lt;br&gt; Кстати, в ссылках на страницы по разрешениям, вроде последней, в имени файла указано «page29-500px-». Может в этом проблема, оригинал ужимается до 500px с потерей чёткости, а потом растягивается до 672×918? Или, если я правильно понял [[phab:T224355#6960976|реплику]] на фабрикаторе, у них путаница пикселей с ppi; не 500px, а ужатые 150dpi? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:44, 30 мая 2026 (UTC)
:* Ну я, конечно, туда написал. Но тот факт, что на таске семь лет висит статус «Open, Needs Triage», наводит на мысли, что тамошним деятелям похрен и что вернуться к вычитке сканов я теперь не смогу. Хороший был проект. Помянем. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 17:49, 30 мая 2026 (UTC)
:** Ну чё делать... 🤷🏻‍♂️ Остаётся вычитывать по сканам, как вычитывается многое, у чего сканы на том же РГБ. Открывать файл/сайт с источником во втором окне сбоку, или в Chrome есть режим в 2 вкладки в одном окне. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:39, 30 мая 2026 (UTC)
:**:Можно открыть файл на Складе в соседней вкладке на нужной странице в нужном увеличении и посматривать туда и обратно при помощи Ctrl+Tab. Или загрузить PDF к себе на комп, открыть его и переключаться при помощи Alt+Tab туда и обратно. Я обычно так и делаю, потому что в пространстве Страница мне мелковато в любом случае. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:38, 30 мая 2026 (UTC)

== Переводы не с языка оригинала ==
Вот перевод отрывка [[Трудолюбивая пчела/1759/09/VII. О войне из Свифта|из «Сказки о бочке»]] Свифта, сделанный с немецкого перевода. Язык оригинала, по идее, английский; но, наверно, надо бы, чтобы в шабоне {{ш|Отексте}} как-то штатно отображалось, что перевод сделан не с английского, а с немецкого. Такие случаи мне попадались и раньше, примеров сейчас не помню, но они не исключительно редки. Как это можно оформить? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 15:37, 25 мая 2026 (UTC)
* В параметре ЯЗЫКОРИГИНАЛА корректней указать «de». В ДРУГОЕ отметить, что перевод с немецкого с англ. оригинала. Автором можно указать немецкого переводчика, например, см. [[Стрекоза и Муравей (Крылов)]]. Запутанней ситуация с рус. переводами [[Красная Шапочка (сказка)]].&lt;br&gt; Переводы — это производные произведения, они могут сильно отличаться от оригинала, например быть в стихах вместо оригинальной прозы. А перевод такого перевода быть далёк от оригинала, зачем его указывать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:07, 25 мая 2026 (UTC)
*:По сказкам и басням Эзопа/Лафонтена согласен; здесь же, по-моему, ситуация отличается: переводчики старались (я надеюсь) по возможности точно передать текст. Поэтому в данном случае логичнее сделать, условно говоря, наоборот: оставлю язык оригинала английский (и автором Свифта), а в «ДРУГОЕ» напишу примечание, что перевод сделан не напрямую. Тем более, что переводчик на немецкий не указан, и в этом случае «автор неизвестен» выглядело бы странно. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 16:30, 25 мая 2026 (UTC)

== Смесь кириллицы и латинницы в словах ==
На днях заметил [[Special:Contribs/Футболло|нового участника]], который создал себе страницу &lt;code&gt;common.js&lt;/code&gt; и сделал несколько полезных правок, заменив в русских словах латинские буквы на кириллические. Заинтересовался, посмотрел, что за скрипты, поставил их себе. Один из них ([[w:Участник:DonRumata/Gadget-keybLayout.js]]) подсвечивает зелёненьким русские слова с включением латинницы (и наоборот — слова латинницей с включением букв из кириллицы: см. [[special:diff/5713187|тут]], например). Второй скрипт ([[w:Участник:Футболло/Cyrlator.js]]) добавляет кнопку {{ы|&lt;code&gt;Lat→Кир&lt;/code&gt;}} над полем редактирования, которая должна бы самостоятельно заменять смесь, но я не понял, как она работает, и работает ли вообще. У меня при нажатии на неё ничего не происходило, и я строчку со ссылкой на этот скрипт у себя потом удалил.

Предлагаю привинтить первый скрипт в Викитеку — он мне показался весьма полезным: открываешь страницу — и видишь зелёное пятнышко; идёшь и исправляешь. Наверно, лучше не включать его по умолчанию, потому что обычным читателям (не участникам) он вряд ли нужен. Мне трудно разобраться в коде, чтобы понять, что именно он подсвечивает, но в частности, надо бы проверить, замечает ли он, когда вместо заглавной фиты (Ѳ) вставляется заглавная же греческая тэта (Θ), и если нет, то добавить. Хоть это и не латинница, но для ДО актуально. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:02, 23 мая 2026 (UTC)

:Хозяину первого скрипта написал, посмотрим, что из этого выдет) [[Участник:S.Marchenko|S.Marchenko]] ([[Обсуждение участника:S.Marchenko|обсуждение]]) 15:44, 23 мая 2026 (UTC)
:Я сам пользуюсь этим скриптом в Викисловаре. Активировать его можно на своём [[Special:MyPage/common.js|common.js]]):
:&lt;syntaxhighlight lang=&quot;js&quot; inline&gt;mw.loader.load( '//ru.wikipedia.org/w/index.php?title=user:DonRumata/Gadget-keybLayout.js&amp;action=raw&amp;ctype=text/javascript' );&lt;/syntaxhighlight&gt; &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 09:57, 26 мая 2026 (UTC)
:Скрипт только подсвечивает смесь [[w:Кириллица в Юникоде|кириллицы в юникоде]] и латиницы в одном слове. Заглавная (Ѳ): U+0472 входит в этот диапазон. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 10:06, 26 мая 2026 (UTC)
* {{done}}. Добавил в настройки: [[Служебная:Настройки#mw-prefsection-gadgets-gadget-section-interface]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:36, 26 мая 2026 (UTC)
*:Спасибо! Кстати, а как можно выставить на удаление собственную [[Участник:Lanhiaze/common.js|common.js]], если она больше не нужна? Шаблоны в ней не работают. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 13:22, 26 мая 2026 (UTC)
*:* Удалил. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:59, 26 мая 2026 (UTC)
*:Добавил поддержку смеси греческих букв с кириллицей и греческих с латинскими. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 17:38, 26 мая 2026 (UTC)
*::Спасибо вам! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:42, 26 мая 2026 (UTC)

:Пока я проверял работу скрипта, обнаружил, что часто на страницах с дореформенной орфографией требуется замена латинской i на букву кириллицы даже в вычитанных страницах, и особенно часто внутри шаблона {{шаблон|перенос}}. Возможно лучше сделать скрипт, который помогает редакторам искать и заменять схожие в написании буквы разных алфавитов в поле редактирования. Нужно только набрать статистику какие ещё ошибки OCR часто встречаются. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 14:04, 28 мая 2026 (UTC)
:* Подобный скрипт точно бы не помешал, а то А (рус.) и A (лат.) не отличаются, а потом, например, поиск не срабатывает как надо. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 14:08, 28 мая 2026 (UTC)
::А нельзя вашему скрипту велеть работать и в поле редактирования? 
::В принципе, можно рекомендовать редакторам всегда использовать предпросмотр, но это не всегда удобно: в частности, после предпросмотра не работает ёфикатор, а его запускать лучше на уже вычищенном от латинницы тексте. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:15, 28 мая 2026 (UTC)
:::Во-первых, подсвечивать текст в редакторе можно только с включенным режимом подсветки синтаксиса, а там все непросто. Во-вторых, в режиме редактирования внутри вики-разметки есть шаблоны, а искать, скорее всего, нужно и в параметрах этих шаблонов. Я думаю лучше сделать меню, как в поиске и замене, с кнопками &quot;искать следующее&quot; и &quot;заменить на кириллицу&quot; или &quot;заменить на латиницу&quot;. Т.к. часто в одном слове непонятно какой алфавит доминирующий. Я сейчас просто считаю основным алфавитом тот, букв которого больше в слове. Но это не всегда так. Бывает, что в русском слове из четырёх букв две неверно распознаны. Например &quot;сiяя&quot;. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 14:47, 28 мая 2026 (UTC)
::::Да, возможность замены вещь удобная, особенно для больших текстов, где труднее найти место, в котором замечена смесь букв. Было бы здорово, если это будет осуществлено! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:11, 28 мая 2026 (UTC)
:::::Пока я добавил подсветку в редактор. Нужно только включить кнопку &lt;span style=&quot;color: var(--color-progressive,#36c);&quot;&gt;[[Файл:Codemirror 6 icon.svg]] Синтаксис.&lt;/span&gt; В редакторе обсуждений подсветка синтаксиса включена всегда, поэтому тут она тоже работает. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 13:09, 29 мая 2026 (UTC)
{{ping|DonRumata}} Я включил Ваш скрипт и нашёл глюк с его работой: [[Четыре статьи из Зендавесты (Коссович)/Предисловие/ДО|здесь]], на [[Четыре статьи из Зендавесты (Коссович)/Предисловие/ДО#VII|странице VII]], пропадает часть французского текста (см. [[Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/12|оригинал]]). Дальше текст пропал на странице [[Четыре статьи из Зендавесты (Коссович)/Предисловие/ДО#X|странице X]] перед сноской. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 14:38, 27 мая 2026 (UTC)

:{{done|Исправил}}. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 19:44, 27 мая 2026 (UTC)
@[[У:DonRumata|DonRumata]] Похоже, что ошибка с ударениями: [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=%D0%A1%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0:L._N._Tolstoy._All_in_90_volumes._Volume_10.pdf/68&amp;curid=774790&amp;diff=5715155&amp;oldid=3694288], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=%D0%A1%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0:L._N._Tolstoy._All_in_90_volumes._Volume_10.pdf/67&amp;curid=774789&amp;diff=5715154&amp;oldid=3694287], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=%D0%A1%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0:L._N._Tolstoy._All_in_90_volumes._Volume_10.pdf/66&amp;curid=774788&amp;diff=5715153&amp;oldid=4035243], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=%D0%A1%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0:L._N._Tolstoy._All_in_90_volumes._Volume_10.pdf/64&amp;curid=774786&amp;diff=5715152&amp;oldid=3694284]. Ударениё и грависов есть несколько кодов: [[Шаблон:Акут]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:28, 29 мая 2026 (UTC)
* Хотя да, в тексте — [https://symbl.cc/ru/00F2/ лат. o с грависом]. Тогда в правках надо вернуть акут. Код смотрел так: F12 → консоль → &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;Array.from(&quot;Чтò&quot;).map(char =&gt; char.codePointAt(0));&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:42, 29 мая 2026 (UTC)
*:Ну вообще-то, в русском языке не принято ставить ударение в словах с единственной гласной в корне. И в оригинале я вижу акут, а не гравис. Я конечно, не знаю принятые тут правила, возможно нужно ставить шаблон {{шаблон|опечатка}}. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 18:56, 29 мая 2026 (UTC)
*:* Ударение в «что» часто применялось в старых текстах, включая это академ. издание 1928—1958 годов. [https://rus.stackexchange.com/questions/468028/Увидел-в-тексте-слово-что-с-отмеченным-ударением-зачем-это-было-нужно По теме], [https://orthographia.ru/orfografia.php?sid=62 Лопатин § 116 прим. 2]. В Викитеке [https://ru.wikisource.org/w/index.php?search=что+insource:/что(\{\{%5BАа%5Dкут\}\}|\{\{%5BГг%5Dравис\}\}|\%26\%23x0300|\%26\%23x0301|́|̀)/&amp;title=Служебная:Поиск&amp;profile=advanced&amp;fulltext=1&amp;ns0=1&amp;ns104=1 ~10 тысяч страниц] с правильным ударным «что». Сейчас ботом заменяю «чтò» с латиницей. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:20, 29 мая 2026 (UTC)
*:*:[[wikt:век живи — век учись|Век живи — век учись]]. Спасибо за науку. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 19:49, 29 мая 2026 (UTC)

== ДРУГИЕВЕРСИИ ==

В шаблоне {{tl|МЭСБЕ}} параметр ДРУГИЕВЕРСИИ работает как-то неправильно (см. [[МЭСБЕ/Борн (трубадур)]]). Хотелось бы, чтобы было аналогично {{tl|ЭСБЕ}} — то есть чтобы получалась ссылка на соответствующую статью МЭСБЕ, а не ссылка на «Другие переводы». — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 15:17, 12 мая 2026 (UTC)
* Этот параметр не применяется для статей энциклопедий. Для ссылки на др. статью используется параметр МЭСБЕ (или префикс другой энциклопедии), который бот затем переносит в Викиданные. [[d:Q4510#P1343]]. &lt;br&gt; [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=МЭСБЕ/Борн_(трубадур)&amp;diff=prev&amp;oldid=5711255 Заменил] на параметр, сейчас с ним не отображается, надо проверить код скрипта. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:30, 12 мая 2026 (UTC)
** Вроде исправил. Надо будет заменить некорректное использование параметра ДРУГИЕВЕРСИИ. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:08, 18 мая 2026 (UTC)

== Форматирование стихов ==
В [[Может в зеркале вод отражаться луна (Мур; Вронченко)/СЦ 1829 (ВТ)|этом стихотворении]], включённом из индекса, почему-то строфы с разных страниц получились с разным отступом. В других случаях у меня как-то получалось оформление многостраничных стихотворений с помощью {{ш|bc/s}} и {{ш|bc/e}} с разрешением или запрещением их включения при помощи &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;noinclude&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; или вынесением их в колонтитулы (последнее действовало не всегда), и мне показалось было, что я разобрался, а сейчас опять не получается. В чём ошибка? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 13:22, 11 мая 2026 (UTC)
* Кажется, проблема в связке стиля &quot;v&quot; и шаблона &quot;right&quot;, который использует блочный тег div. Попробуйте заменить шаблон на {{t|right-span}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:27, 11 мая 2026 (UTC)
*:Не совсем так. Проблема — в самом стиле v, который выравнивает вложенные блоки по центру. Он идеально подходит для одностраничных включений, но если включаемых блоков больше одного, у них окажется разный отступ слева из-за разной длины строк в них. Для таких случаев желательно использовать стили f* (фиксированный отступ слева; * — величина отступа в rem, может быть от 4 до 18, подбирается методом проб; в данном случае подошло f10). — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 17:05, 11 мая 2026 (UTC)
*::В ДО поменял стиль на text, выровнялось; но почему-то, хоть оформление одинаковое, осталась дополнительная пустая строка между страницами. Сейчас попробую удалить в пространстве Страница: [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:18, 11 мая 2026 (UTC)
*::...Приостанавливаю эксперименты: заметил, что вы пробуете оформить. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:22, 11 мая 2026 (UTC)
*::Фиксированным отступом стараюсь не пользоваться, потому что он по-разному будет выглядеть на разных экранах. Я видел оформление стихов двоеточиями в начале строки между тегами &lt;code&gt;&amp;lt;poem&gt;&lt;/code&gt;. Это, мне кажется, не совсем правильно. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:25, 11 мая 2026 (UTC)
*::* Как вариант, ещё можно попробовать вставить шаблон {{t|right}} внутрь тега poem. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:37, 11 мая 2026 (UTC)
*::* Сейчас работает со стилем ''text'' и выглядит хорошо. Центровка выполняется шаблонами {{t|bc/s}}/{{t|bc/e}}, поэтому стили v/f излишни. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:00, 11 мая 2026 (UTC)
*:Спасибо! Попробовал {{t|right-span}}, и на упомянутой странице всё выровнялось (не сразу, а после нулевой правки в основном пространстве); а на [[Может в зеркале вод отражаться луна (Мур; Вронченко)/СЦ 1829 (ДО)|странице в ДО]] почему-то нет. Очистка кэша (многократная, и отредактированной страницы, и текста в основном пространстве) не помогает. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:14, 11 мая 2026 (UTC)
* Там ещё была проблема со строкой разделения куплетов. Пустые строки появляются так: двойные переводы строк преобразуются в абзац, одиночные — сливаются. Важный нюанс: если на отдельной строке стоит неотображаемый тег или шаблон, то он не отобразится, но перевод строк в конце строки добавиться к соседнему переводу строк→ получится 2 перевода = абзац.&lt;br&gt; &lt;syntaxhighlight lang=&quot;mediawiki&quot;&gt;
Хоть в развалины сердце разбито в груди.

{{nop}}
&lt;/poem&gt;}}
&lt;noinclude&gt;{{bc/e}}&lt;/noinclude&gt;
&lt;section end=&quot;Irish2&quot;/&gt;
&lt;/syntaxhighlight&gt;Все эти теги и шаблоны не отобразятся, но эти несколько переводов строк добавятся.&lt;br&gt; Куплеты в стихотворениях разделяются пустой строкой внутри тега ''poem''. Тут просто надо было вставить пустую строку после последнего куплета на странице, а лишние переводы строк после неотображаемых тегов и «nop» убрать. Шаблон {{t|nop}} используется только в начале страницы, внутри ''poem'' не используется. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:58, 11 мая 2026 (UTC)

Всем спасибо, мне кажется, теперь я понял, как надо делать. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:02, 11 мая 2026 (UTC)

== Не каталог авторов ==
Попалась мне категория [[:Категория:Авторы, срок исключительных прав на произведения которых истекает позднее чем через 50 лет|Авторы, срок исключительных прав на произведения которых истекает позднее чем через 50 лет]] и, соответственно, категории с меньшими сроками. В упомянутой категории есть Маркес, который ничего не мог публиковать ни в Российской империи до революции (его ещё на свете не было), ни где-либо ещё до 1931 года (чтобы быть в ОД в США, если правильно помню год; ему тогда было три годика).

И у меня вопрос: что же в таком случае считается «[[ВТ:Не каталог авторов|ближайшим будущим]]», хотя бы приблизительно? Если есть Маркес (ум. в 2014), почему нет, к примеру, Борхеса (ум. в 1986)? Или Агнии Барто (ум. в 1981)? Или Дмитрия Пригова (ум. в 2007)? И не следует ли в таком случае регулярно чистить категории, не относящиеся к «ближайшему будущему», от авторов, которые не подпадают под два исключения (авторы ранних советских энциклопедий и переводчики)? Или для этого кто-то должен выставлять страницы авторов по одной к (быстрому) удалению?

Спрашиваю потому, что, если бы не правило, я мог бы создавать страницы некоторых авторов «на будущее», но не хочется создавать страницы, которые будут под угрозой удаления. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:40, 28 апреля 2026 (UTC)
* Категория была создана для отслеживания кандидатов на удаление. Маркес не проходит по [[ВТ:Не каталог авторов]], видимо стоит удалить. Ближайшим будущим для перехода в ОД мне представляются ближайшие несколько лет, максимум может лет 10. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:03, 28 апреля 2026 (UTC)
*:А остальных? И которые через сорок, тридцать лет?
*:На Маркеса просто взгляд упал, потому что я знаю его, а внимательно подряд категорию не смотрел. Знакомых удалять жаль, конечно (ещё там из тех, кого я узнаю, как минимум, Ирина Токмакова, Фазиль Искандер)... Разве что у Ельцина там есть тексты в ОД с той поры, когда он был президентом. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 16:04, 28 апреля 2026 (UTC)
*:* И остальных, надо смотреть каждого. Обычно в Википедии есть более полная библиография. Так что удаление страницы того же Маркеса будет только на пользу — в Википедии не будет висеть в карточке обманка, будто бы в Викитеке есть чего тексты, что подрывает отношение к Викитеке. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:17, 28 апреля 2026 (UTC)
*:*:Тогда я начну по мере сил помечать страницы авторов в этой категории. Думаю, даже переводчики в ней заслуживают удаления, на них я буду указывать в шаблоне. Всё-таки полвека — огромный срок. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:12, 28 апреля 2026 (UTC)
* Тоже хотелось бы уточнить консенсус по границам «ближайшего будущего», желательно с включением в [[ВТ:ЧСВ]]. Иногда хочется создать страницу автора, но неопределённость останавливает, а если чётко прописать, например, 10-летний срок, будет проще, по-моему --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 08:24, 29 апреля 2026 (UTC)
** Коллега [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]], вы пишите: „Думаю, даже переводчики в ней заслуживают удаления, на них я буду указывать в шаблоне“. В ВТ есть правила или договоренности, страницы каких авторов можно создавать и оставлять. Разве нужно жить, игнорируя правила сообщества? Вы начали расставлять шаблон кбу на страницах переводчиков и  авторов БСЭ. В настоящее время это деструктивная деятельность, поскольку люди должны терять время и силы на удаление подобных шаблонов. --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 11:54, 29 апреля 2026 (UTC)
**:Что касается переводчиков — извините, мой просчёт безусловно. Я понял это уже потом, когда не было возможности исправить сразу. А что до авторов БСЭ, то, как мне казалось, я на каждой странице смотрел, что «энциклопедические статьи не найдены», и шаблон вешал только в этом случае. Потом проверю отмены своих правок, чтобы увидеть, где я упустил авторов БСЭ. И в дальнейшем постараюсь быть ещё внимательнее. Ещё раз прошу прощения. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:20, 29 апреля 2026 (UTC)
**:Да, теперь вижу: нужно ещё обращать внимание на категории, потому что из тела статьи может не быть очевидно, что это автор БСЭ. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:27, 29 апреля 2026 (UTC)
**:* https://ru.wikisource.org/w/index.php?search=incategory:%22Авторы,+срок+исключительных+прав+на+произведения+которых+истекает+позднее+чем+через+50+лет%22+-insource:/Авторы+(перв|втор)ого+изд.%2B%3F+БСЭ|Переводчики/&amp;title=Служебная:Поиск&amp;profile=advanced&amp;fulltext=1&amp;ns102=1 - такой фильтр поможет. Сначала смотрим содержимое категории +50 лет (цифру менять для категорий +20-50 лет), затем убираем из неё автора БСЭ и переводчиков. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:19, 29 апреля 2026 (UTC)
**:** Такое удобнее через PetScan делать. Вот этот же запрос: https://petscan.wmcloud.org/?psid=46883195 --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 04:25, 3 мая 2026 (UTC)
** Мне совершенно непонятен запрет на [[Викитека:Не каталог авторов|ВТ:Не каталог авторов]]. Зачем он вообще нужен?  Это, на мой взгляд, неправильно: в ВП можно выложить библиографию автора, а в ВТ нельзя не только выложить библиографию автора, если его книги не ОД, но даже создать его страницу! Викитека это же библиотека! Почему она должна быть хуже чем сайты  РГБ или РНБ? —  Викитека должна быть лучше  чем сайты библиотек и по количеству авторов должна быть лучше чем ВП! Так как не для каждого автора вообще можно создать страницу в ВП. Это издевательство: для спортсменов есть место в проекте, а для людей интеллектуального труда, написавших книги нет места в проекте в ближайшие годы.   Не понимаю кому вообще помешают страницы авторов в ВТ, если их книги не в ОД? — Для таких страниц можно, например, в начале, вверху страницы размещать шаблон: произведения данного автора пока в соответствии с законодательством нельзя добавить в ВТ. и таким образом решить задачу. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 18:26, 29 апреля 2026 (UTC)
**:Я, с одной стороны, могу понять желание собрать в Викитеке библиографии авторов, даже если сейчас невозможно разместить их полные тексты. С другой стороны, в библиотеках есть каталоги, но они, насколько я понимаю, содержат карточки книг, в действительности имеющиеся в данной библиотеке, а не всего, что она хотела бы иметь. И ссылка на страницу автора в Викитеке из других проектов (Википедии в первую очередь) действительно вводит в заблуждение, как если бы я нашёл в каталоге физической библиотеки карточку интересующей меня книги, заполнил бы на неё требование, а мне бы ответили, что у них её нет и не будет в ближайшие полвека, приходите после 1 января 2079 года. Каталог и библиография разные вещи.
**:Кроме того, если бы этого правила не было, я опасаюсь, что стало бы возможным невозбранно создавать страницы авторов, книг которых нет и не было в настоящих библиотеках: самиздат, к примеру, точнее, бумажные книги, изданные за счёт автора, которые никто не знает, и в библиотеках их нет. Но это уже немного другое правило было бы. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:17, 30 апреля 2026 (UTC)
**:* Было предложение, которое на мой взгляд наиболее приемлемо: разрешить создавать страницы авторов книг, напечатанных в официальных издательствах СССР. В Советском Союзе  за свой счет авторы не издавали книги. Относительно ссылки ВП на ВТ, которая сейчас есть далеко не в каждой  карточке автора  «Произведения в Викитеке», то её можно легко заменить на «Страница автора в Викитеке» или на «Библиография и произведения в Викитеке». Но данный вопрос  пусть решают википедисты; людей же, пополняющих ВТ, этот вопрос никак не должен волновать. ВТ и ВП связаны через ВД, но проекты разные. На самой странице ВП указано: В других проектах (Викисклад, Викитека, Элемент Викиданных). [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 23:29, 30 апреля 2026 (UTC)
**:*:Это ограничение (авторы СССР) выглядит реалистичным, но всё-таки — библиотека и библиография вещи разные. Даже если изменить формулировку в плашках Википедии на нейтральную, вроде ''Страница автора в Викитеке'', я в библиотеке по любой такой ссылке ожидал бы найти произведения этого автора, а не только их перечисление.
**:*:Теоретически в Викитеке каталог русскоязычных авторов/произведений мог бы стать не хуже (или лучше), чем в РГБ (к примеру), но разница в том, что в каталоге РГБ, если я найду автора и произведение, там будет указан адрес, где ''у них'' можно прочитать бумажную книгу, если её нет в оцифрованном виде — потому ли, что она ещё не в ОД, или же просто не успели оцифровать. В Викитеке такой услуги быть не может: здесь — и в нашем книгохранилище на Викискладе — только произведения под свободными лицензиями.
**:*:Наверно, всё-таки именно для библиографий больше подходит Википедия. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:37, 1 мая 2026 (UTC)
**:*:* Увы, Википедия для библиографии на подходит для большого числа авторов. Для создания страницы в ВП нужна энциклопедическая значимость, в противном случае страницу удалят. Получается: большое число авторов, книги которых напечатаны в официальных изданиях (а не в самиздате),  являются изгоями в проекте в ближайшие десятилетия. {{pb}}Если целью проекта является собирание и распространение научных энциклопедических знаний, включая сведения об авторах и их библиографиях, то,  в ВТ необходимо внести вышеизложенные изменения. {{pb}}Что касается ''ожидания увидеть произведения автора'', то это к сожалению пока неосуществимое желание (и не только ваше), ввиду нехорошего законодательства об АП (с которым приходится считаться). В ВТ достаточно много страниц людей (переводчиков,  авторов энциклопедий), произведения которых нет в открытом доступе, так как они в не ОД. Но данный факт никому не доставил никаких неприятностей. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 06:20, 2 мая 2026 (UTC)
**:*:** Я против. [[ВТ:ЧТВ]]: «Викитека — проект, имеющий целью создание постоянно пополняемой библиотеки свободно распространяемых текстов». Создание бесконечных списков несвободных текстов противоречит цели проекта. Об этом указано в [[ВТ:Не каталог авторов]].&lt;br&gt; Более того, это вредит проекту, вынуждая патрулирующих и администраторов тратить время на проверки того, что невозможно проверить в принципе. — В одной только России сейчас около 140 млн. человек, сколько в других временных срезах, сколько, например, в Молдове, Грузии, Дагестане… не известно + выдуманные авторы. Если каждый будет библиографию писать, с выдуманными произведениями выдуманных изданий. Спасает только что Викитека проект малоизвестный — иначе все миллионы библиографий с fantlab, литрес, author.today оказались бы тут и регулярно пополнялись ботами и рекламщиками ради накрутки в поисковиках, с полным хаосом и игнорированием викификации. Рекламную библиографию не отличить от [[ВТ:НЕРЕКЛАМА]].&lt;br&gt; Кроме того, в Википедии будет висеть в карточке обманка, будто бы в Викитеке есть тексты автора, что подрывает отношение к Викитеке.&lt;br&gt; Для библиографий есть другие сайты со специализированными движками.&lt;br&gt; Да и авторам это не нужно. Видите ли вы тут советских авторов, кто хотел бы тут публиковать свою библиографию при этом не передавая тексты в ОД. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:54, 2 мая 2026 (UTC)
**:*:**: [[ВТ:Не каталог авторов]] на английской странице ВТ я данного запрета не нашел. Кто и когда добавил данный запрет в русскую ВТ не подскажите? 140 миллионов? — И все, включая не умеющих писать и читать и не пользующихся интернетом, начнут немедленно  создавать страницы в ВТ выдуманных авторов, вы в это действительно верите? fantlab, литрес, author.today, если я правильно понимаю, то люди, работающие на данных сайтах, сидят на зарплате, и их ботам и рекламщикам  что заняться больше нечем как продвигать сайт ВТ? И главное для чего, чтобы их сайты в итоге прикрыли? Вы опять пишите про ВП, карточка обманка, которая будет висеть в ВП, может подорвать авторитет только ВП, но никак не ВТ. Есть ли авторитет у ВП и можно ли его подорвать? :-) В итоге: страницы советских авторов с библиографиями никак не нарушают правила ВТ. Более того, для пополнения текстов ВТ необходимо упорядочивание авторов и их произведений. Страницы авторов в ВТ как раз помогут это сделать.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:21, 3 мая 2026 (UTC)   
**:*:**:* Тут не нужно верить, достаточно вспомнить, как каждый день надо было только тем и заниматься что банить вандалов и спамеров. Как для того чтобы проверить ими написанное надо было выбрасывать по несколько часов личного времени. В интервиках это тоже неписанное правило: если нет загруженного текста упоминание просто удаляют. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:51, 3 мая 2026 (UTC)
**:*:**:** Неписанное правило это не правило. А что касается вандалов и спамеров, то конечно большое спасибо, админам ВТ, за их работу. Только ведь вот какая штука: наличие вандалов и спамеров никак не связано с выше предложенным; вандалы и спамеры были есть и будут... [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 18:39, 3 мая 2026 (UTC)
**:** Мне нравится предложение разрешить создавать страницы авторов книг, напечатанных в официальных издательствах СССР, только, наверное, по языку ограничить нужно --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 08:01, 2 мая 2026 (UTC)
**:**:Ну, тогда надо бы обсудить и страницы авторов «Тамиздата»: в нём тоже был, мне кажется, приемлемый издательский отсев авторов, не хуже, чем в СССР, и это тоже русская литература...
**:**:«По языку» само собой разумеется: если произведения не на русском, то для создания страницы автора в русской Викитеке должны существовать опубликованные переводы на русский. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 10:31, 2 мая 2026 (UTC)
**:*** Что такое «официальные издательства СССР», огласите весь список, пожалуйста.&lt;br&gt; Что если автор со скрипом опубликовал заметку в каком-нибудь журнале «Юность», а все остальное в Самиздате, и его тексты будут доступны только в 2130 году? Зачем его библиография здесь? Почему админы должны тратить время на викификацию и проверку таких страниц? Согласуется ли это с целью проекта в первом абзаце [[ВТ:ЧТВ]]? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:10, 2 мая 2026 (UTC)
**:**** Списка готового у меня нет. Что такое  «официальные издательства СССР»? — Ответ на этот вопрос дать несложно, он  базируется на следующих составляющих: официальная регистрация издательства, госплан, госбюджет, госфинансирование. В журналах или в газетах в СССР печатали не всех подряд. Если есть АИ, в которых указаны год рождения и смерти автора и убедительно доказано, что автор являлся писателем или журналистом, и автором данного сочинения в издании, то кому его страница помешает в ВТ? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 11:52, 3 мая 2026 (UTC)
**:***** Если не сложно, приведите список, для каждого года СССР и всех городов всех республик. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:37, 3 мая 2026 (UTC)
**:****** Для начала: [[w:Список издательств СССР по кодам|Список издательств СССР по кодам]], здесь же в источниках можно посмотреть литературу по теме; если есть желание и время, то можно копать глубже и глубже. Отличить гос. издательство СССР от самиздата так же легко, как отличить белый гриб от красного мухомора. --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 18:50, 3 мая 2026 (UTC)
**:******* Это список издательств, которым в 1970х был выдан код. Не представляю, как надо натянуть сову на глобус, в попытке связать это с вопросами выше... [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:34, 3 мая 2026 (UTC)
**:******** Если вы не принимаете предложение по авторам СССР, возможно ли сделать тоже самое по хотя бы по авторам издательств, которым в 1970х был выдан код? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 15:34, 6 мая 2026 (UTC)
* Можно ещё кроме Категорий смотреть в разделе   «Инструменты» (он находится слева в колонке на  экране),  в подразделе: «Ссылки сюда». Например, в статье  [[Автор:Николай Алексеевич Добротин]] найдем следующие ссылки: 
:* БСЭ1/Комптона эффект (← ссылки | править)
:* Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/33 (← ссылки | править)
:* Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/48 (← ссылки | править)
:* Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/47 (← ссылки | править)
:* Файл:Николай Алексеевич Добротин.jpg (← ссылки | править)
:* Страница:БСЭ-1 Том 33. Классы - Конкуренция (1938)-2.pdf/167 (← ссылки | править) 
: {{pb}}Перейдя по ним, а затем включив поиск для каждой странице по слову «Добротин», обнаружим, что данному автору принадлежат следующие статьи в первом издании БСЭ: БСЭ1/Комптона эффект, БСЭ1/Радиоактивность, БСЭ1/Протон.{{pb}}Рад, что вы поняли свою неправоту, успехов вам в работе в ВТ. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 17:59, 29 апреля 2026 (UTC)

== Request for comment (global AI policy) ==

&lt;bdi lang=&quot;en&quot; dir=&quot;ltr&quot; class=&quot;mw-content-ltr&quot;&gt;
Apologies for writing in English. {{int:Please-translate}}
A [[:m:Requests for comment/Artificial intelligence policy|request for comment]] is currently being held to decide on a global AI policy. {{int:Feedback-thanks-title}}
[[Участник:MediaWiki message delivery|MediaWiki message delivery]] ([[Обсуждение участника:MediaWiki message delivery|обсуждение]]) 00:58, 26 апреля 2026 (UTC)
&lt;/bdi&gt;
&lt;!-- Сообщение отправил Участник:Codename Noreste@metawiki, используя список на странице https://meta.wikimedia.org/w/index.php?title=Distribution_list/Global_message_delivery&amp;oldid=30424282 --&gt;
== Викификатор ==
Заметил, что Викификатор в пространстве имён Страница убирает шаблоны. Например, {{tl|h2}} и {{tl|right}}. Раньше такого не было --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 13:25, 23 апреля 2026 (UTC)
* Не наблюдаю. Приведите ссылку, на какой странице? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:38, 23 апреля 2026 (UTC)
::Сейчас тоже не воспроизводится, но я на другом компьютере с другой операционной системой. Завтра попробую повторить в тех же условиях --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 20:51, 23 апреля 2026 (UTC)
:: Получилось воспроизвести, причём дело не в шаблонах, а и с обычным текстом идёт откат в предыдущее состояние. Проблема возникает как на несуществующих страницах, так и при добавлении текста на существующие. --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 10:09, 25 апреля 2026 (UTC)
[[Файл:Викификатор возвращает текст к предыдущему состоянию.webm|600px|мини|центр]]
::* Проблема при вкл. кнопке «Синтаксис» возникает. Там полностью поменяли метод хранения вводимого в редакторе текста. Надо будет изучать документации и корректировать гаджет. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:35, 25 апреля 2026 (UTC)
* Вроде поправил [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=MediaWiki:Gadget-wikificator.js&amp;diff=prev&amp;oldid=5715134]. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:19, 29 мая 2026 (UTC)
** Может мне кажется, но вроде была подсветка синтаксиса в ПИ Страница, включаемая в [[Служебная:Настройки#mw-htmlform-gadget-section-editing|настройках]] гаджетом [[mw:User:Remember the dot/Syntax highlighter|User:Remember the dot/Syntax highlighter]]. Не могу проверить как было. Если была, то у меня после этого перестала работать там. То изменение (+выкл. подсветка «Синтаксис» CodeMirror) и этот гаджет никак не пересекаются. Странно, тот гаджет и не должен был работать в ПИ Страница, поскольку [https://www.mediawiki.org/wiki/User:Remember_the_dot/Syntax_highlighter.js#L-693 требует условия] &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;mw.config.get(&quot;wgPageContentModel&quot;) == &quot;wikitext&quot;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, тогда как в ПИ Страница эта переменная == &quot;proofread-page&quot;... --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:48, 29 мая 2026 (UTC)

== Клавиатурные сокращения ==
В обычном окне редактирования сокращения для полужирного &lt;code&gt;Ctrl+B&lt;/code&gt; и курсива &lt;code&gt;Ctrl+I&lt;/code&gt; работают только когда клавиатура английская, а в режиме «Быстрый ответ» в обсуждениях — при любой раскладке. Можно ли сделать, чтобы эти сокращения работали при любой раскладке и в обычном окне редактирования? Или можно, но слишком сложно? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 19:04, 22 апреля 2026 (UTC)
* Не уверен, мне кажется это зашито в вики-движок. Текущие клавиши: [[w:en:Table of keyboard shortcuts#Text formatting|Table of keyboard shortcuts#Text formatting]]. Расширения для браузера https://chromewebstore.google.com/search/Keyboard%20Shortcuts?hl=ru тут не помогут, — в них для одной функции одна комбинация, а вы хотите на одну функцию − две. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:06, 22 апреля 2026 (UTC)
*:Немного жаль, но ладно... [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:24, 22 апреля 2026 (UTC)
*: А кнопка викификатора имеет сокращение &lt;code&gt;Ctrl+Alt+W&lt;/code&gt;, но срабатывает и с другими раскладками… --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 15:43, 25 мая 2026 (UTC)
*:* Возможно причина, что эти клавиши настроены в гаджете [[MediaWiki:Gadget-wikificator.js#L-5]], а Ctrl+B - в викидвижке. Отдельные реализации функционала клавиш в коде. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:58, 25 мая 2026 (UTC)
*:*:В обработчик в строке 507 нужно добавить &lt;syntaxhighlight lang=&quot;js&quot; inline&gt; e.preventDefault();&lt;/syntaxhighlight&gt; &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 22:22, 8 июня 2026 (UTC)
*:*:* Добавил. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 07:36, 9 июня 2026 (UTC)

== Объединение новостных текстов из периодики ==
Предлагаю безавторские новостные сообщения ТАСС и пр. (а также объявления о концертах и пр.) объединять в общие &quot;номерные&quot; статьи  уже со своей внутренней структурой через == == и === ===, что в первую очередь позволит решить проблему слишком длинных названий, а кроме того подызбавит викитеку от, на мой взгляд, ненужной массы микростатей на 1-2 абзаца, где порой название немногим короче самого текста. Пока что таких &quot;изгазетных&quot; статей небольшое число, но в перспективе, учитывая бездонное число уже доступных сканов периодики... страшно подумать, что будет)) А так, микростатья [[Прием К. Е. Ворошиловым Чрезвычайного и Полномочного Посла Бирманского Союза в СССР г-на Монг Она (Правда, 31.12.1955)]] перебазируется к своим соседям по времени выхода сюда: допустим, [[Новостные сообщения/Правда/1955/декабрь/31 №365]], где будет одной из глав с внутренней ссылкой через решётку: [[../31 №365#Прием К. Е. Ворошиловым Чрезвычайного и Полномочного Посла Бирманского Союза в СССР г-на Монг Она]]. А там хоть постранично, хоть в алфавитном порядке.&lt;br&gt;
То же самое относится к распространённой в журналах XIX века рубрике &quot;Смесь&quot;. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]].([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 09:56, 6 января 2026 (UTC)
* Что относительно больших по размеру заметок и анонсов? Если да, какой критерий по размеру? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:40, 6 января 2026 (UTC)
* &gt; ''допустим, [[Новостные сообщения/Правда/1955/декабрь/31 №365]]''&lt;br&gt;Мне кажется, для таких страниц лучше подходит схема названия с изданием вначале: [[Правда/1955/№365 (31 декабря)/Анонимные заметки]]. Оглядка на поисковики не требуется, поскольку в этом варианте поиск заметки будет исключительно по контенту страницы, а не ее названию. Предлагается поместить анонимные заметки разных жанров, поэтому это не «новостные сообщения». Или использовать «сообщения», если это слово может обобщить жанры заметка и анонс, вроде по п. 6.4 [[Гражданский кодекс РФ/Глава 70#Статья 1259. Объекты авторских прав|ст. 1259 ГК РФ]] это так.&lt;br&gt;Схему с месяцем после номера, вроде «Правда/1955/№ 365 (31 декабря)», [[Викитека:Форум/Архив/2025#Предложение по именованию выпусков периодики и статей|предлагал к обсуждению]] [[У:Lozman|Lozman]], не знаю лучше ли. Если выпусков газеты за месяц масса возможно месяц должен быть в пути названия, как в вашем примере. С другой стороны такой вариант естественный, не вызывает недоумения что за цифра после слеш перед номером. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:58, 6 января 2026 (UTC)
*:&quot;что за цифра&quot; - это дело привычки) если в руководстве прописать, вопрос сам по себе вскоре отпадёт) Но это только при помесячном разделении — не вижу тут другого варианта. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:51, 7 января 2026 (UTC)
*:* Понятно должно быть и читателям и редакторам новым в данной теме, всем. Руководства читатели не читают. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:24, 7 января 2026 (UTC)
*:*:Вообще-то меня уже устраивает и структура ''год/номер (день месяц)'', то есть без выделения месяца для газет - ведь это всего лишь названия ВТ-страниц, которые уже будут прикрепляться ссылками к перечням соответствующих номеров на погодовых страницах периодического издания. Тогда не придётся перемудрять с категориями: достаточно распределить подкатегории по примерному принципу: ''К:Правда (газета)'' &gt;&gt; ''К: Газета «Правда» по годам'' &gt;&gt; ''Публикации в газете «Правда» (1954)''. Где уже и для авторских статей место найдётся, и для анонимных, у которых надо будет ввести соответствующие подкатегории по жанрам (если моё предложение по ним будет принято): ''К: Спортивные новости в газете «Правда» (1954)''. В этом, кстати, ещё одна веская причина ставить заголовки безавторских статей или жанры &quot;новостных&quot; статей перед названием издания: в алфавитных списках категорий тогда будет удобоваримое распределение, а не один бесконечный список из статей на букву П: ''Правда/1918/№1 (3 января)/Берегись!/ДО'', ''Правда/1955/№ (дата)/Спортивные новости'' (и т.п.) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:55, 8 января 2026 (UTC)
* При таком варианте он должен быть зафиксирован в руководстве. Поскольку заголовки страницы легко переименовать (викифицировать), текст перенести. Но это сломает ссылки на внешних сайтах, с Википедии, если таковые будут на исторические новостные события, даже если в заголовке изменён лишь один символ. При переименовании страницы остаются перенаправления, а тут их не будет. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:14, 6 января 2026 (UTC)
:* С одной стороны, это должно больше беспокоить редактора конкретной вики-страницы (в моём случае, когда я ссылался на некоторые ресурсы, а они потом либо исчезали, либо совершенно меняли структуру без возможности найти прежний текст, оставалось лишь разводить руками; а в ВТ поиск работает вполне), а с другой, пока новостных ВТ-страниц из периодики ещё сравнительно немного, надо, значит, ускорить вопрос с &quot;мануалом&quot;. 
:* &quot;Анонимные заметки&quot; я бы всё-таки разделял: на новостные (они сообщают о прошедшем событии, постфактум, без какой-либо аналитики и более-менее сухо, если не считать идеологических оборотов и дифирамбов), рекламные анонсы и редакционные статьи (включая передовицы) с аналитикой и реакцией на события. Ещё можно выделить рецензии. Новостные заметки (и рекламные анонсы) короткие (или сравнительно короткие) в принципе - это к тому, каков критерий по объёму. В отличие от редакционных репортажей (от анонимного собственного корреспондента) с места событий. Кстати, новостные сообщения тоже можно разделить: на общественно-политико-экономические (новости, как таковые) ± официальная информация (&quot;от ЦК КПСС и СМ СССР&quot;, награждения и т.п.); новости спорта; новости культуры; некрологи (?). Хотя это всё можно оформить и в виде разделов внутри статьи, но зато сократит потенциально излишний объём. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:42, 7 января 2026 (UTC)
:** Предлагаете называть подстраницы не одним термином «анонимные сообщения» (или «… заметки»), а по разному в зависимости от жанра? Предлагаете список допустимых названий? Или на выбор участников? Предоставлять полный выбор участникам очень бы не хотелось. Бывают «вундеркинды»… Недавно с одним участником был спор, в результате которого он ушел из проекта. Он настаивал и массово категоризовывал художественные рассказы, сказки, анонсы, короткие новостные заметки и биографические очерки — в аналитический жанр «статьи»; утверждая, что в периодике публикуются только статьи и ничего иного. Я приводил ему много ссылок на материалы о классификации жанров журналистов и литературоведов, это полностью игнорировалось. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:34, 7 января 2026 (UTC)
:**:Я чуть выше изложил своё мнение уже с точки зрения категоризации газетных статей. &quot;Анонимные сообщения&quot; помимо того, что звучит слишком обще, а статьи вероятно будут громоздкими, список статей в соответствующих категориях завалится сотнями мало о чём говорящих читателю названий (теперь уже на букву А). И да, желательно разработать список допустимых названий. К примеру:
:**:* Официальные сообщения (от органов власти, дипломатия и т.п.)
:**:* Указы (награждения, назначения...)
:**:* Военные сводки (во время войн. А по поводу сводок «От Советского информбюро» во время ВОВ надо что-то придумать общее, так как они действительно без изменений перепечатывались по всем советским газетам).
:**:* Новости экономики
:**:* Зарубежные новости
:**:* Новости культуры
:**:* Новости науки
:**:* Новости спорта
:**:* Объявления и анонсы
:**:* Некрологи (в случае кратких сообщений) 
::::Постоянные рубрики (&quot;Смесь&quot;, &quot;Их нравы&quot;, &quot;Вокруг света&quot; и т.п.) лучше оставлять под своими заголовками, которые у каждого издания могли быть свои (как &quot;Пёстрый мир&quot; в журнале &quot;Вокруг света&quot; или &quot;БИНТИ&quot; в &quot;Наука и жизнь&quot;). Что касается передовиц (их ставили на первой странице в самом начале и в советской печати они носили в основном агитационный характер), они, как правило, объёмные, поэтому их размещать следует отдельными ВТ-статьями с собственным заголовком + категория &quot;Передовицы&quot;. Редакционные статьи (с комментариями, анализом, реакцией по поводу чего-либо - как уже пресловутая &quot;Берегитесь!&quot;) также остаются самостоятельными. Некрологи с биографическими данными и перечнем заслуг - отдельными статьями. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:49, 8 января 2026 (UTC)
:::::{{перенесено на|#Категоризация некрологов}}
* Полагаю, здесь могут быть совсем иные решения. В СССР было множество как общесоюзных, так и региональных/районных/городских и т.п. изданий. Множество публиковало одни и те же тексты, особенно исходящие из ТАСС, АПН и других агентств, часто с редакторскими правками. Здесь же репертуарные расписания, официальные публикации, прогнозы погоды и много чего ещё. В таких случаях логично указывать источник информации, а не издание. И делать одну страницу для таких перепечаток с указанием источников в оглавлении страницы и размещением вариантов (если есть) тут же. Редактору ВТ легче найти место для указания нового источника уже имеющегося в ВТ текста, чем пользователю искать по полнотекстовому поисковику что-либо в блоках разнородной информации. И ещё нужно аккуратней отнестись к иерархии подстраниц, не размножая пустые сущности. Подстраницы годов периодики выглядят совершенно излишними, достаточным была бы структура &quot;Издание&quot;/выпуск+дата (параметр редакции). Этого достаточно для размещения всех выпусков и всех оглавлений каждого выпуска. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 11:54, 7 января 2026 (UTC)
*:Практика подразделения периодических изданий по годам здесь существует уже давно - например, страница [[Вестник Европы/1815]] создана в 2015 году и отлично гуглится, что позволяет найти содержание журнала за любой нужный год (хотя бы по имеющейся ссылке на скан). И помесячное разделение (для газет) - всего лишь следующий этап. Конечно при наличии ВТ-редакторов, желающих вплотную заниматься оглавлениями (дело это, считаю, не менее нужное и благородное, чем выкладывать сами тексты). Когда статей с оглавлениями кот наплакал, сойдет и структура ''Издание/выпуск+дата'', но надо смотреть на перспективу. Повторение же новостных текстов из разных газет не считаю большой проблемой, при том факте, что в ВТ не возбраняется и даже поощряется выкладывать разные варианты и редакции авторских произведений (пусть в них заинтересованы сугубо специалисты-филологи, ради предмета своего исследования и без того способные горы свернуть). А посмотреть ВТ-статью с готовым набором ретро-новостей за конкретный день может быть интересно и любому дилетанту, что вдруг заинтересовался определённым периодом или фактом истории. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 14:51, 7 января 2026 (UTC)
** &gt; ''Подстраницы годов периодики выглядят совершенно излишними, достаточным была бы структура «Издание»/выпуск+дата (параметр редакции).''&lt;br&gt;Нумерация выпусков периодики считается от начала года. Кроме этого есть «валовая нумерация» со дня основания издания, не зависящая от года, указывается в скобках после основного номера. См. п. 6.1.5 [https://normativ.kontur.ru/document?moduleId=9&amp;documentId=7224 ГОСТ 7.4-95], [https://www.libex.ru/qna/tech/mag/ формат описания номеров]. В старых изданиях, не имевших ГОСТ, могла быть была иная нумерация. Например, в [[Вестник Европы/1815]] валовая нумерация по «частям», в других изданиях могла называться «тома» или иначе, в которых — выпуски с нумерацией от начала года.&lt;br&gt;Тоже [https://blog.rarenewspapers.com/numbering-an-issuehow-was-it-done в англ. периодике], где годы с основания издания называются «volume», и отмечается, что номерация по томам (volume) могла сбрасываться издателем, могло быть например два тома № 1. Поэтому включение года имеет смысл. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:08, 7 января 2026 (UTC)
:::* Вестник Европы как раз имеет неглубокое вполне логичное дробление ссылок. Целый год (6 частей и 24 выпуска) формально сведены в один выпуск. Ни части, ни отдельные выпуски не имеют подстраниц, все оглавления растянуты на длинную страницу. Объём оглавлений в выпусках не слишком большой, навигация делается оглавлением страницы. Со страницы издания ссылки сразу на разделы по году. Ссылки на тексты по обычной схеме именования, с учётом вариантов и неоднозначностей. Это издание уже практически использует предложенную схему. Детали можно обсудить при обсуждении формулировки правил-рекомендаций. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 10:13, 8 января 2026 (UTC)
:::*:&gt;&gt;''Объём оглавлений в выпусках не слишком большой'' 
:::*:Это пока они не выложены целиком (например, см. скан [https://viewer.rusneb.ru/ru/000199_000009_013507593?page=319&amp;rotate=0&amp;theme=white части LXXIX] в НЭБ), но как только кто-нибудь озаботится &quot;огласить весь список&quot;, мало не покажется)) Поэтому оглавления журналов естественно составлять не на все 20-30-100 лет издания, а только на весь год (но во всех подробностях и внешними ссылками (на НЭБ и пр.) в надежде, что когда-нибудь все тексты оттуда будут распознаны и выложены в ВТ). Тогда сразу б было видно, допустим, где были напечатаны продолжения многочастных публикаций и где их сканы искать, а в описании издания можно будет указать определённого редактора, отвечавшего за издание в тот или иной период. Аналогично и по газетам - распределим их номера по годам, но уже без общего оглавления за весь период (иначе придётся вернуться к &quot;помесячному&quot; принципу). ВТ-страница, посвящённая конкретному номеру (и с ним в названии), может быть либо в форме оглавления с ссылками и без, либо в виде текста с внутренним оглавлением (для малообъёмных номеров из раннего периода истории российских газет - как [[Санкт-Петербургские ведомости]] в 1720—1730-е годы, например). И самое главное: распределение по годам удобно для хронологической категоризации, чтобы избежать в перспективе многотысячной свалки в категории ''&quot;Публикации в журнале «Вестник Европы»'' и т.п. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 13:33, 8 января 2026 (UTC)
::* Я не вижу принципиальных возражений, а предложенная система именования страниц резко снижает длину наименования. На странице издания размещается сетка по годам и номерам выпусков, даже столетняя история ежедневных выпусков вполне уместится на одну страницу, на ней же удобно пояснять изменения периодичности, перерывов выпусков и пр. Навигация по оглавлению или шаблону в шапке. Ссылка на выпуск ведёт на подстраницу &quot;издание/выпуск&quot;, на нём располагается оглавление выпуска. В оглавлении выпуска ссылки на созданные страницы с текстами. Именование текстовых страниц - исходя из минимизации. Неподписанные и не имеющие неоднозначностей - по наименованию в выпуске. Имеющие указание источника - &quot;наименование (источник)&quot;. Подписанные - &quot;наименование (автор)&quot;. При появлении одноименных текстов - переименование с уточнениями, а страница без уточнения становится дизамбигом, так не теряются совсем прямые ссылки на тексты. При появлении одноименных текстов без подписей или с указанием источника - источник дописывается в статью, можно с якорем, ссылка на статью будет из разных изданий и выпусков (их может быть много с одним текстом). --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 09:57, 8 января 2026 (UTC)
::** Я потерял мысль в этой ветке, и затрудняюсь не то что возразить, а прокомментировать. Имеет ли это отношение к  названию темы? Как я понял вы говорите о страницах с оглавлениями выпусков. Может это перенести в тему ниже? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:58, 8 января 2026 (UTC)
::* И в продолжение: нарисовал [[Участник:Egor/пример оформления издания Правда|сетку газеты Правда]] на 1917 год с разными периодами и номерами. Объём выпусков как раз на приличную страницу. Показанные в [[Правда (газета)]] сканы нужно будет проверять на соответствие оригиналам, но начинать вполне возможно и с имеющимися материалами. Ссылки на сканы и индексы на подстранице выпуска нет проблем, ссылки на отдельные сканы статей тоже, сами страницы выпусков с оглавлениями изначальной идентичности не имеют, это наше поле работы. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 16:45, 8 января 2026 (UTC)
::*:Размещенные вами на [[Правда (газета)]] ссылки на книжные издания годятся для раздела '''Библиография''', но никак не для полноценного раздела за 1917 года, который при полной расшифровке внешней ссылок по номерам место займёт уже немалое, а вся совокупность с 1912 и вплоть до 1991 года просто гигантское. Для чего и предлагается сетками и индексами номеров за каждый год заниматься на соответствующих страницах: Правда/1917; Правда/1918 и т.д., где для наглядности желательно распределить номера по месяцам и после числа номера указывать дату выпуска в скобках, разместив всё это в несколько столбцов. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:50, 9 января 2026 (UTC)
:::* Видимо, мы говорим о разных вещах. На странице издания предлагается размещать только сетки годов и номеров выпусков, это совсем не гигантский объём. Никаких  страниц по годам не нужно, это лишний переход. Навигация по годам легко организовывается табличкой в начале страницы издания. Оглавления выпусков (номеров) предлагается на подстраницах издания, соответствующих одному выпуску, это для большинства изданий достаточно большой список (разбитый по полосам), но тоже не гигантский. Из этого оглавления прямые ссылки на размещённые материалы издания, при этом в названии страницы материала совершенно не имеет смысла указывать какую-либо иерархию подстраниц, поскольку это самостоятельные материалы со своим наименованием. При неоднозначности названия - общий способ идентификации в наименовании страницы (в скобках). Пока же получается лишь искусственное удлинение наименований страниц, смысла в котором я не вижу. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 19:51, 14 января 2026 (UTC) 
:* Если вы говорите об отмене правила о редакциях с размещением «винегрета» из массы редакций одного текста на одной странице. То я против. Мне кажется, обсуждение этого не относится к данной теме (оффтопик), лучше обсуждать в отдельной теме. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:11, 9 января 2026 (UTC)
::* Что касается &quot;винегрета&quot;, то вот это реальный винегрет: [[Короткие сообщения ТАСС, 1 января 1954]]. Без какой-либо осмысленной навигации, при этом многие ингредиенты будут и на многих других страницах многих других изданий… --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 11:39, 15 января 2026 (UTC)

== Систематизация текстов из периодических изданий ==

В настоящее время существует двойное размещение статей,  часть статей размещается непосредственно на  страницы периодического издания [[Известия (газета)]], другие — [[Газета «Известия», 31 декабря 1955]]. Хотелось бы иметь единую систему. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:21, 4 января 2026 (UTC)
* Нужно более глубоко разобрать все важные рекомендации: именование страниц статей периодики, единое или логически понятное обобщение выпусков, категоризацию и изданий, и самих статей, пока ощущение разброда довольно сильное. Удивление вызвало построение наименования статьи [[Берегитесь!/Правда 1918 №1 (ДО)]], например, или включение статей периодики в годовые категории (вот где будет свалка...). В указанной странице Известий по дате статьи 1-ой страницы именовались просто по названию, а 4-ой страницы — уже как подстраницы выпуска. Наиболее логичной мне представляется структура Издание/выпуск/наименование статьи (автор, если есть)/признак (ДО,СО,ВТ). Размещение следует этой же логике. На странице издания сетка выпусков, на странице выпуска постраничное содержание по обычной нынче структуре размещения материалов: сверху-вниз и слева-направо. Категоризацию пока не готов более предметно обсуждать, надо разобраться более глубоко. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 16:42, 4 января 2026 (UTC)
:* В связи с обсуждением предыдущей темы добавлю пояснение моей логики, логики пользователя. Для статей периодики более общим и связующим звеном иерархии в наименовании служит конкретный выпуск конкретного издания. Для выпусков - страница издания (или промежуточная - год выпуска). Для авторских произведений связующее звено — это наименование и автор, поэтому варианты изданий авторского произведения уходят на подстраницы. Разная логика построения наименований для разных типов произведений с моей точки зрения вполне понятна и оправдана. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 18:41, 4 января 2026 (UTC)
* Тогда наверное на странице периодического издания нужно создавать словник по годам, затем  для каждого года нужно создавать словник по выпускам, далее для каждого выпуска отдельную страницу с оглавлением статей. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 20:06, 4 января 2026 (UTC)
:* Всё зависит от издания. Ежедневные газеты 20 века, видимо, потребуют годичной сетки для удобства, триста+ выпусков/номеров с указанием дат дадут излишне большую простыню. Большинство же изданий влезут в одну страницу года+номера. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 09:45, 5 января 2026 (UTC)
::* А что мешает для ежедневных газет годичную сетку разделить на подстраницы с помесячными оглавлениями? 28—31 глав на месяц не такая уж большая &quot;простыня&quot;) А возвращаясь к обсуждению систематизации текстов из периодики, на мой взгляд, структура по принципу &quot;Издание/год/месяц/заголовок статьи&quot; засовывает заголовок (как правило, сам по себе длинный) на самое дно, слишком громоздка и неудобна для пользователей. Такая структура названия (но без заголовка статьи) подходит только для вышеупомянутых погодовых или помесячных статей-оглавлений. При этом ссылку на уже существующий ВТ-текст с правдинской статьёй &quot;Берегись!&quot; достаточно будет разместить на подстранице [[Правда/1918/Январь]]. Аналогично со статейками за 1950-е годы. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:41, 6 января 2026 (UTC)
* На мой взгляд, названия вроде [[Известия (газета)]] должны предназначаться исключительно для информации об издании и годичной сетки, а такие как [[Газета «Известия», 31 декабря 1955]] и вовсе следует переименовывать; начиная с [[Известия/1955]], а далее договариваться: полагаю, для газет лучше делать помесячно, а далее можно и по номерам —  [[Известия/1955/декабрь/31]] (и даже [[Известия/1955/декабрь/31 №309]]), где уже и размещать оглавление. Кстати, для изданий-омонимов (как «Литературная газета», например) при подстраничном разделении годов чаще всего нет необходимости уточнять, какое или чьё именно это было издание — 1830-х (Дельвига-Сомова), 1840-х (Краевского-Кони-Полевого) или уже нынешнее, издающееся с 1929 года. Так как года не пересекались, хватит и просто [[Литературная газета/1830/..]] или [[Литературная газета/1929/..]]. Но если встретится случай, когда одноимённые издания выходили параллельно — например, журнал «[[w:Смена (журнал)|Смена]]», ленинградская газета «[[w:Смена (газета)|Смена]]» (а ещё была и смоленская!) — тогда уже надо будет уточнить. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 11:12, 6 января 2026 (UTC)
* Предлагаю для препарирования (переименования) страницы с номерами из газеты [[Санкт-Петербургские ведомости]], что я выкладывал год назад. Они удобны тем, что там нет еще авторских и редакционных статей, а одна сплошная сводка новостей с разделением на источники и рубрики). С годами вроде бы решили ([[Санкт-Петербургские ведомости/1728]] и т.д.). Как быть дальше, давайте уже выработаем консенсус. Согласно ему всё и переименую. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 15:25, 7 января 2026 (UTC)

== Правило для названий безавторских статей из периодики ==
Здравствуйте! Предлагаю добавить в [[Справка:Руководство по размещению текстов]] правило, что в названиях редакционных и новостных статей, взятых из периодических изданий, нужно указывать название последних (а также при необходимости год и номер). Например [[Берегитесь!/Правда 1918 №1 (ДО)]]. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:54, 30 декабря 2025 (UTC)
: Это правильно. Чтобы уже из названия было более-менее понятно, что это такое. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 08:07, 30 декабря 2025 (UTC)
:Мне намного удобнее формат подстраниц, например [[Газета «Известия», 31 декабря 1955/Пребывание в Бухаресте членов делегации КПСС на втором съезде Румынской рабочей партии]]. Ссылки на подстраницы намного проще оформляются ссылками типа &lt;nowiki&gt;[[/Пребывание в Бухаресте членов делегации КПСС на втором съезде Румынской рабочей партии/]]&lt;/nowiki&gt;, плюс в статье автоматически появляется обратная ссылка на выпуск газеты. [[Участник:Bolo1910|Bolo1910]] ([[Обсуждение участника:Bolo1910|обсуждение]]) 12:22, 30 декабря 2025 (UTC)
:* Ранее [[У:Lozman|Lozman]] [[Викитека:Форум/Архив/2025#Предложение по именованию выпусков периодики и статей|предлагал к обсуждению]] именование страниц для анонимной не-художественной и новостностной периодики, кстати в связи с публикациями участника Bolo1910. К авторским и художественным предложение не применимо и на них действуют текущие правила именования.&lt;br&gt;Некоторые сложности, они есть для каждого из вариантов: а) Поисковики сокращают названия до ~50 символов, Яндекс до ~43. Названия у которых впереди указано издание будут обрезаны до полной потери названия или потери узнавания, [[Викитека:Форум/Архив/2025#c-Vladis13-20250617232600-Vladis13-20250615215900|примеры]]. б) Напомню, что название передаёт суть текста или какую-то его интригу; важно оно, а не издание и датировка. б1) Текущая схема именования страниц  ([[ВТ:Версии текстов]]) необходима, поскольку произведение могло публиковаться в разных изданиях, включая периодику. Корнем дерева является название произведения, страница с которым содержит список редакций, ветвями — редакции. б2) Обратное дерево от одного издания невозможно. По сути, в предложении путается дерево редакций и [[w:навигационная цепочка]]. Если у приведенного примера [[Газета «Известия», 31 декабря 1955/Пребывание в Бухаресте членов делегации КПСС на втором съезде Румынской рабочей партии]] обнаружится издание в другой редакции или газете, как вы отразите это в названии? Будете называть в разнобой, переименовывать все? С такой схемой не будет работать механизм ссылок на редакции встроенный в шаблоны. Напомню, что правило должны учитывать и периодику в ДО, а значит запросто могут быть две редакции для одного издания (ДО и ВТ). б) Даты в заголовках указываются в сокращённом формате ДД.ММ.ГГГГ, предлагались варианты вроде «/1893/№ 2/». Дату и месяц прописью там указывать совсем излишне. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:08, 30 декабря 2025 (UTC)
:*:Вот новый вариант: [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин/Газета «Известия», 31.12.1955|Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин]]. Получилась довольно громоздкая ссылка: &lt;nowiki&gt;[[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин/Газета «Известия», 31.12.1955|Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин]]&lt;/nowiki&gt;. Возможно кто-нибудь знает, как убрать повторение «Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин» из этой ссылки? [[Участник:Bolo1910|Bolo1910]] ([[Обсуждение участника:Bolo1910|обсуждение]]) 16:44, 30 декабря 2025 (UTC)
:*:* [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин/Известия, 31.12.1955]], [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин/Известия 1955 № 309]]? Вариант по пред. обсуждению: [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин/Известия/1955/№ 309]]. Часто и обычно периодическое издание в названии сокращают до аббревиатур, вроде [[Любовь Гете и Шарлотты фон-Штейн по этюду Г. Брандеса/ВИЛ 1893 (ДО)]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:55, 30 декабря 2025 (UTC)
:*:*:Наиболее удобен вариант [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин (Известия, 31.12.1955)]], который позволяет создавать ссылки типа &lt;nowiki&gt;[[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин (Известия, 31.12.1955)|]]&lt;/nowiki&gt; без необходимости вставлять повторение «Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин», движок сам вставляет это повторение: [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин (Известия, 31.12.1955)|Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин]].&lt;ref&gt;[[w:Википедия:Как править статьи#Ссылки, URL]]&lt;/ref&gt; [[Участник:Bolo1910|Bolo1910]] ([[Обсуждение участника:Bolo1910|обсуждение]]) 12:05, 5 января 2026 (UTC)
:* &gt; ''в статье автоматически появляется обратная ссылка на выпуск газеты.''&lt;br&gt;Для обратных ссылок существуют параметры ИСТОЧНИК, СОДЕРЖАНИЕ и др. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:11, 30 декабря 2025 (UTC)
* Согласен. Для изданий у которых оригинал в совр. орфографии &quot;(СО)&quot; не указывать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:27, 30 декабря 2025 (UTC)
*:Это само собой. И сокращать слишком длинные заголовки: ранее мной переименованный в [[В прочном союзе со всеми странами демократического лагеря/Правда 1954 №2]] можно смело переделать и в [[В прочном союзе со всеми странами.../Правда 1954 №2]], и даже в [[В прочном союзе со всеми.../Правда 1954 №2]] (но не до абсурда). А идея с названием ВТ-статьи, где сначала издание+дата, а потом уже заголовок, мне сразу не понравилась: заголовок всегда первичнее, даже в сокращённом виде. Только надо дополнительно договориться, как быть с двух и более сложными названиями изданий (как [[Санкт-Петербургские ведомости]] или [[Екатеринославские епархиальные ведомости]], например). [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 17:14, 30 декабря 2025 (UTC)
*:* Последнее можно сократить так: «Екатеринослав. ЕВ» или «Екатериносл. епарх. вед.», при использовании «ЕВ» на странице должна быть расшифровка сокращения. «ЕЕВ» может вызвать путаницу (Екатеринославские, Енисейские, Екатеринбургские епархиальные ведомости). Санкт-Петербург традиционно и официально сокращается до СПб. Если название влезает в техн. [[Справка:Руководство по размещению текстов#cite note-4|требование]] можно и не сокращать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:14, 30 декабря 2025 (UTC)
* А как ищут поисковики такие страницы? Гугл не показывает статью из Правды ни по названию, ни по подстранице. И почему издание указывается подстраницей, а не в скобках за названием статьи? --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 13:34, 3 января 2026 (UTC)
** Поисковики находят новые страницы по ссылкам. Когда внешних и внутренних ссылок на страницу нет, это критически сказывается на ее индексировании и ранжировании в выдаче поисковика (она там может не выводится, даже если индексирована). Для владельцев сайта есть возможность добавить его в [https://www.google.com/search?q=аддурилка+гугл аддурилки] для ускорения индексации, но мы не владельцы. Категории [https://www.google.com/search?q=site:ru.wikisource.org+Категория:+«Правда» вроде] индексируются, поэтому категоризация по жанру/теме/годам/автору и и т. п. увеличит шансы что читатель найдет страницу. Многих страниц Викитеки нет в поисковиках многие годы. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:12, 3 января 2026 (UTC)
** Чтобы работал механизм определения наличия редакций, например: [[Пятистопные ямбы (Гумилёв)/Аполлон 1913 (ДО)]].&lt;br&gt;Символ слэш «/» в названии (пути к файлу) страницы разделяет сущности на подпространства. — Есть произведение (название документа), есть ветки его редакций и его части. В варианте [[В стране мантильи и кастаньет. Путевые наброски А. Н. Бежецкого Спб., 1884 г (Русская Мысль 1884 № 11)/ДО]] смешивается название и версии (версия не является названием), отсюда будет путаница. Необходимо разделять слэшем, который не мешает, но очень помогает.&lt;br&gt;Название неразрывно связано с фамилией автора (даже если оно не указано для анонимности). Вместе это уникальный идентификатор. Тогда как редакция, год и издания тоже отдельный цельный идентификатор.&lt;br&gt;Кстати, также на Викиданных: есть элемент класса «литературное произведение» (со свойствами «название» и «автор»), и есть отдельные связанные элементы «версия или издание» (с изданием и датировкой). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:22, 3 января 2026 (UTC)
::* Ну давайте разберём ситуацию со статьёй «Берегитесь!». По изложенной логике получается, что могут существовать разные тексты с таким названием, отличающиеся только именем подстраницы. То есть не авторские варианты, а совершенно различные тексты. Логика полностью утрачивается, вместо неоднозначностей (с авторами или источниками анонимных произведений) мы получаем необходимость создания статей-списков. Да и в случае одного автора создание подстраниц вариантов страдает тем же логическим противоречием. В моём конкретном случае это стало пока нерешённой проблемой по поэме Некрасова &quot;Кому на Руси жить хорошо&quot;, имеющей несколько различных редакций и ни одной авторской. Куда в общем случае помещать списки вариантов одного произведения (если общая страница занята каким-то вариантом, убирать его в подстраницу? или давать предисловие/комментарий к тексту со ссылками на варианты, как делают редакторы печатных изданий?). Про разные произведения с полностью одинаковым наименованием (как статья Берегитесь!) я уже проблему описал. Общая логика наименований разваливается на глазах. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 07:43, 4 января 2026 (UTC)
::** Не понял проблемы с [[Берегитесь!/Правда 1918 №1 (ДО)]].{{pb}}&gt; ''«Кому на Руси жить хорошо», имеющей несколько различных редакций и ни одной авторской''&lt;br&gt;Вы не дали ссылку. Чтобы не обсуждать сферического коня в вакууме, предполагаю [[Кому на Руси жить хорошо (Некрасов)]]. Но там я вижу только 2 редакции ВТ и ДО. Там беда, поскольку именно что не соблюдалось руководство разведения редакций. Кто-то налепил в ссылку каждой главы оглавления отдельную редакцию. Можно пособолезновать читателям.&lt;br&gt;Там необходимо на [[Кому на Руси жить хорошо (Некрасов)]] сделать список редакций, сделать подстраницы с ними, вроде [[Жизнь и приключения Робинзона Крузе (Дефо; Ланген)]] и далее по руководству. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:31, 4 января 2026 (UTC)
:::* Попробую ещё раз. Название страницы &quot;Берегитесь!&quot;. Различных текстов с таким названием (и в целом иных названий статей) может существовать неограниченное количество. И если оформление вариантов изданий произведения автора подстраницами ещё можно логически понять, они связаны между собой наименованием и автором, то статья &quot;Правды&quot; своим наименованием не связана ни с чем, так что и поисковики её игнорируют. Выше в новой теме форума я изложил логику именования статей периодики, разброс мнений высокий.--[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 17:03, 4 января 2026 (UTC)
:::** Я опять не понял. Возможно вы говорите о разных произведениях, с названиями-омонимами, иначе говоря, разных текстах названных одинаково? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:00, 4 января 2026 (UTC)
:::** Поисковики ничего не игнорируют по названиям. Они сравнивают контент. При его дубликации пессимизируют ранжирование в поисковой выдаче. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:14, 4 января 2026 (UTC)
:::* Что касается Некрасова, то структура этого произведения не имеет авторского варианта, есть несколько мнений редакторов разных изданий. Для пояснений требуется развёрнутый комментарий, который к текстам непосредственного отношения не имеет, и место его не вполне определяется в рамках Викитеки, как и характер авторства этих мнений редакторов. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 17:08, 4 января 2026 (UTC)
:::** Я не вижу по ссылке никаких изданий и мнений редакторов. Там проблема что вообще нет никакого источника и указания об издании. Не понимаю о чём речь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:25, 4 января 2026 (UTC)
:::::* По какой ссылке? То, что сегодня размещено, не имеет ни достоверного источника, ни обоснования размещения именно этого варианта. В 15-томном ПСС 1980-х годов поэме посвящён отдельный том, вариантов и комментариев в нём в 2 раза больше, чем &quot;основного&quot; текста в редакции этого издания. Варианты Чуковского и Сакулина 1920-х, вариант 3-х томного &quot;ПСС&quot; 1967 года, вариант 15-томного ПСС, который был мною принят за основное издание при размещении текстов (работы с вариантами и комментариями вообще не начинались). Мнения исследователей и редакторов о составе и структуре поэмы по-прежнему различны, это одно из самых сложных произведений с точки зрения достоверности и обоснованности размещённых текстов. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 10:15, 5 января 2026 (UTC)
:::::** &gt; ''По какой ссылке?''&lt;br&gt;Вы не привели ссылку о чем говорите. Я предположил ссылку и привел ее выше, но там 2 редакции ДО и ВТ, но вы говорите что выложено несколько редакций, значит ссылка не та. Но вы ссылку не опровергли и другой не привели. Теперь спрашиваете какая ссылка. Я вас не понимаю. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:28, 6 января 2026 (UTC)

== Автозаполнение полей страниц Индекс: ==
В английском Wikisource при создании нового индекса могут автоматически заполняться многие поля — заглавие, автор (без викиссылки, конечно), год и место издания, издательство... Для этого нужно, чтобы на Викискладе описание файла было оформлено шаблоном &lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[commons:Template:Book|Book]]}} с заполнением соответствующих полей. Сложно ли технически перенести эту возможность в русскую Викитеку? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:07, 3 декабря 2025 (UTC)
* Там используется подгрузка из викиданных, как и в &quot;book&quot; викисклада. Функционал такой [[Модуль:Index template|вносился]], [[Модуль:Index data|но]] не был доделан, непомню почему.&lt;br&gt;Он не так удобен как может показаться. Требует указания ID элемента викиданных издания, этот элемент  надо создавать вручную и он больше нигде не будет применяться. Обычно проще и быстрее заполнить несколько строк напрямую на странице индекса. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:10, 4 декабря 2025 (UTC)
*:С файлом заведомо без элемента Викиданных — только что загруженным — в английском проекте все данные считались, как надо. [[commons:File:Первое полное собрание сочинений Д.И. Фон-Визина (1888).pdf|Вот с этим]] файлом. Даже ссылку на страницу автора сразу делает (она у них тоже есть), потому что автор оформлен как Creator:. И что титульный лист на третьей странице файла. Наверно, они что-то подкрутили у себя. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 16:15, 4 декабря 2025 (UTC)
*:* В этом примере не используются викиданные, поскольку все данные вы указали в шаблоне, включая 3-ю страницу файла. [[Индекс:File:Первое полное собрание сочинений Д.И. Фон-Визина (1888).pdf|Индекса]] для этого файла сейчас не существует. Поэтому этот пример — не пример. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:55, 4 декабря 2025 (UTC)
*:*:Об этом я и говорю: если правильно оформить шаблон на Викискладе, то в английском викисорсе заполнятся поля, и нет необходимости оформлять для одного раза запись в Викиданных. Отчасти это я из-за лени: в Викиданных сложно: отличается запись для книги как таковой (произведения) и разных изданий, а объяснения там недостаточно понятные для меня. Нет, если сюда это перенести трудно, то я не настаиваю, конечно. Но мне кажется, что на Викисладе в любом случае желательно бы указывать подробные данные о книгах (и журналах), и я собираюсь и дальше так делать. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:16, 4 декабря 2025 (UTC)
*:*:* Я вас не понимаю. Этот файл не используется и не может использоваться для индекса в англ. викитеке, поскольку он на рус. языке. И в викитеку технически не могут передаваться данные из шаблона или страницы другого проекта. Приведите ссылку на индекс в англ. викитеке где что-то заполнилось. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 02:24, 5 декабря 2025 (UTC)
*:*:*:Возможно, я тоже не понимаю, чего именно вы требуете для эксперимента. Вот [[:File:The household cookery-book (by Urbain Dubois).pdf|файл на английском]], теоретически годный для английской викитеки, без элемента в Викиданных и пока без индекса в англ. Wikisource. Попробуйте там создать на его основе индекс и увидите, как данные о нём заполняются «сами». Как это происходит, я не знаю. [[:en:Index:The household cookery-book (by Urbain Dubois).pdf|Вот ссылка]] — просто &lt;s&gt;добавьте воды&lt;/s&gt; пройдите по ней, нажмите там ''Create'' (поля заполнятся; откуда? — Не знаю, но точно не из Викиданных, потому что там нет элемента для этого файла). Проверено, что если на Викискладе описание файла не оформлено шаблоном &lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;Book}}, то автозаполнения не происходит. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:20, 5 декабря 2025 (UTC)
*:*:*:* Спасибо за ссылку. Как там вверху написано, для заполнения используется [https://en.wikisource.org/wiki/MediaWiki:Gadget-Fill_Index.js гаджет], включён всем по умолчанию.&lt;br&gt;Он подгружает страницу файла (шаблон на ней) через запрос к web API из JS браузера, обходя так ограничения сайта. Викиданные не использует.&lt;br&gt;Можно попробовать скопировать к нам. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:48, 5 декабря 2025 (UTC)
*:*:*:*:Да, надо было мне быть внимательнее и читать, что написано в начале страницы индекса! Я не читаю, потому что мне кажется, что я и так знаю, что нужно.
*:*:*:*:Если не трудно, скопируйте сюда, пожалуйста. Мне кажется, это удобно. Всё, что может сделать машина (или код), нужно поручать машине, если у неё это получается не хуже, чем у человека. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 01:18, 6 декабря 2025 (UTC)

== Случайная страница ==
Нажатие на ссылку «Случайная страница» практически во всех случаях выводит на подстраницы словарей или энциклопедий или же на страницы пространства Страница: потому, вероятно, что они составляют подавляющее большинство страниц Викитеки.

Наверно, лучше поставить вместо неё ссылку [[special:RandomRootpage]]: она даёт результаты, которые и ожидает увидеть человек, нажимающий на ссылку «Случайная страница». --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:11, 28 ноября 2025 (UTC)

:на en.wikisource &quot;случайная страница&quot; сейчас вообще разведена на три кнопки: случайный индекс, случайное произведение и случайный автор. и это действительно помогает влиться, - видишь, как примерно должно выглядеть то, что ты делаешь, где какие шаблоны применяются. к тому же так намного проще найти решение какой-то специфической проблемы оформления. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 05:09, 29 ноября 2025 (UTC)

== кавычки прямой речи в ДО ==
есть ли где-то проговоренные правила обращения со старым оформлением прямой речи кавычками в начале строки? обозначение таких кавычек как опечаток не выглядит достаточно обоснованным и смотрится как завалы немотивированного красного шрифта: [[Страница:Sovremennik 1836 03.pdf/8|пример 1]], [[Страница:Sovremennik 1836 03.pdf/233|пример2]]. (особенно странным выглядит дублирование таких опечаточных шаблонов в современной орфографии, но это уже другая тема). --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:22, 23 октября 2025 (UTC)
* В версии в совр. орфографии построчные кавычки удаляются, см. [[Справка:Вычитка#Дореформенная орфография]]. В версии ДО открывающие кавычки без закрывающих пишутся их как есть, это не ошибка.&lt;br&gt;Сохранение оформления ДО во 2-м примере сложнее. Там привязка к ширине страницы книги, кавычки в начале строк, это как бы левый плавающий маркер, вроде пометок на полях; при этом есть переносы слов. На веб-странице адаптивная ширина страницы, поэтому кавычки оказываются вставлены внутрь этих слов. Это не опечатка этих слов, они не должны отмечаться как ошибочные. В теории можно сделать кавычки, плавающие относительно ширины, для этого надо создать шаблон [https://chat.deepseek.com/share/d0mm0l27d8hqcvguq5 с css]. (Как это будет работать не проверял, и надо ли создавать шаблон с единичным использованием, для страницы которую никто никогда не будет читать…) Я предлагаю удалить эти кавычки, поскольку они даже в этом издании вставлены наобум — ниже есть другая цитата без кавычек. Удалить, сделав в коде комментарий о кавычках в тегах &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;!-- --&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;.{{pb}}Кстати, во 2-м примере многостраничная цитата/речь. В версии в совр. орф. возможно заключить все абзацы в тег &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;blockquote&gt;текст&lt;/blockquote&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Парии_человечества_(Жаколио;_Киселёв)&amp;oldid=5667051#IV._Семья_у_париев Пример.] Текст получит левый отступ и цветовое выделение, кстати его можно глобально отключить в основном пространстве. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:34, 24 октября 2025 (UTC)
*:хорошо, тогда со спокойной душой удаляю все шаблоны опечаток в подобных случаях. сами по себе цитатные кавычки слева вещь не новая, в прозе я просто удалял их без зазрений совести, но тут серьёзно удивил настолько последовательный опечаточный подход к вопросу во всех распознанных номерах современника. что касается шаблона, то иметь такой в арсенале было бы хорошо, - случай это совсем не единичный, - но я просто не верю в возможность его реализации без непредвиденных разрывов строки, сбитых межстрочных промежутков и прочих мелких радостей. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 01:53, 25 октября 2025 (UTC)
* Я один раз кавычки вот [[Сокровище христианина, или Краткое изложение главных истин веры и обязанностей христианина (Гагарин)/ДО#12|так]] оформил, а когда там в других местах они встречались я оставлял только в конце и в начале. — [[Участник:Валерий-Val|Валерий-Val]] ([[Обсуждение участника:Валерий-Val|обсуждение]]) 21:06, 24 октября 2025 (UTC)
*:ну это всё-таки костыль. нет совпадения с ритмом строки, нет динамического изменения в зависимости от ширины строки, и в оригинале кавычки всё-таки не вынесены за пределы основного текстового пространства --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 01:57, 25 октября 2025 (UTC)
** На узком экране (смартфон) кавычки показываются только у нескольких из примерно 20 строк на [[Сокровище христианина, или Краткое изложение главных истин веры и обязанностей христианина (Гагарин)/ДО#12|странице 12]]. Поломан размер кавычек и привязка к строкам, их там 14 штук у первых 5 строк.&lt;br&gt;Еще поломан отступ абзаца и высота строки (не создается тег&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;p&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;). Хотя [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Иван_Сергеевич_Гагарин._Сокровище_христианин_(1855).pdf/24&amp;diff=prev&amp;oldid=5668035 в ПИ Страница] есть {{t|nop}}. Я исправил, [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Иван_Сергеевич_Гагарин._Сокровище_христианин_(1855).pdf/24&amp;diff=prev&amp;oldid=5668035 заменив] блочный шаблон «right», разрывающий тег «p», на внутристрочный «right-span». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:37, 25 октября 2025 (UTC)

== RFC about AI-generated content in Wikimedia Commons ==

&lt;bdi lang=&quot;en&quot; dir=&quot;ltr&quot;&gt;Apologies for writing in English, please help translate this message to your language. You are invited to participate in a [[c:Commons:Requests for comment/Policy update for AI content|request for comment on Wikimedia Commons about a policy update for AI content]]. This may affect files that are uploaded to Wikimedia Commons for use on this project. Thank you. [[m:User:Codename Noreste|Codename Noreste]] ([[m:User talk:Codename Noreste|обсуждение]])&lt;/bdi&gt; 17:12, 23 июня 2026 (UTC)
&lt;!-- Сообщение отправил Участник:Codename Noreste@metawiki, используя список на странице https://meta.wikimedia.org/w/index.php?title=Distribution_list/Global_message_delivery&amp;oldid=30513860 --&gt;

== Размещение ссылок на контакты по вопросам права и безопасности в нижнем колонтитуле вашего вики-проекта ==

&lt;section begin=&quot;Message&quot;/&gt;
'''Контакты по вопросам права и безопасности'''

Дорогие участники сообщества, Фонд Викимедиа сформировал [[wmf:Special:MyLanguage/Legal:Wikimedia Foundation Legal and Safety Contact Information|единую страницу с контактами по вопросам права и безопасности]] для размещения в нижних колонтитулах ваших проектов соответствующих ссылок на нее, чтобы обеспечить доступ к достоверной юридической информации. Это нормативное требование. Мы уже разместили эти ссылки в английском, немецком, итальянском, испанском и других проектах Википедии, и мы также скоро добавим это и в ваш вики-проект. [[m:Special:MyLanguage/Wikimedia_Foundation_Legal_and_Safety_Contacts_FAQ|Пожалуйста, ознакомьтесь более подробно на странице проекта]] и оставляйте любые комментарии в этой ветке или на [[m:Special:MyLanguage/Talk:Wikimedia Foundation Legal and Safety Contacts FAQ|странице обсуждений]].

&lt;section end=&quot;Message&quot;/&gt;

-- [[User:Sannita (WMF)|User:Sannita (WMF)]] ([[User talk:Sannita (WMF)|talk]]) 13:31, 25 июня 2026 (UTC)
&lt;!-- Сообщение отправил Участник:Sannita (WMF)@metawiki, используя список на странице https://meta.wikimedia.org/w/index.php?title=User:Sannita_(WMF)/Mass_sending_test&amp;oldid=30731267 --&gt;</text>
      <sha1>e914njl9hlcrpaygog5q57vi0vosokl</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727765</id>
      <parentid>5727645</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T09:33:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* Тексты с орфографией 1918—1956 */ Ответ</comment>
      <origin>5727765</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="345377" sha1="em09lakbp4vww733julzl6hq50jjez6" xml:space="preserve">{{Форум/Шапка|Ф}}__TOC__
== Нумерация страниц ==

Здравствуйте! Скажите, существует ли принятая практика, что делать с оригинальной нумерацией страниц в текстах? [[Запечатленный_труд._Том_2_(Фигнер)|Вот тут например]] номера страниц указаны в фигурных скобках. Их удаляют? Оставляют? А если оставляют, то как оформляют? Я делала [[Нигилистка (Ковалевская)|по-простому]], но может быть надо иначе? [[Участник:Baraban-uragan|Baraban-uragan]] ([[Обсуждение участника:Baraban-uragan|обсуждение]]) 11:19, 4 июля 2026 (UTC)
* По обоим ссылкам — импорт с lib.ru, там много мусора. В таком виде нумерация портит текст, разрывает абзацы. Если это не документальный/научный текст она не нужна. (Такие, по возможности, можно в ПИ Страница перенести, откуда нумерация подставиться.) Удалите. Или замените на унифицированный, не разрывающий абзацы, шаблон {{t|p}}; это может потребовать использования регэкспа в опции «Поиск и замена», чтобы заменить по тексту одной операцией, а не возиться с каждым номером вручную. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 06:02, 5 июля 2026 (UTC)
*:спасибо! [[Участник:Baraban-uragan|Baraban-uragan]] ([[Обсуждение участника:Baraban-uragan|обсуждение]]) 16:34, 5 июля 2026 (UTC)

== Шаблон &lt;nowiki&gt;{{ё}}&lt;/nowiki&gt; в шаблоне &lt;nowiki&gt;{{перенос}}&lt;/nowiki&gt; ==
Шаблон {{ш|ё}} (и, вероятно, его родня) в шаблоне {{ш|перенос}} не работает; навернно, из-за того, что там получается span в span’е, и у внутреннего span’а угловые скобки заменяются на html-код &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;lt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; и &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Что можно сделать, чтобы он работал? Или есть ещё какие-нибудь альтернативы для ёфикации версий?

Пример есть на первой версии [[Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf/95|вот этой]] и следующей страницы (с шаблоном {{ш|перенос2}}). Пока что придётся деёфицировать, хоть и жаль… --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:17, 26 июня 2026 (UTC)
* Причина проблемы: В шаблоне «перенос» переносимое слово вставляется в html-атрибут, который принимает только текст (plain-text). Но шаблон «ё» на выходе создаёт тег span, что и ломает шаблон.&lt;br&gt; Тут не нужен «перенос», это современная орфография, без шаблона ВАР. Просто так: [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Новиков-Прибой_А._С.,_Т._3,_1963.pdf/95&amp;diff=prev&amp;oldid=5725844] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Новиков-Прибой_А._С.,_Т._3,_1963.pdf/96&amp;diff=prev&amp;oldid=5725843]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:05, 27 июня 2026 (UTC)
*:То есть при трансклюзии обыкновенный дефис сам удаляется? Или это какой-нибудь особый дефис, вроде &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;shy;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;? И хочется сразу спросить, как в таком случае поступать, если дефис должен оставаться, как в «что-то» (правда, я не могу сейчас придумать дефисное сочетание с «ё», а без него и {{ш|перенос}} корректно работает). [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 09:55, 27 июня 2026 (UTC)
*:* [[Справка:Вычитка/Соединение страниц#Переносы слов на следующую страницу и дефисы]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:09, 27 июня 2026 (UTC)
*:*:Спасибо! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:15, 27 июня 2026 (UTC)

== Тексты с орфографией 1918—1956 ==
Сейчас в Викитеке принято варианты текстов в названиях условно обозначать '''ДО''' (дореформенная орфография), '''СО''' (современная орфография) и '''ВТ-Ё''' (для ёфицированных ВТ-редакторами). А как же быть с текстами из источников промежуточного периода с 1918/1919 до 1956 года, когда печатные издания выходили, руководствуясь ныне устаревшими правилами орфографии? Как их-то обозначать?  Меня лично не интересует очередной вариант Александра Пушкина или Льва Толстого — со словом &quot;чорт&quot; без твёрдого знака — но в случае с советскими произведениями, впервые опубликованными в указанный период, это очень даже важно. Особенно в случае с неоднократно переиздававшимися после реформы 1956 года, в том числе с позднейшими редакторскими правками, к которым сами авторы зачастую уже отношения не имели. Допустим, сюда из az-lib импортировали роман «[[Победители недр (Адамов)|Победители недр]]» Г. Адамова (1986-1945). Мало того, что он сейчас лежит скопом, без разбития на главы, так компания Мошкова ещё и  источником 1989 года  воспользовалась, откуда убрали концовку, где герои встречаются с любимым вождём)) В ближайшее время я планирую выложить разбитый по главам текст оригинального издания 1937 года и как его прикажете обозвать?) Легчайший путь - переименовать [[Победители недр (Адамов)]] в [[Победители недр (Адамов)/ВТ-Ё]], а первоначальное название забрать себе) Но это полумера, не отменяющая проблемы ВТ-вариантов. Того же Александра Беляева я опять же в первую очередь предпочёл бы здесь видеть не в вариантах книг 1960-2020-х гг. изданий, а в довоенных, прижизненных. И как их отделять? [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 17:29, 24 июня 2026 (UTC)
: {{перенесено на|#Разделение текстов на веб-страницы по главам и экспорт в файл}}
:Вы путаете старый и новый механизм редакций. Старый поддерживал только два (орфографических) варианта: пореформенный (никак не обозначаемый) и дореформенный (с суффиксом /ДО). Новый поддерживает неограниченное число редакций, в том числе в одной и той же орфографии. В этом механизме для идентификации конкретной редакции используется не только маркер орфографии (ДО, СО, ВТ, ВТ:Ё), но и любые необходимые дополнительные данные. В приведенном примере редакции могут называться, скажем, [[Победители недр (Адамов)/1937 (СО)]] и [[Победители недр (Адамов)/1989 (СО)]] — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 22:49, 24 июня 2026 (UTC)
::А без СО можно, коль уж ДО (в значении &quot;с ерами в конце слова&quot;) в случае с советскими произведениями после 1918 года нет в принципе: [[Победители недр (Адамов)/1937]] и [[Победители недр (Адамов)/1989]] ? [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:15, 25 июня 2026 (UTC)
::: В [[ВТ:Версии текстов]] так и написано: ''Некоторые тексты публикуются в Викитеке в нескольких версиях по различным изданиям. [...] В таких случаях, после названия текста через дробную черту указывается год издания'' --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 09:59, 25 июня 2026 (UTC)
:::: Правда там дальше ''И в конце названия указывается пометка об орфографии текста''. Может внести изменения в руководство, что пометка об орфографии текста ставится только если есть варианты в разных орфографиях? --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 10:05, 25 июня 2026 (UTC)
:::::Поддерживаю! Вероятно это руководство создавалось в те времена, когда многие советские авторы, умершие без участия НКВД в 1930-1940-е, еще не были в public domain и основной упор был на дореволюционные произведения, тогда как в ближайшие годы для размещения в Викитеке будет уже доступно и большинство реабилитированных во второй половине 1950-х. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 14:38, 25 июня 2026 (UTC)
::::* Вопрос ранее [[Викитека:Форум/Архив/2020#О расширении (СО) в названиях|поднимался]]. Надо бы указать это в Справке. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:16, 25 июня 2026 (UTC)
:::::Это не произвольное требование, маркер орфографии необходим для того, чтобы [[Модуль:Отексте]] корректно идентифицировал редакции и создавал список перекрестных ссылок для меню «Другие редакции». Без этого функция работать не будет. Если отказываться от такого способа определения редакций, нужно разработать какой-то другой. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 17:48, 25 июня 2026 (UTC)
:::::* Насколько помню, проблема в том, что не работает автомат.определение наличия редакций, которое срабатывает при наличии метки орф. в названии. Чтобы подстраницы, вроде главы «Название (Автор)/Правда» не путались с редакциями, вроде метки издания «Название (Автор)/Правда».&lt;br&gt; Возможные решения: 1) Добавлять какие-то метки в названия страниц для отметки редакций, но уже есть метка «СО»… 2) Не использовать автомат.определение редакций, а пользоваться параметром [[Шаблон:Отексте#РЕДАКЦИИ]]. Но параметр РЕДАКЦИИ как раз и пытается автоматически по метке на странице списка редакций отделить редакции от других ссылок. 3) Можно попробовать поиграть с параметром [[Шаблон:Отексте#ДРУГИЕВЕРСИИ]] и соотв. шаблоном, в котором строго указываются страницы редакций. Но тогда не будет создана страница редакций, которая позволяет описать произведение, что необходимо в случаях надобности описания нюансов нескольких редакций. (Хотя сложные нюансы редакций редки, обычно описывать нечего, есть просто две орфографии.) К тому же, это все довольно усложняет оформление, — все эти параметры и нюансы оформления страниц редакций. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:16, 25 июня 2026 (UTC)
:::::*:Основной недостаток вариантов 2 и 3 — необходимость создавать отдельный список редакций для каждого вообще случая (и вручную обновлять эти списки в дальнейшем при каждом изменении состава редакций, что еще более проблемно). Вариант 1 я бы рассмотрел более обстоятельно: что, если, не отказываясь от идеи маркировки редакций, изменить сами маркеры? Например, завести некий универсальный маркер, не привязанный к орфографической норме, просто для указания, что это не обычная подстраница, а именно редакция? Скажем, «Название (Автор)/$Правда», или «Название (Автор)/*Правда», или «Название (Автор)/(Правда)», или «Название (Автор)/Редакция: Правда», или «Название (Автор)/Ред.:Правда», или как-нибудь еще. Тогда можно было бы отказаться от использования суффиксов (ДО) и (СО) (и уж подавно не вводить никакое УО), а оставить только суффиксы, обозначающие модифицированные версии (ВТ и ВТ:Ё). — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 13:06, 26 июня 2026 (UTC)
:::::*::Если в названиях по принципу [[Победители недр (Адамов)/1937]] (или даже лучше ''/p1937'', чтобы не путать с годовыми &quot;подшивками&quot; периодики) не надо будет добавлять СО, смысла настаивать на УО конечно нет) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 14:19, 26 июня 2026 (UTC)
:::::*:* То есть, будет сразу два маркера в названиях? Не вызовет ли это непрекращающееся удивление участников и читателей [https://vk.com/video-32738251_456239682 vk] [https://www.youtube.com/watch?v=GMyVwOg3IdY yt]?
:::::::: {| class=&quot;wikitable&quot;
! Есть две редакции !! Будет
|-
|  «Название (Автор)/ВЕ 1812 (ДО)», «Название (Автор)/ВЕ 1812 (СО)» || «Название (Автор)/$ВЕ 1812 (ДО)», «Название (Автор)/$ВЕ 1812 (СО)»
|-
| «Название (Автор)/1937 (СО)», «Название (Автор)/1960 (СО)» || «Название (Автор)/$1937», «Название (Автор)/$1960»
|-
| — || —
|-
|  «Название (Автор)/ВЕ 1812 (ДО)», «Название (Автор)/ВЕ 1812 (СО)» || «Название (Автор)/Ред.: ВЕ 1812 (ДО)», «Название (Автор)/Ред.: ВЕ 1812 (СО)»
|-
| «Название (Автор)/1937 (СО)», «Название (Автор)/1960 (СО)» || «Название (Автор)/Ред.: 1937», «Название (Автор)/Ред.: 1960»
|}
:::::::: Выгода очень сомнительна. Вместо сокращения — привычный «СО» дополняется ещё одним сложновводимым маркером или заменяется на непонятный, с поломкой скриптов и шаблонов. Лишние символы для редакторов, непонятки у читателей. Короткий маркер («$», «*», англ. или рус. «р») непонятен и кринж, для личных черновиков; &quot;Редакция: &quot; — длинный. «Ред.:» — допустим, но вводить сложно… и название выглядит перегружено, хотя и понятней, как мне кажется…{{pb}}Маркер ДО полезен, убирать неконструктивно. По нему тексты попадают в [[:Категория:Дореформенная орфография]].&lt;br&gt; В области неоднозначностей находятся страницы без маркеров, которые могут быть: СО (по совет. изд.), ВТ (деятифицированные ДО; осоврем. послереформенные, вроде замены «'» на «ъ»; ёфицированные без маркера), копипаста с сайтов аналогичные ВТ, текст или страницы редакций ([[Ангел (Афанасьев)]], [[Ангел (Лермонтов)]])… Если ликвидировать маркер ДО, то и страницы из этого пространства добавятся к неоднозначностям. Без маркеров СО и ДО тексты не отличить от ВТ, придётся специально открывать и изучать страницы, напр.: [[Известная г-жа Радклиф.../ВЕ 1806 (ВТ)]], и др. в [[:К:Тексты редакций]].&lt;br&gt; Страницы будут загадками, не узнаешь, что увидишь при открытии; названия станиц Викитеки — это символьный идентификатор о контенте. Есть много текстов в ДО, например, [https://ru.wikisource.org/w/index.php?search=incategory:Критика+incategory:%22Дореформенная+орфография%22&amp;title=Служебная:Поиск&amp;profile=advanced&amp;fulltext=1&amp;ns0=1 в категории Критика], большинство которых никто не будет деятифицировать, маркер для них важен.&lt;br&gt; Маркеры орфографий вводились именно для разведения неоднозначностей в редакциях, как мини-пространства имён: [[Викитека:Форум/Архив/2014#Предложение по редакциям]], [[Викитека:Форум/Архив/2014#Новые редакции]]. Текущая схема понятная, простая и работает. Причин для удаления ДО и СО я не наблюдаю, может я не вижу, развернёте подробней? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:42, 26 июня 2026 (UTC)
:::::::::В /р1937 ничего кринжового - кратко и без нагромождений, к тому же отсылает к [[W:Символ защиты авторских прав на фонограмму|символу ℗]]. Кстати, а возможно ли технически использовать последний для ВТ-названий (/℗1937) - уже как переосмысленный символ редакции-варианта? К примеру, [[Победители недр (Адамов)/℗1989]]? [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:52, 27 июня 2026 (UTC)
:::::::::* «(Адамов)/p1937» выглядит как «р. 1937» с опечаткой/сокращением. Это год рождения Адамова или номер страницы «p. 1937» (от европейского ''[[w:en:Template:Cite book#csdoc page|page]]'')? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:46, 27 июня 2026 (UTC)
:::::::::* ℗ — символ защиты авторских прав на фонограмму. Так и будет восприниматься людьми, видящими Викитеку из поисковика, как ссылки на адвокатский сайт или, мягко говоря, странный сайт с хернёй в заголовках. +Его без спец. знаний о вводе юникода не ввести, это добавление проблем участникам. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:05, 27 июня 2026 (UTC)
:::::::::*:'''р''' без точки и слитно с годом совершенно не воспринимается как год рождения; да и на самом деле всё это дело привычки - всего за год все старые и новые пользователи Викитеки привыкли бы, как до этого к сокращениям ДО и СО (у кого-то ведь и СО может быть ассоциируется в первую очередь с &quot;угарным газом&quot; или &quot;следственным отделом&quot;)) Про все эти сокращения названий периодики типа ВЕ, ОЗ, ЛГ и не говорю - их точно большинству не запомнить. А как раз к отдельному смыслу ℗ вполне быстро можно привыкнуть - с фонограммами и правами на них русская Викитека ни коим боком не соприкасается. И для облегчения ввода этого символа достаточно добавить его к стилевым обозначениям ВТ или может быть ввести автозамену к (p). Зато никаких нагромождений вроде ''ВЕ 1806 (ВТ)''. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:54, 28 июня 2026 (UTC)
:::::::::Ответвление: глянул [[Известная г-жа Радклиф.../ВЕ 1806 (ВТ)|Известную г-жу Радклиф]]. Нашёл [https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_013507374 источник в НЭБ]. В №15 (это страницы 162—243 файла) этого текста не нашёл. По стилю похоже на вырванный абзац из большего текста. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 10:40, 27 июня 2026 (UTC)
::::::::::Исправил. Это № 14, оказывается. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 11:15, 27 июня 2026 (UTC)
::::::::::*@[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]], как я уже как-то писал, недолюбливаю ВТ-индексацию, особенно когда она тупо и не по смыслу членит тексты. Вот и здесь очевидно нужна единая статья со всеми текстами из рубрики &quot;[https://viewer.rusneb.ru/ru/000199_000009_013507374?page=116 Смесь]&quot; в одном определённом номере &quot;Вестника Европы&quot;, где &quot;г-жа Радклиф...&quot; всего лишь одна из главочек из множества ей подобных. Возможно индексацию стоит использовать лишь как нечто предварительное в процессе вычитки, а потом уже на её основе создавать полноценные ВТ-статьи, где есть ссылки на содержание соответствующих журнальных номеров. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 09:58, 28 июня 2026 (UTC)
::::::::::*:Это вопрос желания и интереса. На эту статейку я вышел случайно и не стал вычитывать остальное. Были бы интересующиеся оцифровкой (индексацией) имеющихся журналов — после создания страниц индекса вопрос, куда и в каком объёме включать, стал бы второстепенным (возможно, кроме страниц отдельных произведений создавались бы ещё и страницы целых номеров, например).
::::::::::*:Я лично, видя среднее качество материалов в журналах, не хочу ими заниматься систематически. Но иногда мне интересно бывает, например, распознать и вычитать первую публикацию какого-нибудь произведения, обычно небольшого и относительно известного.
::::::::::*:А собственно индексы я люблю за возможность сверить текст со сканом, то есть текст получается задокументированным. А то замечу опечатку в каком-нибудь тексте с lib.ru и не знаю, можно ли её исправить. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 13:40, 28 июня 2026 (UTC)
::::::::::*::Понимаю) Основная проблема Викитеки - это как раз невозможность систематического подхода: все участники, включая меня грешного, занимаются ей наскоком и только тем, что лично им интересно. А довести ВТ до ума в одиночку не хватит и десятка жизней) Даже, что касается викифицированных оглавлений периодики. Может ИИ поспособствует при серьёзном подходе, но это не моя тема. Продолжим по-маленьку ad libitum как есть) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 14:40, 28 июня 2026 (UTC)
::::::::::** &gt; ''здесь очевидно нужна единая статья со всеми текстами из рубрики «Смесь»''&lt;br&gt; Не. Рубрика на одной странице не выкладывается. Эти заметки — отдельные произведения. Также как могут быть на одной полосе или в одной рубрике разные газетные заметки с отдельными заголовками или без оных. Или в одной рубрике могут публиковаться части отдельных больших художественных произведений. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:40, 29 июня 2026 (UTC)
::::::::::**:Опять же налицо разный подход к пополнению контента. Большинство участников, похоже, не заморачивается и при обращении к периодике (в качестве ВТ-источника) готово добавлять первые встречные, зачастую в 2-3 предложения длиной; или безымянные заметки из целого ряда аналогичных, при этом для ВТ-названия используя первые несколько слов из текста (однако, что давно принято в поэзии без заголовков, вряд ли применимо к заметкам в периодике). Я же сторонник более системного подхода: мелкие заметки, как новостные, так и развлекательного (та же &quot;Смесь&quot;, &quot;Всячина&quot; или даже &quot;Пестрый мир&quot; в &quot;Вокруг света&quot; и БИНТИ в &quot;Науке и жизни&quot;, а тем более общеполезного (полезные советы, рецепты и пр.) толка, а тем более безымянные, целесообразнее размещать вместе, строго по порядку и под одной рубрикой, как это и было предусмотрено редактором в конкретном номере журнала или газеты. Это поможет сохранить общий контекст или даже перекличку смыслов. Во избежание случайностного  подхода, призываю больше уделять внимание статьям о содержаниях журналов и газет, доступных в сети. Это обеспечит системной работой поколения будущих ВТ-редакторов))) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 09:10, 30 июня 2026 (UTC)
::::::::* Нейросетки рекомендуют «ред. » — с маленькой буквы: «Название (Автор)/ред. ВЕ 1812 (СО)». Так не будет сложностей с необходимостью зажимать shift несколько раз при вводе «Ред.: ». [https://chat.deepseek.com/share/7t5yi5c84a8mzi8z4n Deepseek], [https://chat.qwen.ai/s/t_ac4a64e8-4434-4f56-9978-e8fad4450eef?fev=0.2.67 Qwen].&lt;br&gt; Ещё предложили варианты с квадр. скобками («Название (Автор)/[ред] ВЕ 1812 (ДО)»), и одиночными символами («Название (Автор)/-ВЕ 1812 (СО)», «Название (Автор)/@ВЕ 1812 (СО)»), но они сомнительны, кмк. Одиночные символы могут нести чуждый контекст: $ — деньги, * — списки/сноски, ` — код, @ — ссылка на человека, и т. д.). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:58, 27 июня 2026 (UTC)
::::::::*:Если сообществу так важна поддержка [[:Категория:Дореформенная орфография]] (никогда не понимал зачем, но пусть), то можно было бы отказаться хотя бы от маркера (СО), как орфографии по умолчанию. Т.е. обозначаться будет «/ред. 1812 (ДО)», «/ред. 1812 (ВТ)», но «/ред. 1937». Кстати, [[:Категория:Современная орфография]] также отсутствует. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 11:54, 28 июня 2026 (UTC)
::::::::::: {| class=&quot;wikitable&quot;
! Есть !! Будет
|-
|  [[Название (Автор)/ВЕ 1812 (ДО)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/ВЕ 1812 (ВТ)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/1937 (СО)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/1960 (СО)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/1960 (ВТ)]]
|  [[Название (Автор)/ред. ВЕ 1812 (ДО)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/ред. ВЕ 1812 (ВТ)]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/ред. 1937]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/ред. 1960]] &lt;br&gt;[[Название (Автор)/ред. 1960 (ВТ)]]
|}
::::::::::: Ну возможно… если сообщество поддержит. Вместо сокращения — удлинение. Единственно плюс, кмк: маркер редакций чуть более понятен (аналог англ. «ed.» ← edition). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:26, 29 июня 2026 (UTC)
::::::::::::Меня в целом устраивает. Вот только надо ли теперь прописывать ещё и аббревиатуру журнала, если указываемый год и так ясно сигнализирует о времени выхода использованного источника? А я бы ВЕ и пр. оставил для других целей: для редакционных статей, в первую очередь. И опять же для &quot;Смесей&quot; и пр. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:53, 29 июня 2026 (UTC)
:::::::::::::Аббревиатуры журналов порой смотрятся своеобразно. В частности, у «Живописного обозрения» — ЖО. Извините за некоторый офф-топик. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:37, 29 июня 2026 (UTC)
::::::::::::* Необходимая техн. метка на 2-м уровне заголовка — это маркер орфографии и, в этом предложении, «ред.».&lt;br&gt; Остальное — опознавательная метка, которая может быть любой, обычно там издание, изд-во и/или год. Её часто сокращают, вроде «ВЕ». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:09, 29 июня 2026 (UTC)
::::::::::::Предлагаю рассмотреть ещё один вариант метки ('''ред.''' все-таки длинновата, тем более с пробелом, да к тому же применяется при авторских редакциях книг - 2-я ред., 3-я ред. доп. и т. п.) - а что, если использовать латинскую букву '''v.''' (от version): v.1937, v.1989? Она в основном для версий программного продукта сейчас используется (v.2, v.3 ...), а мы для своих целей будем) И иностранцам, думаю, понятно будет [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:38, 30 июня 2026 (UTC)
:::::::::::::Для '''v.''' придётся в латинскую раскладку переключаться. Неудобно это. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 13:58, 30 июня 2026 (UTC)
::::::::::::* Не, у нас тексты для русскоязычных. Англ. будет плохо смотреться посреди рус., помним что народ смотрит из Google и Яндекс. Для старшего поколения, которое заинтересуется литературой эпох что у нас, англ. сокращения не понятны. +Мозг считает что раз англ. буква, значит и другое рядом англ. в: &quot;/v. BE 1896”.&lt;br&gt; Иностранцев у нас нет. Пусть сами сначала посреди своих англ., фр., нем., польск. библиограф. описаний и названий страниц рус. сокращения вставят. Предложите им. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:54, 30 июня 2026 (UTC)
::::::::::* Без маркера ДО не развести названия [[Название (Автор)/ДО]] и [[Название (Автор)]]. Придётся полностью отказаться от схемы «/ДО», которая простая и удобная для простых случаев. При этом поломаются скрипты определения редакций: выпадающее меню редакций в {{t|отексте}}, шаблоны {{t|2О}}, {{t|ЕДО}} и шаблоны на нём: {{t|Е}}, {{t|Ъ}} и др. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:28, 29 июня 2026 (UTC)
::::::::::*:Странное утверждение. Указанная схема «/ДО» в ВТ существует испокон веков, от нее планировали отказаться в связи с введением новой схемы надцать лет назад, но это так и не произошло — и почему должно произойти теперь, когда предлагается даже не новая схема, а только модификация предыдущей? Но вы правы в одном: любая попытка ввести новую схему именования редакций приведет не к упрощению механизма редакций, а только к дальнейшему умножению сущностей и нарастанию энтропии, чего следует всячески избегать. Поэтому, при всем моем отрицательном отношении к существующим схемам, я отзываю свою поддержку любых предложений по ее изменению — если только не будет предложена '''единая '''простая универсальная схема '''взамен '''всех существующих (что представляется нереальным ввиду господствующих настроений в сообществе). Оставить все как есть. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 21:49, 30 июня 2026 (UTC)
::::::::::*:* Ну вы писали предложения об отказе от ДО…{{pb}}С маркерами ничего не сделать. Названия страниц — это их уникальные словесные идентификаторы для [[w:URL|URL]]. Уникальность названия требует при конфликте идентичных названий у редакций разводить это добавлением каких-то символов. Это и делают наши унифицированные маркеры. Без них никак, это '''необходимо'''. Вряд ли к техн.ограничению применимы слова «''господствующие настроения в сообществе''».{{pb}}На других сайтах, например http://az.lib.ru/k/kuzmin_m_a/text_0340oldorfo.shtml (кстати тоже указывают oldorfo = ДО), https://flibusta.is/b/876520 - идентификатор не отображается как заголовок вверху страниц, может быть любым набором символов. Нет ограничения по уникальности названия, поэтому нет конфликта идентичных названий у редакций.{{pb}}Только наш сайт и az.lib.ru выкладывает вычитанные тексты в ДО, не могу вспомнить других, встречалась парочка, но с минимумом текстов.&lt;br&gt; На az.lib.ru есть маркеры орфографии у текстов в виде значка «ѣ», [http://az.lib.ru/e/engelxgardt_anna_nikolaewna/ например], там другие движки сайтов, флаг орфографии хранится в базе данных, в ссылке его держать не нужно, в отличие от здешнего вики-движка. Такой же значок есть у нас, [[Буря (Шекспир)|например]], работает он по маркеру в названии, иначе никак.&lt;br&gt; Если убрать маркер ДО поломается этот и другие функционалы по редакциями, возникнет семантическая путаница о том какой текст по ссылке (сейчас без маркеров: тексты ВТ, СО, страницы редакций). Если ещё убрать и СО, будет совсем непонятно ([[#c-Vladis13-20260626234200-Lozman-20260626130600|см. выше]]).{{pb}}Маркер СО используется только при наличии других редакций. Поэтому нет проблемы с его избыточностью (при этом гораздо больше маркеров ДО и ВТ, но на них никто не жаловался).&lt;br&gt; Делать варианты ВТ и СО из-за единичных слов «итти» или апострофов вместо «ъ» мне кажется гораздо более излишним, чем делать деятифицированные тексты, о ненужности которых вы где-то писали, если не ошибаюсь. На сторонних сайтах эти апострофы повсеместно, и вроде у нас (мало у каких текстов есть сканы, — с оригиналами не сверить), просто молча заменяют на «ъ», без добавления маркеров и комментариев, не встречал ни одной жалобы об этом. Если какие-то издательства решит использовать тексты от нас с апострофами и «итти», то заменят их на совр.буквы за пару минут операций «Поиск и замена», не проблема. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:02, 1 июля 2026 (UTC)
::::::::::*:* Альтернатива маркеру ДО, но тоже не вариант: Определять орф. текстов по каждой ссылке, ища его в [[:Категория:Дореформенная орфография]] или в Викиданных. Это слишком ресурсозатратно. Никто их в те категории и Викиданные не будет добавлять и удалять, учитывая лишний ручной труд, хаос и энтропию. К тому же, в Викиданных это потребует создавать элемент для каждого текста, причем для каждой редакции. В ДО имеется десятки тысяч страниц; причем будут проблемы со ссылками на подстраницы, которые тоже в ДО, но элемента Викиданных и категории скорее всего не будет. Это и разведение хаоса в Викитеке, ввиду оставления маркеров СО и ВТ в названиях. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:10, 1 июля 2026 (UTC)
::::::::::*:*:Для определения орфографии текста лучше всего завести специальный параметр в шаблон {{tl|отексте}} (там этих параметров уже миллион, одним больше, одним меньше). К тому же, такой способ позволит указывать любое число вариантов, насколько хватит фантазии. А в названиях редакций использовать единый универсальный маркер. При этом даже от /ДО можно будет запросто отказаться, если это '''единственная '''редакция. Если страницы используют {{tl|ВАР}}, {{tl|ЕДО}} и прочие шаблоны, завязанные на эту схему именования, им нужен маркер ВТ, который останется (а вместо ДО будет отсутствие маркера). Поэтому я и не вижу необходимости в маркерах орфографии. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 00:28, 5 июля 2026 (UTC)
::::::* {{outdent|7}} Основная масса текстов — в совр.орфографии, ВТ или СО неизвестно и узнать невозможно, поскольку добавляются со сторонних сайтов, и невозможно сверить по сканами. Если считать тексты без маркеров — ДО, а всем остальным поставить маркер ВТ — то маркеров будет больше, чем сейчас, что сводит к абсурду смысл этой темы по уменьшения числа страниц с маркерами. (И с чего бы маркер редации ВТ — Викитеки, если они внесены по стороннего сайта, без редактирования участниками. Значит не ВТ, но и не СО, поскольку не сверить со сканами.)&lt;br&gt; Парсить текст страниц для параметра шаблонов «отексте» сложно и ресурсозатратно.&lt;br&gt; По моему мнению, лучше оставить явный маркер в названии — это очевидно и элементарно обрабатывать. Число текстов ДО невелико и ограничено по эпохе. Тогда как в современой — потенциально неограничено увеличивается.{{pb}}Про ресурсозатратность:&lt;br&gt; Запрос текста каждой страницы из списков — редакции, переводы, страницы автора и др., — это запросы мегабайтов данных, нагрузка на CPU серверов при парсинге, + при запросе данных каждой страницы грузятся метаданные из разных таблиц базы данных. Методы запроса данных о страницах помечены красным как ресурсозатратные в документациях. Поскольку, ежесекундно по сайту лазают посетители и боты, запросы идут постоянно, — ресурсозатратность раздела руВикитеки многократно увеличится. (Подобное можно увидеть, если в вики-поисковике использовать поиск по вики-коду с регэкспами, поиск просто прерывается ограниченной выдачей, из-за лимита на ресурсоемкость. [https://ru.wikisource.org/w/index.php?search=insource:/\{\{%5BОо%5D+%3Fтексте.%2B%3F|ПАРАМЕТР+*%3D+*А\s%5B|}%5D/&amp;title=Служебная:Поиск&amp;profile=advanced&amp;fulltext=1&amp;ns0=1 Навскидку]. &lt;br&gt; Кстати, парсить регэкспами шаблоны бесполезное дело, - невозможно найти конец шаблона по символам &quot;}}&quot;, поскольку в нем могут быть вложенные шаблоны с этими символами. Можно не привязываться к шаблону «отексте», не парсить, а искать только строго определенное название параметра, но это тоже ресурсозатратно.&lt;br&gt; Но при данном функционале такой лимит локально не ограничить, — Викитека будет отваливаться у части пользователей.) Это может вызвать техн. ограничения и поломку функционала админами Викимедиа. Мне приходилось переписываться с админом по претензии к ресурсозатратности одного моего бота при его отладке. Хотелось бы избежать этого, поскольку переезд на такой функционал потребует отказа от текущего, а «фарш невозможно провернуть назад». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 06:27, 5 июля 2026 (UTC)
::::::Значит надо - хотя понимаю, что это лишний гемор для программеров ВТ - ввести третий маркер: '''УО''' (''устаревшая орфография'') именно для текстов из источников 1918-1956 гг. Весьма вероятно, что большинство текстов из того же Мошкова, ставших огромной базой для СО (особенно что касается классики, как дореволюционной, так и 1920-30 гг.) в качестве источников использовали более доступные переиздания 1956+, поэтому их это не коснётся. Что касается текстов, подпадающих под '''УО''', их пока сравнительно немного: материалы из газет-журналов 1918-1956 вкупе с книжным антиквариатом тех лет занимают в ВТ очень малый процент. Поборники же ёфикации всегда смогут воспользоваться имеющимися наработками за тот период. К примеру, я постепенно выкладываю творчество [[Лебедев-Кумач|Лебедева-Кумача]] (ум. 1949 году), черпая из прижизненных источников. Библиотека Мошкова почему-то не сочла нужным выложить хотя бы одно из его стихотворений и поэтому варианты 1956+ кому-то придётся искать самому) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 19:34, 25 июня 2026 (UTC)
::::::* Маркер «УО (''устаревшая орфография'') … из источников 1918—1956 гг.» — это оценочное суждение. Во-первых, у текстов тех лет орфография идентична современной (некоторые издания [[w:Реформа русской орфографии 1918 года#Практическая реализация|после реформы]] использовали «'» вместо «ъ», но это недолго и несущественно). Во-вторых, Викитека — библиотека, а не место судить какое произведение хуже или лучше. ([[Викитека:Форум/Архив/2020#О страницах редакций и связности]]) ''«Например, историков учат работать только с исходным текстом, а не с отредактированным, компилированным, пересказанным и так далее.»'' (c) уч. VadimVMog. По [[Викитека:Форум/Архив/2020#c-Lozman-2020-08-09T14:57:00.000Z-VadimVMog-2020-08-08T09:12:00.000Z|мнению]] уч. Lozman, у аутентичных текстов в ДО приоритета возможно больше чем у СО. В тоже время, схема именования с суффиксом «/ДО» даёт приоритет современной орфографии, показывая её без суффиксов, а шаблон {{t|2О}} для неё делает ссылку на ДО вторичной.&lt;br&gt; Кроме оценочного суждения этот суффикс ничем не лучше имеющегося «СО». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:46, 25 июня 2026 (UTC)
::::::*:Во-первых, апостроф вместо твердого знака употреблялся практически 20 лет и был отменён лишь к 1938 году. Во-вторых, орфография не была идентична - в тот период существовало немало атавизмов правописания, отказ от которых шёл постепенно, в несколько этапов. Самые известные - это &quot;итти&quot; вместо &quot;идти&quot; и &quot;чорт&quot; вместо &quot;чёрт&quot;, просуществовавшие вплоть до 1956 года. Рекомендую почитать [[w:Орфография русского языка до 1956 года|вики-статью]] на данную тему. В-третьих, маркер '''УО''' даст знать, что читатель столкнётся с непривычной орфографией и уже дело заинтересованных ВТ-редакторов, при отсутствии СО-вариантов, создавать те дополнительно. В-четвертых, &quot;историкам&quot; как раз в случае с УО предоставляется исходный текст, а не переделанный с точки зрения редакторов переизданий 1960-80-х. К слову, я не раз сталкивался, когда авторский смысл произведений XIX века, непереиздававшихся первые 40-50 лет лет после Октябрьской революции, после переработки оригинального текста советскими редакторами заметно искажался. И последнее. Какое отношение &quot;про судить какое произведение хуже или лучше&quot; имеет ко мне - не пойму. Я как раз за то, чтобы разместить в ВТ всё изданное за последние 400-500 лет с оговорками лишь на законодательство об авторских правах) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 23:05, 25 июня 2026 (UTC)
::::::*:* Я редко встречал «итти» и «чорт» в СО. Как я выше писал, у текстов тех лет орфография идентична современной, за редким исключением с единичными словами. Абсурдно помечать всю основную массу с современной орфографией как «устаревшая орфография».&lt;br&gt; Современные издания — тоже «устаревшая орфография». Например, [[Удольфские тайны (Радклиф; Гей)/Том 2|тут]] в издании 1993 года есть слово «кофем» («кофе» несклоняется). Что-то пишут о проекте поправок в правописание: [https://school-bit.ru/novosti/tpost/eo7tpp9eb1-reforma-russkogo-yazika-poslednie-novost] [https://gramota.ru/journal/novosti-i-sobytiya/akademos-zafiksiroval-novye-normy-napisaniya-populyarnykh-slov]. Примут ещё что-то через год, пяток лет, язык сущность постоянно меняющаяся… соответственно, будем все страницы переименовывать в «УО», ага… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:15, 26 июня 2026 (UTC)
::::::*:*:Судя по всему, вы мало сталкивались с изданиями до 1956 года - если и читали созданное тогда, то сугубо в позднейших переизданиях, после 1960-го года. Что и немудрено: сканы периодики тех лет сравнительно недавно стали выкладывать массово, а непереиздававшаяся после советская литература 1920-1940 не так много кого интересует) я же её коллекционировать начал ещё в конце 1980-х, когда наша областная библиотека вдруг вздумала массово избавляться от книг означенного периода. Тогда же увлёкся литературой &quot;культа личности&quot;, вручную выписывая стихотворения из газет) Что касается &quot;кофем&quot;, так это наверняка всего лишь передача просторечной речи в диалоге) И как раз за последние 70 лет ничего в орфографии не поменялось - только в орфоэпии и в словоупотреблении (уходили устаревшие слова, появлялись новые). [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:35, 26 июня 2026 (UTC)
::::::*:*::См. выше мое предложение о возможном отказе от маркировки орфографий в названиях редакций. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 13:08, 26 июня 2026 (UTC)
:::::::я бы настойчиво рекомендовал пересмотреть выбранный маркер, так как УО - устоявшееся сокращение для умственной отсталости. ПО (пореформенная орфография) - тоже не праздник, так как загораживается программным обеспечением, но всё же чуть благозвучней.&lt;br&gt;что же касаемо вопроса &quot;а стоит ли вообще?&quot; - однозначно стоит. адок орфографии до [[:w:Орфография русского языка до 1956 года|1956 года]] совсем не ограничивается чортом и апострофами вместо твёрдых знаков, - разнобой творится даже в двух изданиях одного и того же года и издательства, как видно на примере двенадцати стульев, и оставлять такие тексты без дополнительных разъяснений о том, что до 1956 и после 1956 - это две совершенно разные песни, приходилось с нелёгким чувством.&lt;br&gt;NB: и если дело всё-таки дойдёт до закапывания в код, было бы крайне желательно, чтоб адреса вида /ВТ начали бы автоподтягиваться в &quot;другие версии&quot; без лишних скобочек и мусора перед &quot;ВТ&quot;, - так же, как сейчас подтягиваются /ДО.--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 13:14, 1 июля 2026 (UTC)
::::::::То, что вы называете «мусором», как раз и есть обозначения редакций. А для меня мусор — это именно орфографические маркеры (ДО/СО/УО/ВТ/ВТ:Ё, когда-то предлагался еще и ВТ:У — с ударениями). Так что «мы разные». Я считаю уже существующий зверинец орфографических вариантов переизбыточным и категорически против его дальнейшего расширения. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 14:19, 1 июля 2026 (UTC)
:::::::::{{gap}}я не считаю, что адрес страницы - именно то место, которое стоит загружать информацией о версиях текста свыше минимума, необходимого для различения имеющихся версий, - для детализации есть шаблон {{tl|отексте}}. поэтому обозначение редакции и является для меня &quot;мусорным&quot; в случаях, когда у нас есть пара ДО/ВТ и никаких других изданий на горизонте не предвидится.&lt;br&gt;{{gap}}конкретно ВТ же для меня это даже не орфографическая метка, а скорее caveat emptor - предупреждение, что текст бесплатно переводился в современную орфографию некоторым васей с невнятной квалификацией, и относиться к таким переложениям, включая и выполненные мною, стоит с осторожностью. (ВТ:Ё - вообще воплощение человеческой самонадеянности).&lt;br&gt;{{gap}}СО (хотя и абсолютно избыточный маркер) показывает, что источник - печатное издание, а значит васе за это уже платили деньги, а следовательно есть надежда и на какую-никакую подготовку, на корректуру, а чего доброго и на научную редактуру, в общем лучиков надежды в этом случае на порядок больше.&lt;br&gt;{{gap}}по большому счёту введение нового маркера в адрес и не нужно, достаточно новой переменной в {{tl|отексте}}, активирующей шаблон со ссылкой на вики и предупреждением о том, что трюки выполнены профессионалами и повторять эти апострофы на экзамене по русскому не стоит. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 15:24, 1 июля 2026 (UTC)
::::::::::Возвращаясь к нашим баранам, как бы Вы тогда разделили издания 1937 и 1989 года? Я уже согласен на /ред.1937 и /ред.1989 (то есть без пробела), коль уж никто не хочет предложенные мной /УО, /р1937, /℗1937. Как я понял, лично вас не надо убеждать, что издания 1918-1956 это большой и разнообразный пласт, игнорировать который нельзя. И не только из-за орфографических особенностей. Как видно на примере с &quot;Победителями недр&quot;, в переизданиях 1960+ (которые служат главным источником для СО-редакций) массово удаляли свидетельства &quot;культа личности&quot;, равно как на протяжении 60 лет в СССР избавлялись от любых упоминаний о Троцком в положительном ключе. Так, например, из книги очерков «[[Фронт (Рейснер)|Фронт]]» Ларисы Рейснер (1924) в позднейших изданиях удалили целую [[Фронт (Рейснер)/Свияжск|главу/часть]] и много чего ещё по мелочи. И теперь эти лакуны кочуют из одного современного издания в другое, потому что те почему-то перепечатывают цензурированные версии 1960+. И если кому-то вздумается разместить здесь СО-версию, она опять же будет сильно отличаться от оригинала 1924 года и не только орфографией. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:29, 2 июля 2026 (UTC)
:::::::::::{{indent|2}}для меня в этом вопросе высший приоритет - автосоздание исчерпывающего меню &quot;других версий&quot; просто по факту существования страницы, без какой-либо ручной работы. к хорошему слишком быстро и надёжно привыкаешь. но само существование маркера (СО) в ситуации, когда любой текст без орфографического тэга и так по умолчанию СО (оставляем сейчас в стороне момент с до/после 1956), - это очевидный костыль, неизящный кодинг, и по-хорошему эта тавтология должна быть исправлена.&lt;br&gt;{{indent|2}}поэтому мой идеальный вариант это адреса ../1937, ../1989, или ../ПСС 1989 (для различения изданий одного года), которые машина бы подтягивала в &quot;другие версии&quot; просто по признаку четырёх цифр подряд. (это возможно, конечно, только в ситуации, когда есть механизм запрета на создание меню других версий, который ботом можно было бы раскидать по страницам периодики). если это по каким-либо причинам не реализуемо, я согласен на скобочки: ../(1989) - этот вариант идеален уже чуть менее, но всё ещё. (квадратные скобки выглядели бы солидней, но потомки не скажут спасибо за принуждение к переключению раскладки). (СО) же после этого тихонечко без штурмовщины выводится из обихода. на ДО всё-таки слишком много держится, чтоб заменять его датой издания, а о предостерегающей функции ВТ я писал выше.&lt;br&gt;{{indent|2}}насчёт &quot;орфография тех лет идентична современной&quot; я в корне не согласен. то, что масштаб и количество изменений меркнут на фоне реформы 1918, не значит, что ими можно пренебречь. какой-нибудь внезапный никкель или галлерея будут попадаться регулярно и систематически, и для человека с неустоявшимся орфографическим понятием читать это всё равно что попить из свинцового водопровода. да, этих различий недостаточно для введения нового тэга или нагромождения версий ВТ, но предупреждающий шаблон должен быть на каждой такой странице просто из соображений человеколюбия.--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:41, 2 июля 2026 (UTC)
::::::::::::Просто '''/год''' - тоже хорошо!) Сейчас такая формулировка используется для годовых &quot;подшивок&quot; периодики и ничто не мешает использовать её также и для авторских произведений: ''Название (Автор)/Год источника''. Да, бывали совпадения, когда в один год выходили и журнальное, и первое книжное издание (например, в случае с романом Александра Грина &quot;Золотая цепь&quot;, который в 1925 году был опубликован в №№8-11 &quot;Нового мира&quot; и параллельно выпущен издательством &quot;Пролетарий&quot;). Может для таких случаев не мудрить с бесчисленными сокращениями типа ВЕ, ВС, РВ и пр., а предусмотреть единые маркеры: 1925Ж (журнальный) и 1925К (книжный)? А слитно ли, через дефис, большой или маленькой буквой - это уже мелочи. К тому же шансов, что кто-то раздобудет для размещения в ВТ оба варианта одного года не так уж много)) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 19:59, 2 июля 2026 (UTC)
:::::::::::::Этот способ имеет ограниченную пригодность т.к. 1) возможны две и более публикации за один год; 2) возможны публикации с неизвестным годом; 3) название подстраницы из 4 цифр — не обязательно год (а если год, не обязательно публикации). Следует избегать решений, которые сами создают проблему. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 23:54, 4 июля 2026 (UTC)
::::::::::::::@[[Участник:Lozman|Lozman]], теоретически всё возможно, но с разной вероятностью. Когда возникнет та или иная проблема, тогда и нужно будет выдумывать способы решения в применении к заголовкам ВТ-статей. Конкретней надо быть. В настоящее время мне нужно позарез разделить версии 1937 и 1989, и целесообразней, считаю, будет сделать '''/1937''' и '''/1989'''. Поломки никакой не будет. На очереди статья [[Лев Давидович Троцкий (Луначарский)]]: сейчас она импортирована из az.lib, где даже не указан источник да и год публикации дан неправильно. К счастью, без особых проблем статья нашлась в сборнике 1991 года, доступном в [https://viewer.rusneb.ru/ru/000200_000018_rc_118128?page=346 НЭБ], благодаря которому и первоисточник - авторская книга 1919 года - нашёлся (тоже есть в [https://viewer.rusneb.ru/ru/000200_000018_RU_NLR_A1SV_80407?page=1 НЭБ]), где к тому же ряд других аналогичных работ Луначарского плюс его же предисловие. И всё это под общим заголовком «[[Великий переворот (Луначарский)]]». Кому надо пусть берёт СО-тексты из издания 1991 года, а я предпочту работать с оригиналами. «[[Великий переворот (Луначарский)]]» использовать для оглавления с ссылками на обе версии: [[Лев Давидович Троцкий (Луначарский)/1919]] и [[Лев Давидович Троцкий (Луначарский)/1991]], и т.д. Путаницы быть не должно. Что касается  неизвестного года издания, всегда есть ориентировочный, который в библиографиях указывается в квадратных скобках. В нашем случае неясную цифру можно заменить X-ом. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 09:33, 6 июля 2026 (UTC)
::::::::::Полностью согласен с тем, что все маркировки орфографии следует держать внутри шаблона {{tl|отексте}}, а не выносить их в названия страниц. Но для этого нужен универсальный маркер редакций, о котором мы так и не смогли договориться. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 23:57, 4 июля 2026 (UTC)
::::* &gt; ''Может внести изменения в руководство, что пометка об орфографии текста ставится только если есть варианты в разных орфографиях?''&lt;br&gt; Давайте внесём это дополнение. Раз уж отказаться от пометок нельзя по технической причине (необходимость разведения конфликта одинаковых названий у разных редакций). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:09, 2 июля 2026 (UTC)
::::*:Как предлагается это делать? В текущей реализации пометки орфографии — единственный способ указания на то, что мы имеем дело с редакцией, а не произвольной подстраницей. Чтобы отказаться от маркеров орфографии, нужно ввести какие-то другие маркеры (чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно сперва купить что-нибудь ненужное, а у нас денег нет). Итого, пока не принято решение об альтернативных маркерах, ничего никуда внести не получится. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 23:38, 4 июля 2026 (UTC)

== Разделение текстов на веб-страницы по главам и экспорт в файл ==
{{перенесено с|#Тексты с орфографией 1918—1956}}
Не понимаю, кто вообще читает большие повести/романы разбитые на страницы по главам. Их неудобно экспортировать в файл, сама функция багованная… Если ещё и заглавия глав/частей из текста удалены, при экспорте всё склеивается в одну кашу без разделения на главы… Вообще как читать большие произведения с настольного ПК, а не с электронной читалки или хотя бы со смартфона/планшета… тоже мне не понятно. Проще на другом сайте книгу целиком в файле скачать,  или аудиокнигу… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:47, 24 июня 2026 (UTC)
:Кому вообще нужны отдельные ВТ-статьи по каждому стихотворению и рассказику плюс отдельно варианты орфографии, когда можно всё собрание сочинений условного Толстого выложить одним файлом, объединив все 90 томов вместе! Очень удобно))) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:59, 25 июня 2026 (UTC)
:* Речь об отдельных произведениях. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:02, 25 июня 2026 (UTC)
: Механизмы включения позволяют собирать одну страницу из нескольких. Если формализовать такой способ через правила, то можно делать как страницы с отдельными главами, так и страницы целиком, кому как удобнее читать --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 09:55, 25 июня 2026 (UTC)
:* [[ВТ:КУ#Губернатор (Андреев)/Весь текст]] - теме более 3 лет. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:07, 25 июня 2026 (UTC)
::Большие произведения могут не отображаться целиком, если они превышают какой-то предел, поэтому не только ПСС Толстого не получится сделать, но, возможно, не всегда отобразится даже один том целиком. И предел этот ограничивается ещё бошьше количеством включённых шаблонов в тексте; а их порой бывает немало.
::В принципе, есть ещё возможность создать компиляцию из нужных страниц перед экспортом. Но в экспортированной версии будет много лишнего: те же шапки, кажется. Я давно не проверял.
::В целом я считаю, что полные версии произведений или сборников (и даже номеров журналов!) можно делать, если они не превышают предела по размерам страницы. Конечно, при условии, что текст не дублируется, а включается из глав, например, а если есть индекс, то ещё проще. Это чтобы замеченные опечатки исправлять за один раз в одном месте, а не отлавливать во всех местах. Кажется, публикация полных текстов в дополнение к частям практикуется во фразцузской Викитеке, но в английской, вроде, запрещается. Наличие произведения, разделённого на главы, тоже удобно: большие произведения читаются не в один присест, и найти место, где остановился, на бесконечной странице может быть непросто. То же относится к отдельным стихотворениям или рассказам. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:05, 25 июня 2026 (UTC)
::* Шапки исключаются из экспорта.&lt;br&gt; &gt; ''найти место, где остановился, на бесконечной странице может быть непросто.''&lt;br&gt; Запоминание позиции в файле книги есть во всех эл. читалках, читалках-приложениях для гаджетов, и на ПК в приложениях для epub, fb2, pdf. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:26, 26 июня 2026 (UTC)
::*:Одностраничные тексты удобнее в читалках, многостраничные — в браузере. Эта музыка будет вечной © )) — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 12:38, 26 июня 2026 (UTC)
::*:* Наоборот.) Зачем городить в читалку одну страницу, которую можно прочесть с браузера. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:44, 26 июня 2026 (UTC)
::*:*:Если эта страница — целый роман или, условно говоря, лонгрид, то читалка запомнит, где остановился, а браузер — нет. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 09:47, 27 июня 2026 (UTC)
::*:*:* Под одностраничными я имею ввиду те, что занимают одну страницу окна браузера. Многостраничные для браузера читалка разбивает на страницы по размерам своего окна; к примеру, в среднем, однофайловые романы, которые я читаю. на эл.читалке делятся в среднем на ~600 страниц. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:37, 27 июня 2026 (UTC)
::*:*:*:А, ну мы в разных значениях используем эти слова. Я имею в виду под одностраничными произведения любого размера (но в частности, большого), размещённые в Викитеке на одной веб-странице, а под многостраничными — большие произведения, размещённые на нескольких страницах, обычно на подстраницах, по главам или частям. В первом случае, помнится, при экспорте в читалку текст в ней не разбивается на главы (не формируется внутреннее оглавление). По крайней мере, раньше было так. Во втором — не всегда корректно составляется экспортный файл. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:12, 27 июня 2026 (UTC)
::*:*:*:* Оглавление вроде и не должно экспортироваться. Его генерируют читалки по html-тегам h в удобном для читателя формате. Это ещё одна беда экспорта, которая возникает из-за удаления заголовков (т. е. html-тегов h) при разнесении глав произведения на отдельные веб-страницы. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:41, 27 июня 2026 (UTC)
::*:*:*:*:Я помню, что наоборот. В читалке в книгах должно быть внутреннее оглавление, которые вызывается нажатием на соответствующую кнопку интерфейса читалки. При экспорте целого большого текста оглавление в читалке не формируется: весь текст остаётся под единственным пунктом оглавления (хотя в большом тексте есть правильно отформатированные заголовки разных уровней). А при экспорте текста, разбитого на главы по подстраницам, оглавление формировалось корректно, то есть навигация по главам возможна через оглавление читалки (а не посредством ссылок на отдельной странице книги). [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 09:35, 28 июня 2026 (UTC)
::*:*:*:*:* Вы правы.&lt;br&gt; Оказывается, оглавление создаётся вики-расширением экспорта и размещается внутри экспортированного файла ''epub'', в файлах ''nav.xhtml'' и ''toc.ncx''. Видимо, читалки отображают его, без самостоятельной генерации.&lt;br&gt; Я проверил на читалках: на ПК в FBReader, на Android в Librera, на эл.читалке OnyxBoox со старым Android 4 в OReader (мод. Alreader под эл.читалку).&lt;br&gt; Результат:&lt;br&gt; а) Текст с главами (теги h) на одной веб-странице ([[Удольфские тайны (Радклиф; Гей)/Том 2]]). → В читалках, в оглавлениях ссылка только на «Удольфские тайны». Это тоже странно, поскольку на данный момент на веб-странице нет такого названия, есть только название страницы со скобками и слэшем, и в тексте есть тег h2: &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;== Удольфские тайны &lt;br&gt;Том 2 ==&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Не верится, что в вики-движке учитывают наше правило названий страниц и фильтруют всё после скобок, или всё после &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;br&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; в тегах h2…&lt;br&gt; б) Главы на подстраницах ([[Древняя высшая магия. Теория и практические формулы (Пиобб; Антошевский)]]). → В epub создалось оглавление. Похоже при экспорте оглавление создаётся из ссылок с текстом на подстраницы с базовой страницы. Поскольку в оглавлении оказалось «Глава III. Ангелы, гении, ду́хи, демоны» как на базовой странице, с «Глава III.» и ударением, чего нет на подстраницах. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:07, 29 июня 2026 (UTC)
* Кстати, обнаружилась серьёзная проблема экспорта в файл epub: на читалках не работают таблицы. Поэтому поломаны таблицы и шаблоны их основе: оглавления с {{t|Dotted TOC}}, фигурные скобки {{t|lbrace}}/{{t|rbrace}} и др. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:10, 29 июня 2026 (UTC)

== Ёфикация мягкая ==
Знаю, что если исходный текст (в источнике) не ёфицирован, то от себя проставлять буквы «ё» не полагается, но что в принципе ёфикация может быть проведена, для чего есть добавка &lt;code&gt;(ВТ:Ё)&lt;/code&gt; к названиям страниц. Мне нравятся ёфицированные тексты, и сейчас я работаю с индексом [[Цусима (Новиков-Прибой)|Цусимы]], где пользуюсь шаблоном {{ш|ё}}, благодаря чему текст получается, как в книге. А как лучше оформить ещё и ёфицированный вариант, чтобы его было хорошо видно? Создать для него параллельные страницы оглавлений с подстраницами частей? А будут ли «ё» отображаться на подстраницах с названиями «&lt;code&gt;название (ВТ:Ё)/книга/часть&lt;/code&gt;» или надо, чтобы названия были по схеме «&lt;code&gt;название/книга/часть (ВТ:Ё)&lt;/code&gt;»? Про &lt;code&gt;/ДО&lt;/code&gt; и &lt;code&gt;/ВТ&lt;/code&gt; в Справке упомянуто, а про &lt;code&gt;(ВТ:Ё)&lt;/code&gt; — нет. Или это будет так сложно, что не стоит возиться с ёфикацией? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:27, 22 июня 2026 (UTC)
* Стоит ли… я бы не стал — вычитывается СО 1963 года по скану, большое произведение, много возни, время можно потратить с большей пользой.&lt;br&gt; Схема `название (ВТ:Ё)` не используется. Метка орфографии ставится после слэша, на 2-м уровне, или в самом конце. Лучше будет по схеме: `название/ВТ:Ё/часть`, кмк. Шаблон основан на {{t|ЕЁ}}, который поддерживает 3 схемы. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:04, 22 июня 2026 (UTC)
:* Спасибо. Проверил схему на [[Цусима (Новиков-Прибой)/ВТ:Ё/Вместо предисловия|готовой странице]] — работает. Как использовать {{ш|ЕЁ}}, не понял: там очень краткое описание, как будто для самого автора шаблона, без примеров. По ходу ещё решу, как дальше действовать с ёфикацией: продолжать или бросать. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:40, 22 июня 2026 (UTC)

== Сообщения, заявления и новости ТАСС ==
Пока что ВТ-статей, подпадающих под такие определения, не очень большое количество, поэтому хотелось бы договориться о критериях и общих требованиях. Притом, что понадобятся переименования. Начну с того, что сообщения ТАСС в целом печатались слово в слово во всех центральных (а через день-два и в региональных) газетах, поэтому указывать в качестве источника в ВТ-заголовке следует не газеты, а непосредственно ТАСС; а так как возможны «тёзки» — с прибавлением даты без слов, для краткости ([[Бал-маскарад молодежи в Большом Кремлевском дворце/Правда 1954 №2]] → [[Бал-маскарад молодежи в Большом Кремлевском дворце (ТАСС 02.01.1954)]]. За дату, если в сообщении она специально не указана, принимать дату публикации в центральных газетах («Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Красная звезда» и т. д.). И последнее, но не менее важное: нужно разграничить непосредственно &quot;'''Сообщения ТАСС'''&quot; и, условно говоря, &quot;Новости ТАСС&quot;. Первые, нерегулярные, зачастую в печати под названием «[[Сообщение ТАСС от 2 сентября 1937 года|Сообщение ТАСС]]» так и фигурировали, либо имели аналогичный подзаголовок («[[Освобождение китайских граждан (Сообщение ТАСС от 2 января 1930 года)|Освобождение китайских граждан: Сообщение ТАСС]]»). Как правило, они были направлены «на весь мир», имели особо строгую, официозную  интонацию (но иногда и с толикой агитпроп-эмоций, как в «[[Сообщение ТАСС от 2 сентября 1937 года]]»), а также нередко носили форму декларации или резолюции: именно там появился оборот &quot;'''ТАСС уполномочен заявить'''&quot; («[[Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года]]»), который с 1941 года перекочевал в [[Заявление ТАСС от 16 марта 1976 года|Заявления ТАСС]], что делает по сути те и другие синонимами, без необходимости разделения в категориях. Что касается ВТ-заголовков, в «Сообщениях ТАСС» — как это уже показано выше — лучше ставить полную дату с месяцем в виде слова.

А вот что необходимо отделить по смыслу, так это сугубо '''новостные сообщения ТАСС''', которые печатались постоянно (в некоторых номерах газет их могло быть и с десяток и более) и всегда имели индивидуальные заголовки. В них, как правило, уже в самом начале указывались место сообщения, его дата и следом в скобках — (ТАСС): например, «[[Дело о взрыве на Рутченковском руднике]]» и «[[За новые успехи в мирном строительстве]]». Предлагаю для удобства им подобные выделить [[:Категория:Новости ТАСС]] (в качестве подкатегории  к [[:Категория:Сообщения ТАСС]], объединяющей первую группу). Спорные и промежуточные варианты можно обсудить тут. Как например, вчера переименованную «[[Арест группы врачей-вредителей (Хроника ТАСС)]]». [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:46, 16 июня 2026 (UTC)
* См. правило [[ВТ:НС]]. Издание и дата указывается не в скобках, а после слэша; дата в коротком формате, а не прописью. Указывается издание, а не «ТАСС», «сообщение ТАСС». Кстати, не имена собственные пишутся в скобках с маленькой буквы: [[Арест группы врачей-вредителей (Хроника ТАСС)]].&lt;br&gt; Текст в изданиях может различаться, быть сокр. или дополненным.&lt;br&gt; Название указывается как в издании. При омонимах или без заголовка, как в стихотворениях, страница называется самостоятельно, кратко по смыслу текста.&lt;br&gt; Ниже есть обсуждение об изменении правила по именованию новостных сообщений. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:27, 16 июня 2026 (UTC)
*:Я специально изучил вопрос о соообщениях ТАСС и ряд выводов как раз и сподвиг меня на эти предложения. Сообщения ТАСС именно что слово в слово перепечатывались в разных газетах и на это у меня набралось предостаточно примеров; исключения да, возможны, но они скорее из области эксцессов исполнителя) Указывать газету (ту же &quot;Правду&quot;) в качестве источника в ВТ-заголовке в данном случае нецелесообразно, так как в дальнейшем при размещении контента другой центральной газеты за это же число сообщения ТАСС будут дублироваться. И слэш, служащий для указание раздела в тексте и другой служебной информации, тут не работает. Это не собственный материал газет и их корреспондентов, а нечто спущенное сверху, как какой-нибудь закон или манифест. Именно то, что эти сообщения перепечатывались везде, делает ТАСС (а также его предшественников и правопреемников) по сути коллективным ВТ-автором, которого в виде исключения нужно указывать в скобках в случае имеющегося заголовка. В то же время непосредственно Сообщения и Заявления ТАСС — когда нет заголовка — надо размещать как '''Названия указов, законов''' и прочий официоз (в форме [[Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года]], ну или 03.03.1930, что для меня непринципиально), которые также перепечатывались практически во всех центральных и &quot;областных&quot; газетах без изменений. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 10:15, 16 июня 2026 (UTC)
*:* &gt; ''Сообщения ТАСС именно что слово в слово перепечатывались в разных газетах''&lt;br&gt; Навскидку, в приведённых вами примерах как минимум есть яркое оформление: [[Дело о взрыве на Рутченковском руднике]], [[Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года]]. В других изданиях было также?&lt;br&gt; Где можно посмотреть эталонные сообщения ТАСС, которые как вы говорите, «перепечатывались слово в слово»?&lt;br&gt; &gt; ''слэш, служащий для указание раздела в тексте и другой служебной информации, тут не работает.''&lt;br&gt; Слэш служит для указания издания, [[ВТ:Версии текстов]]. Это обусловлено сложностью программирования модуля редакций, визуальной понятностью для участников, и читателей в интернет, где длина заголовков страниц ограничена 40 символами. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:27, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:Сообщение ТАСС &quot;Дело о взрыве&quot; нашел также в &quot;Известиях&quot; от 28 июня 1928 года ([https://ibb.co/Fb6X1pSz ссылка]), притом более полное, чем в &quot;Труде&quot; - что вполне можно об'яснить &quot;недисциплинированностью&quot; 1920-х)) в 1930-е всё стало гораздо унифицированней. Вот три варианта публикации [[Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года|Сообщения ТАСС от 3 марта 1930 года]]: &quot;[https://yandex.ru/archive/catalog/d722350c-7bab-45f9-8a7b-36ecc9bf1eed/2?center=3260+3171 Правда]&quot;, &quot;[https://yandex.ru/archive/catalog/5d11efcf-2d0d-4b9a-b0fa-5fc82ca13f3e/2?center=735+1229]&quot; и &quot;[https://yandex.ru/archive/catalog/63ba787e-e6d3-4b39-9dd5-942c2a0b85dd/1?center=1675+914 Вечерняя Москва]&quot;. Максимум отсебятины тут - выделить что-что жирным шрифтом или добавить собственный заголовок. Сами тексты идентичны. А дальше будет ещё строже)) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 16:10, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:* Хорошие примеры. Видно что даже в этих 2 сообщениях навскидку редакции в разных изданиях могут отличаться. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:48, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:Слэш тогда можно использовать для ВТ-заголовков вроде [[Дело о взрыве на Рутченковском руднике (ТАСС)/28.06.1928]] (?) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 16:29, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:* По ссылке видно, что редакция в другом издании отличается. Тогда издание надо бы указать: [[Дело о взрыве на Рутченковском руднике (ТАСС)/Труд 28.06.1928]], возможно. Или без указания «ТАСС», поскольку это источник заметки, нужен ли он? Например, [https://yandex.ru/archive/catalog/5d11efcf-2d0d-4b9a-b0fa-5fc82ca13f3e/2?center=1786+453 тут] источником указан корреспондент, [https://yandex.ru/archive/catalog/5d11efcf-2d0d-4b9a-b0fa-5fc82ca13f3e/2?center=2484+2305 тут] корр. и телеграф, [https://yandex.ru/archive/catalog/5d11efcf-2d0d-4b9a-b0fa-5fc82ca13f3e/2?center=3904+5029 ниже] — корр. и ссылка на «бакинская газета сообщает», чем не «ТАСС сообщает»… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:02, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Это не просто источник, а фактически коллективный автор, повторюсь) У ТАСС не было собственных медийных платформ для публикаций сообщений (в отличие от собкоров газет и поэтому аналогия с &quot;бакинским корреспондентом&quot; ложна). Зато к его услугам были в обязательном порядке все советские СМИ (не считая районных, детских и ведомственных), включая радио и ТВ. Я ещё застал, как в программе &quot;Время&quot; в 80-е годы сообщения ТАСС зачитывались дикторами с каменными лицами)) Что касается телеграфа, в названии ТАСС - это скорее бренд, ведь сообщения могли впоследствии передавать не только по телеграфу. Ключевые слова в этой аббревиатуре - Советский Союз!) То есть не что-то местное, локальное, а всесоюзный, государственный уровень. Элита, голос власти)) Было еще АПН, но то работало главным образом на зарубежье, а советских читателей собкоры данного агентства в США и пр. стращали ужасами загнивающего капитализма) Но до тех статей, увы, срок авторских прав истечёт ой как не скоро!) И возвращаясь к началу вашего комментария, заголовок [[Дело о взрыве на Рутченковском руднике (ТАСС)/Труд 28.06.1928]] меня устраивает — для случаев разночтения, коль уж разницу типа выделения жирным шрифтои и т.п. кто-то считает сверхважным)) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 22:08, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:*:* Переименования: [[Освобождение китайских граждан/Сообщение ТАСС/02.01.1930]], [[О первом в мире полете человека в космическое пространство/Сообщение ТАСС/12.04.1961]] — это какая-то ересь. Если укажите ТАСС в скобках, как говорили выше, думаю никто возражать не будет, но не так. Переименовываю по правилу. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:03, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:*:*:Только название с газетой через слэш подразумевает редакционную статью или корреспонденцию анонимного собкора оказываемой газеты. &quot;Сообщение ТАСС&quot; является хотя бы составной частью названия, его подзаголовком. Но если двоеточия в ВТ-заголовках запрещены (через которые можно было бы дать подзаголовок &quot;Сообщение ТАСС&quot;)), тогда указываем ТАСС в скобках в обязательном порядке (статьи переименовал). От обычных новостных сообщений ТАСС тогда их отделяем путём категоризации: [[:Категория:Сообщения и заявления ТАСС]] и [[:Категория:Новости ТАСС]] (и скорее всего с дополнительным подразделением по годам).  [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 09:50, 18 июня 2026 (UTC)
*:В качестве доказательства, на любой из уже размещенных в ВТ любого рода сообщений ТАСС, обычно здесь позаимствованных из &quot;Правды&quot;, могу продемонстрировать еще как минимум 2-3 публикации из других газет, как-то &quot;Вечерняя Москва&quot; или &quot;Известия&quot;. Для сравнения на предмет полного совпадения. Особенно, что касается 1930-50-х гг. - легче с прямыми ссылками. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 11:16, 16 июня 2026 (UTC)
*:* Да, сложные предложения надо обосновывать ссылками. Есть ли там сканы чтобы сравнить? Нет ли значимой разницы в оформлении? А то некоторые участники принципиальны… Ввиду чего есть суффикс «(ВТ-Ё)», для тех кто создаёт отдельные страницы с буквой «ё»… Большое число страниц БСЭ1 вычитано в двух редакция с указанием разницы в одно слово или цифру…&lt;br&gt; Такие страницы можно назвать универсальным названием, в скобках вместо автора указав «(ТАСС)» без всяких «Сообщение ТАСС». А в шапке указать издания где публиковалось, с номерами/страницами. Дублирующиеся страницы удалить, можно оставить перенаправления, если на страницы были ссылки из оглавлений выпусков газеты и т. п. ...В общем, рядовая ситуация, без надобности вводить какие-то правила. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:34, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:&quot;Сообщение ТАСС&quot;, &quot;Заявление ТАСС&quot; - это не чья-то выдумка, а официальные названия из первоисточников, поэтому надо их так и называть в соответствующих ВТ-заголовках. Разве что с датами уточнить: допустим, через слэш, если это так уж принципиально. Ё в газетах и тогда использовалось редко плюс твердый знак постоянно заменялся на апостроф - может кому-то захочется озадачиться ещё и Ъ-версиями?)) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 17:19, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:* Что если издание не ежедневное, или позднее напечатали, а страница названа с фиксированной датой: «Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года»?&lt;br&gt; По ссылкам выше, в [[Сообщение ТАСС от 3 марта 1930 года]] в «Правда» и в «Известия» заголовок: «Сообщение ТАСС». А в «Вечерняя Москва» заголовок «О концессии „Лена Гопьдфильдс“», в тексте указано «заявление ТАСС» без всяких «сообщений ТАСС». Как предлагаете назвать страницу? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:51, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Единственной ежедневной большую часть советского времени (с 1948 года абсолютно: 365/366 номеров в год; до этого 350-360) была газета &quot;Правда&quot;. На неё главный и вполне доступный ныне ориентир. Остальные центральные газеты, а также региональные вроде &quot;Вечерней Москвы&quot;, не выходили по понедельникам. Но в тот день наверняка с &quot;Сообщениями ТАСС&quot; могли и повременить)) Но если дата особо указана, её безусловно и нужно брать за основу. Хотя мне пока такие не попадались - только в новостных сообщениях. Что касается того, какое из сообщений про &quot;Гольдфильдс&quot; выбрать? Конечно &quot;Правды&quot; или &quot;Известий&quot; - так как &quot;Вечёрка&quot; является региональной. Но в шапке можно и нужно дать дополнительную информацию) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 20:43, 16 июня 2026 (UTC)
*:*:*:* В день может быть 100500 «сообщений ТАСС», как я понял, по примеру навскидку тройки газет выше. Поэтому необходимы иные названия вместо подобного: [[Сообщение ТАСС/02.09.1937]].{{pb}}&gt; ''Что касается того, какое из сообщений про «Гольдфильдс» выбрать? Конечно «Правды» или «Известий» — так как «Вечёрка» является региональной.''&lt;br&gt; Для неспециалиста это абсолютно непонятно и неочевидно. Региональные, центральные, периодичность выпусков… особенность &quot;Правды&quot;... Участники вычитывают что им нравится, не смотря на другие издания, и не зная и игнорируя какие-то умные списки.{{pb}}Ниже есть сложное обсуждение правила для названий газетных страниц. Хорошо бы объединить с вашим виденьем и подвести итог. Пока есть действующее правило и разногласия. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:19, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:*:*:&quot;Сообщений и заявлений ТАСС&quot; не было &quot;100500 в день&quot; - они даже не каждую неделю появлялись: нужно всё-таки отличать их от Новостей ТАСС, о чём я уже писал в самом начале темы. Что касается большей описательности ВТ-заголовков при отсутствии их в статье-источнике, к общему знаменателю привести всё это невозможно - поэтому лучше давать расшифровки на отдельной странице с перечнем, как я уже предлагал. Есть единичный пример, как статья [[Сообщение ТАСС о государственном флаге России]], но там за её источник взят какой-то ненадежный сайт, а в сканах газет за тот самый период, включая всего за год до того появившуюся &quot;Российскую газету&quot;, я пока ничего похожего не нашел. Но это был уже период после ГКЧП, начался распад СССР и ТАСС авторитет свой совершенно утратило. К тому же ТАСС с 1988 года выпускало собственный еженедельник &quot;Эхо планеты&quot;, смотреть надо бы там, но сканов в наличии нет.
*:*:*:*:Пока что темой советских газет интересуюсь только я да коллега Butko, поэтому о критериях договориться сравнительно легче. Моей целью было избежать дублирования ВТ-текстов, но, как я уже понял, нынешняя политика Викитеки не возбраняет даже минимальных отличий при создании отдельных статей для вариантов - в том числе в форматировании текстов (как то курсив, разбивка, капс и пр.) - поэтому настаивать на своём видении смысла не вижу. Будем считать, что договорились про ТАСС в скобках, а безымянные &quot;Сообщения-Заявления ТАСС&quot; оставляем как было, правда, опять же с возможностью допвариантов из разных газет (первоначальный &quot;безгазетный&quot; можно и переименовать потом, если кому-то сильно приспичит выложить &quot;близнеца&quot; из другого источника). [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:23, 18 июня 2026 (UTC)
*:*:*:В перспективе  неплохо бы сделать отдельную страницу для хронологического перечня Сообщений и Заявлений ТАСС с краткой расшифровкой содержания, где это не следует прямо из заголовков. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 22:21, 16 июня 2026 (UTC)

== Как быть с современными графоманами? ==
Правила ВТ дозволяют публиковаться современным авторам по лицензии Creative Commons, если их произведения ранее выходили в книжном виде. Но как быть с явными графоманами, которым денег с пенсии не жалко, лишь бы издаться за свой счет тиражом в 10 экземпляров, хоть в шарашкиной конторе, благо, при нынешних технологиях это давно не проблема. Яркий пример — некто [[Автор:Николай Александрович Ивлеев|Николай Ивлеев]], член &quot;Межгалактического союза писателей&quot;, лауреат самопальных премий, возомнивший себя единственным последователем Пушкина и т.п. и т.д. Он уже и в викицитатнике себя [https://ru.wikiquote.org/wiki/%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D0%B0%D0%B9_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87_%D0%98%D0%B2%D0%BB%D0%B5%D0%B5%D0%B2 процитировал], а недавно решил облагодетельствовать своим &quot;творчеством&quot; и Викитеку. Вроде бы клинический случай, а ничего поделать нельзя. Или можно? [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 19:11, 9 июня 2026 (UTC)

:На мой взгляд, он пишет не хуже многих «официально признанных» поэтов. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 19:44, 9 июня 2026 (UTC)
::@[[Участник:Monedula|Monedula]], если я правильно понимаю, вопрос в первую очередь не про качество, а про критерии годности текстов для размещения в Викитеке. У меня готового ответа нет. По моим представлениям, чтобы считался изданным, текст должен ловиться в каталогах библиотек, раз уж Викитека является библиотекой.
::Потому что просто напечататься действительно легко; вероятно, ISBN получить тоже не большая пробема, не знаю. По указанному в Викицитатнике ISBN ни findbook.ru, ни Яндекс ничего не нашли. Дальше искать не буду. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:39, 9 июня 2026 (UTC)
:::@[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]], получить книжный номер сейчас всего лишь вопрос денег. Так издательство Российского союза писателей, выпускающее в том числе авторов stihi.ru (мне на сайте предложили сделать книжку &quot;Избранное&quot; тиражом в 100 экземпляров за 10 тысяч р.), за ISBN требует отдельно 3500р. Поэтому надо решать: по большому счёту, я бы ныне живущих в авторы ВТ даже с Creative Commons не пущал - пусть хотя бы лет 10 отлежатся после смерти, а там видно будет, нужно ли их творчество кому-то кроме их самих) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 22:26, 9 июня 2026 (UTC)
::::''я бы ныне живущих в авторы ВТ даже с Creative Commons не пущал - пусть хотя бы лет 10 отлежатся после смерти'' - такой подход, на мой взгляд, будет обеднять Викитеку. И так ограничений в 70 лет по авторским правам хватает. --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 13:55, 10 июня 2026 (UTC)
:* Согласен. Я поэзией не интересуюсь, но пара о женщинах очень зашли. Смысл, слог, современно. Другие темы… дело вкуса.&lt;br&gt; «Межгалактический союз» — худож. название, вроде Зелёной лампы Пушкина, Золотого глобуса или псевдонимов. Не имеет значения, это не научный АИ для Википедии.&lt;br&gt; Формальные критерии соблюдены. Есть бумажное издание с редактурой, + ISBN, который есть не у каждой книги более крупных издательств. Кстати, множество антикварных книг печатались в типографиях без редакции, [[Дуэль Шереметева с Завадовским (Шубинский)|навскидку]].&lt;br&gt; Участник добросовестный, но не знаком с правилами проектов. Если нарушает в Викицитатнике — удалите/исправьте. Я тут несколько десятков страниц удалил/переименовал, пока он с основами разобрался. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 03:17, 10 июня 2026 (UTC)
:*:Я в поэзии как раз разбираюсь, но речь тут не о качестве ея у сабжа) очевидно, что для размещения в ВТ художественная ценность произведения не является необходимым критерием: главнейшая задача проекта в моём понимании - перенести сюда в текстовом режиме содержимое печатных изданий давнего прошлого (многие и многие из которых больше не переиздавались ни разу). Что касается авторов XXI века, к их услугам и так есть общедоступные онлайн-платформы вроде stihi.ru (где уже почти миллион пиитов накопилось) - делись своим творчеством не хочу) Если ж кому-то этого маловато и хочется подарить собственную книжку родственникам и друзьям, тому достаточно обратиться в онлайн-издательство и там за N-ую сумму, напечатают почти что угодно, хоть в мягкой, хоть в твёрдой обложке, и ISBN в придачу прилепят (за отдельную плату). Правда, тот почему-то не будет находиться в поисковиках, но кого это волнует - видимость с формальностью соблюдены) Однако есть небольшая - пока что - когорта авторов, которым и этого мало. Будучи в весьма почтенном возрасте, Н. Ивлеев и иже с ним не надеются, что их творчество будет кормить потомков хотя бы лет 70 - им главное очередной раз успеть потешить собственное самолюбие. И тут подвернулась Викитека с её сонмом разновеликих авторов прошлого... [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:57, 10 июня 2026 (UTC)
:*:* &gt; ''Что касается авторов XXI века, к их услугам и так есть общедоступные онлайн-платформы вроде stihi.ru''&lt;br&gt; Есть ли  у текстов другие варианты публикаций для Викитеки не важно. Здесь есть множество текстов которых нет больше нигде, они отсканированы и вычитаны не библиотеками. Какие-то сайты могут удалять тексты, или сами быть удалены; в этом и польза Викитеки как высоконадежного репозитория текстов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 06:18, 11 июня 2026 (UTC)
:*:@[[Участник:Vladis13|Vladis13]]: 『''Формальные критерии соблюдены. Есть бумажное издание с редактурой, + ISBN''』
:*:В том-то и дело, что ISBN в поиске не ловится, то есть его как бы и нет!
:*:Я постараюсь отрешиться от личных предпочтений. Конечно, можно принять критерии вроде ''минимум десять лет после смерти'' или ещё что-нибудь. Но, скажем, есть такой ныне живущий писатель-фантаст [[w:Доктороу, Кори|Кори Доктороу]], который достаточно известен и публикуется под Creative Commons. Такой критерий его отсёк бы (незаслуженно, на мой взгляд); хотя он пишет по-английски и оформить переводы его произведений участником Викитеки проблемы не представит, но я говорю в принципе: если был бы известный русскоязычный писатель, решивший публиковаться под совместимой с Викитекой лицензией.
:*:Можно также принять критерий про ISBN, поставив условием, чтобы он был живым, то есть ловился в поисковиках; но я не удивлюсь, если окажется, что те же издательства, которые предлагают фиктивный ISBN за 3500 рублей, предложат «живой» ISBN, к примеру, за 8500, и что делать тогда? Не знаю, насколько может быть полезным критерий наличия книги в каталогах библиотек (каких именно? Областных как минимум?). Может, платная услуга добавления туда тоже существует? Если да, то окажется, что мы просто вводим имущественный ценз.
:*:Ну, а субъективно, конечно, хочется, чтобы был заслон перед потенциальным засильем современных авторов. Хотя, если взять авторов XIX и начала XX века, размещаемых здесь под PD-RusEmpire, то по качеству среди их произведений попадаются очень слабые... И с какой стати дискриминировать ныне живущих? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 13:05, 10 июня 2026 (UTC)
:*::Современные авторы сами могут о себе позаботиться, в отличие от давно умерших — как ставших классиками, так и канувших в Лету, включая бездарей и графоманов. Кстати, в отношении рифмоплётного &quot;шлака&quot; прошлых веков есть хотя бы чисто исторический интерес)) Но общее его число в тысячи раз меньше, чем сейчас — просто физически: потому что желающих что-либо сочинять и печататься было несопоставимо меньшее число) Поэтому к чему допускать в Викитеку нынешних поэтов-прозаиков — не пойму! Сейчас ведь полно других онлайн-площадок, чтобы заявить о себе и предложить свои произведения! Как совершенно бесплатно (для читателя), так и с потенциальной возможностью подзаработать на творчестве. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 13:42, 10 июня 2026 (UTC)
:*::* Не, в Викитеке нет цензуры для авторов по возрасту, нации и прочему. Есть сортировка (по языкам) и фильтровка неформата: нарушение закона (АП, ФСЭМ), сырые тексты, мусор и дикость (не публиковавшиеся в печати или оф.госсайтах). Причем сырость допустима для непубликовавшихся переводов, сделанных участниками.&lt;br&gt; Вкус участников — их личное дело. Не нравится Библия, Гомер, Пушкин, Ленин, Путин, Трамп… поскольку им было «главное очередной раз успеть потешить собственное самолюбие»… ну ок. Но личные вкусы не могут быть критерием для удаления.{{pb}}&gt; ''Кстати, в отношении рифмоплётного «шлака» прошлых веков есть хотя бы чисто исторический интерес)) Но общее его число в тысячи раз меньше, чем сейчас''&lt;br&gt; Наоборот. Викитеке забита никому не интересными старыми текстами, а современных авторов единицы. Вот даже тут, прикиньте сколько минут интереса у вас вызвали старые тексты, а сколько Ивлеев.😉 [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 05:12, 11 июня 2026 (UTC)
:*::*:Наоборот) Взять stihi.ru, так там только число авторов всех мастей и степени дарования в полтора раза больше, чем общее количество выложенных текстов в ВТ (и сколько из них необработанных - индексов и импорта из lib.ru - большой вопрос). Ивлеев начал размещать свое творчество как раз на stihi.ru, потом уже приспичило издаться за свой счёт книжками и т п. и т. д., ну да бог с ним) Старыми текстами вообще мало кто интересуется (и что касается меня, то я им посвящаю далеко не минуты, а бывает, что и дни напролёт, когда роюсь в сканах периодики и книг) -  это чисто дело энтузиастов и Викитека предназначена в первейшую голову для &quot;стародела&quot; и для тех, кто им интересуется в принципе (или по роду профессиональной деятельности), и жаждет выкладывать его в широкий доступ, ничего не требуя взамен. Для тех же, кому важен и интересен лишь он любимый, полно других ресурсов, не менее надежных и устойчивых, чем ВТ. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:49, 11 июня 2026 (UTC)
:*:* &gt; ''В том-то и дело, что ISBN в поиске не ловится, то есть его как бы и нет!''&lt;br&gt; Есть: [https://www.google.com/search?q=ISBN+978-5-00143-257-9+-wikisource+-vk.com], [https://www.google.com/search?q=ISBN+978-5-6046915-0-2+-wikisource+-vk.com], и соответствуют книгам. Тогда как почти у всех книг с ISBN, которые я видел тут и в Википедии, они поддельные, по ним не только сама книга не находится, но по одному номеру находится россыпь посторонних книг разных издательств. ''«ISBN — уникальный номер книжного издания, который работает как паспорт для отдельной книги или формата издания»'', — увы, это кабинетное творчество, за подделками никто не следит. Поэтому я их давно не использую и не указываю. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:14, 11 июня 2026 (UTC)
:*:* &gt; ''Ну, а субъективно, конечно, хочется, чтобы был заслон перед потенциальным засильем современных авторов.''&lt;br&gt; Зачем заслон? Обороняться не от кого, 1-2 автора &lt;s&gt;в год&lt;/s&gt; за 6 лет. Раньше викитекари даже рассылали письма авторам, упрашивая публиковаться тут. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 06:37, 11 июня 2026 (UTC)
:*:*:Напрашивается аналогия с фильмом &quot;Гараж&quot;, где по первости с записью в гаражный кооператив тоже шло туго и потому принимали людей &quot;с улицы&quot;))) Но в ВТ для первоначальной массы и без того навалом текстов, импортированных из lib.ru, причём за 20 лет доведено до ума лишь полпроцента с натяжкой. А оттого, что сейчас Викитека пополняется не так чтобы активно, её ж не закроют?)) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 10:18, 11 июня 2026 (UTC)
:*:*:* Не совсем так… Хронология такова, что с расходом того поколения участников, с конца 2010-х годов приглашений никто не шлёт, авторы приходят только сами. До 2022 года тексты импортировали вручную, поэтому они проверялись тщательней, но не везде, есть много импортированной вручную копипасты с утерей оформления. В 2022 я сделал импорт с az.lib.ru, да, вряд ли там и 0.5 % текстов проверено за эти 4 года. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 07:50, 12 июня 2026 (UTC)
:*:*:* '''Поправка''': Взглянул на авторов в [[:К:Произведения, передача которых в Викитеку подтверждена]]. За последние 6 лет пришло около 2 авторов, считая Ивлеева. 😥 За 5 лет — только Ивлеев. К чему тогда эти гонения? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 07:50, 12 июня 2026 (UTC)
:*:*:*:Слишком уж очевидный графоман да еще и с ЧСВ. И ладно бы десятком произведений для знакомства ограничился, так он их сюда уже несколько сотен накидать успел. И конца и краю не видно. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 12:37, 12 июня 2026 (UTC)
:*:*:*::Мне в Викитеке попадаются всякие стихи, преимущественно опубликованные до 1917 года. По сравнению с некоторыми из них стихи обсуждаемого автора (на мой взгляд) не всегда проигрывают. Что же касается ЧСВ, то и оно [[Досуги и Пух и перья. Предисловие (Прутков)|не так редко встречается]]: «Я поэт, поэт даровитый! Я в этом убедился; убедился, читая других: если они поэты, так и я тож!..» И если мне лично произведения Пруткова нравятся больше, это тут не имеет значения. Раз произведения соответствуют правилам Викитеки, и автор готов их опубликовать под совместимой лицензией — пусть будут. Участник не нарушает правил и течения работы и постепенно осваивает технику и правила работы в Викитеке; что ещё надо? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:21, 12 июня 2026 (UTC)
:*:*:*:::Если Ивлеев тоже является коллективным псевдонимом и пародией на графомана, тогда ладно))) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:13, 13 июня 2026 (UTC)
:*:*:*::::Мне кажется, что наоборот: он скорее ''объект'' пародии Пруткова. Вероятно, в Викитеке уже есть произведения других объектов этой пародии из XIX века, просто я их не знаю поимённо. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 09:22, 13 июня 2026 (UTC)
:*:*:*::::* Мне не понятен введённый ТС и подхваченный участниками ярлык «посредственный графоман купивший ISBN» в отношении автора. Похоже на конкурентный чёрный пиар, учитывая слова ТС, что он тоже автор. Вкусы у всех разные, [[w:ВП:НЕТРИБУНА]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:35, 13 июня 2026 (UTC)
:*:*:*::::*:Никакой конкуренции) Делить нам с Ивлеевым нечего и хотя у у меня тоже хватает печатных публикаций, в том числе в региональных литературно-художественных альманахах (за участие  в которых не платил ни копейки), но пиарить себя тут не собираюсь в принципе.  Мне важнее мнение о творчестве в узком экспертном кругу, чем тиражирование себя любимого везде и повсюду) Если политика ВТ последнее дозволяет, будем считать тему закрытой. Спасибо всем за внимание! @[[Участник:Vladis13|Vladis13]], просьба высказаться в крайнем посте по авторскому праву. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 13:42, 13 июня 2026 (UTC)
:@[[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]]: ''возомнивший себя единственным последователем Пушкина'' — Нет, Пушкина он превзошёл длиной предложений. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:26, 9 июня 2026 (UTC)
::Скорее уж последователь графа Хвостова (и не единственный, увы). — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 23:34, 9 июня 2026 (UTC)
* Это всего лишь стихи, художественное произведение. Даже  если членство в Союзе писателей куплено, как и куплен ISBN, то автор, при его желании, беспрепятственно может размещать свои сочинения в ВТ. На мой взгляд ограничения не нужны для подобных случаев, так как правила ВТ соблюдены. ВТ всего лишь библиотека, пусть читатели сами оценивают как содержание, так и художественную ценность того или иного произведения. Что касается купли-продажи, так сейчас продается буквально всё, вопрос лишь цены. Например, кандидатские и докторские продаются.  Последнее  приводит к тому, что в ВП, отдельные статьи пишутся на основании антинаучной дичи, взятой от кандидатов и докторов. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:52, 11 июня 2026 (UTC)

== НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ ==
Экспериментирую в своих шаблонах-шапках с параметром НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ: добавляю ему по умолчанию значение параметра НАЗВАНИЕ, а по умолчанию срабатывает только при условии, что страница с таким названием существует. Пока, вроде, работает нормально — выявляет потенциальные страницы неоднозначностей, которые иногда являются перенаправлениями, что как бы приглашает их оформить как страницы неоднозначностей (или добавить к странице неоднозначностей ссылку на новый текст), и это, на мой взгляд, полезно. Может, стоит это добавить напрямую в шаблон {{ш|Отексте}}? Это не должно бы сильно «утяжелить» шаблон. Код в одном из шаблонов-шапок такой:

&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ|{{{4|{{#ifexist: {{{1}}} |{{{1}}} }} }}} }}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;

&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{1}}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; в данном случае первый неименованный параметр на месте НАЗВАНИЕ, а &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{4}}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; в данном шаблоне неименованный параметр — необязательная альтернатива параметру НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 19:21, 6 июня 2026 (UTC)
* В параметре указываются существующие страницы неоднозначностей. Неправильно делать так, что массово создадутся бесконтрольные ссылки на перенаправления на посторонние омонимы, или красные ссылки на несуществующие страницы. Лучше сделать категоризацию, добавляя в категорию текущую страницу. В категории сделать пояснение что это и что с этим делать. Назвать [[:К:Страницы, имеющие названия-омонимы, для которых можно сделать страницы неоднозначностей]]? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:24, 6 июня 2026 (UTC)
*:Красные ссылки на несуществующие страницы предложенный код не создаёт: он проверяет, есть ли страница с таким названием. Если есть — получается значение параметра НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ по умолчанию (синяя ссылка). Если нет — значение параметра остаётся пустым.
*:Вариант с категорией тоже приемлемый, потому что предназначен для более-менее активных участников, которые представляют, как это сделать. Правда, назвать категорию надо бы покороче; и как она сможет понять, является ли страница-омоним перенаправлением, произведением с неправильным названием (такое тоже случается — название без автора в скобках) или уже существующей страницей неоднозначностей? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:16, 6 июня 2026 (UTC)
*:* Шаблон «отексте» под капотом имеет скрипт на языке Lua, там возможности шире, а предложенный синтаксис для шаблонов неприменим.&lt;br&gt; Если добавлять функционал в «отексте», то лучше с определением несуществующих страниц.&lt;br&gt; Можно, при наличии страницы, предположительно, неоднозначностей, проверять есть ли в её викикоде [[:Категория:Многозначные термины]], если есть — это дизамбиг (страница неоднозначностей). Ещё надо обязательно проверять наличие обратной ссылки с дизамбига, иначе категоризовать незачем. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:41, 6 июня 2026 (UTC)
*:*:Что ж, пусть будет так, раз lua позволяет проверить все эти вещи. Но в «своих» шаблонах-шапках я всё-таки оставлю этот функционал: кажется, там он не вредит, а мне кажется удобным. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:12, 7 июня 2026 (UTC)
*:*:* Хм, каждая из 3 функций относится к ресурсоёмким — проверка существования страницы, проверка обратных ссылок, проверка на isRedirect. Последние два можно заменить парсингом текста целевой страницы. Игнорируя то, что обратная ссылка может быть редиректом (перенаправлением), но это даст много ошибок, вероятно. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 7 июня 2026 (UTC)
*:* Много биограф. текстов (критика, некрологи, мемуарные очерки) имеют названием имя персоны, с которого есть перенаправление на страницу автора этой персоны, например: [[В. В. Пупкин (Пупкин-младший)]] → перенаправление [[В. В. Пупкин]] → [[Автор:В. В. Пупкин]]. Создавать дизамбиг смысла нет, других текстов-омонимов очевидно не предвидится ввиду малоизвестности автора… перенаправление удалять тоже смысла нет, поэтому страница останется в категории… → Массой такого неубираемого будет забита категория, что отобьёт всякое желание кому-то ей заниматься. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 7 июня 2026 (UTC)
*:*:Ну, тогда отбой. Опять-таки, со «своими» шапками я надеюсь справиться сам, там относительно немного. И авторы более-менее известные. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 19:58, 7 июня 2026 (UTC)

== Обновление деятификатора ==

Обновил гаджет, теперь работает при вкл. кнопке «Синтаксис» в панели редактирования. Вроде глюков не наблюдаю, но если будет пишите. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:58, 5 июня 2026 (UTC)

== От Чехова до наших дней (Чуковский) ==
По сборнику есть несколько вопросов:

# Добавил сегодня ещё одну статью из сборника [[От Чехова до наших дней (Чуковский)|От Чехова до наших дней]] — {{2О|Б. Зайцев (Чуковский)|«Б. Зайцев»}}. А у нас уже [[Борис Зайцев (Чуковский)|была версия в СО]], из современного издания, но изданная по тексту того же третьего дореволюционного издания 1908 года, с которым я работаю. Отличается она наличием сноски, что Антон Крайний — псевдоним Зинаиды Гиппиус (интересно, это можно считать простым информационным материалом или тоже защищено АП?). Как правильнее поступить в этом случае — сделать перенаправление с [[Борис Зайцев (Чуковский)]] на [[Б. Зайцев (Чуковский)]]?
#Вообще, в [[Страница:От Чехова до наших дней (Чуковский, 1908).pdf/286|оглавлении сборника]] названия статей даются с инициалами, а в самом сборнике в начале каждой статьи — обычно с полным именем (без отчества). Конечно, в поле НАЗВАНИЕ лучше бы писать не как в оглавлении ({{ы|Б. Зайцев}}), а как в тексте книги (Борис Зайцев), и лучше бы так и называть страницы, но я это не сразу осознал, а теперь возни станет много с переименованиями.
#В оглавлении авторы идут по отдельности; тем не менее, статья про Скитальца включена в статью о Горьком, причём без подзаголовка даже; а статьи про Чулкова, Ардова, Рославлева и так далее в оглавлении идут отдельными строчками со страницами, а на деле все разбираются в статье «Третий сорт» (с подзаголовком с фамилиями авторов), а заголовка «Третий сорт» в оглавлении вообще нет! В статье про Горького я поставил якорь на Скитальца, но это нарушает автоматическое заполнение полей ПРЕДЫДУЩИЙ и СЛЕДУЮЩИЙ, причём они по-разному отображаются в ДО и СО; и даже если заполнять их вручную, то какое значение у них должно быть? Может, просто изменить оглавление — добавить «Третий сорт» со ссылкой и удалить ссылки упомянутых авторов? Тем более, что они там идут не совсем линейно. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:00, 4 июня 2026 (UTC)
* 1. [[Справка:Удаление страниц#Критерии быстрого удаления|Критерии быстрого удаления]] — дубликат. Оставьте один вариант. Лучше по скану, кмк, — будет аутентично, вложена работа в вычитку и без вопросов по АП.&lt;br&gt; 2. Лучше назвать как указано в заголовке текста. Оглавления и содержания — отдельная сущность, бывает там названия отличаются, например, из-за ограничения по длине.&lt;br&gt; 3. На [[М. Горький (Чуковский)]] используется шаблон-обёртка шаблона {{t|отексте}}, тогда как на [[М. Горький (Чуковский)/ДО]] — &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;pages header=4001&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Где-то ранее обсуждалось, что у «pages header=» есть глючные нюансы. Есть сочинения «Третий сорт» и «Горький», их на отдельные страницы; тогда как «Скиталец», «Чулков» и др. — это внутритекстовые ссылки (индекс). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:52, 4 июня 2026 (UTC)
*:По первым двум пунктам понятно, спасибо. По третьему:  в английской Викитеке попадался мне шаблон в индексах и в основном пространстве в таком духе: «Оглавление (нет в книге)», то есть добавлено вычитывающим. Кажется, видел такое же про номера страниц (как в «[[Книга сказок (Сологуб)|Книге сказок]]», в которой мы решили не добавлять их), где добавлены номера страниц, но в этом я не уверен, точно не помню. У нас такие шаблоны мне не встречались.
*:Значит, добавить в оглавление индекса и сборника «Третий сорт», а как пометить, что этого нет в оригинальном оглавлении? Или не помечать? И поставить после в скобках имена разбираемых авторов (вне ссылки и без ссылок, наверно)? А в тексте статьи в шаблоне лучше вынести их в подзаголовок, вероятно. Но в «Третьем сорте» это будет смотреться органично, а как оформить статью с Горьким/Скитальцем? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 18:10, 5 июня 2026 (UTC)
*:* Оформляйте как в источнике. Страница Горький; из содержания ссылка на абзац в котором поставить {{t|якорь}}. Также одна страница Третий сорт, ссылки из содержания и изпод заголовка на разделы. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:08, 5 июня 2026 (UTC)
*:* Там содержание дублируется несколько раз. Оно [[Страница:От Чехова до наших дней (Чуковский, 1908).pdf/286|есть в издании]], можно его трансклюзировать на страницу индекса и на базовую страницу основного ПИ. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:11, 5 июня 2026 (UTC)
*:*:Хорошо, так и попробую. Там, правда, будет сначала много возни с переименованием. А оглавление из индекса на базовую страницу трансклюзировать не стоит, кажется: из него потом не ловится ПРЕДЫДУЩИЙ и СЛЕДУЮЩИЙ при помощи ИЗСБОРНИКА. Что-то такое мне вспоминается из прошлого опыта. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 19:40, 5 июня 2026 (UTC)
*:*:* В ОГЛАВЛЕНИЕ надо указать [[Страница:От Чехова до наших дней (Чуковский, 1908).pdf/286|страницу]] со списком ссылок в ПИ Страница. Должно работать… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:03, 5 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Да, оглавление в индексе умещается на одной странице. Но оно в ДО. А если добавить СО, будут глюки в основном пространстве. Собственно, поэтому, чтобы не усложнять для себя, я делаю или так, как в этом случае — шаблон-шапка плюс страница сборника для СО и «голый» header для ДО — или отдельные страницы сборников для ДО и СО (в этом случае у меня ''иногда'' получается уговорить шаблон-шапку вести себя в обеих орфографиях, как надо). [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:35, 5 июня 2026 (UTC)

== Странное поведение шаблона {{tlp|right}} ==
Почему-то в пространстве «Страница» шаблон {{tlp|right}} не работает, то есть не выравнивает по правому краю, в основном же пространстве всё работает нормально. Ср., например: пометка «СТРАН.» выравнивается по правому краю в [[Умершие неестественной смертью и русалки (Зеленин)|основном пространстве]], но не выравнивается в пространстве [[Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/4|«Страница»]]. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 08:10, 4 июня 2026 (UTC)
* По ходу, подключаемые CSS (как шаблонов, так и индексов) вообще перестали работать в пространстве «Страница». — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 16:43, 4 июня 2026 (UTC)

:Шаблон {{ш|bc}}, похоже, тоже не работает в ПИ Страница:. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 19:29, 4 июня 2026 (UTC)
* [[phab:T428215]] [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:45, 4 июня 2026 (UTC)
:* {{ping|Vladis13}}, дополните, пожалуйста, свою заявку на Фабрикаторе, что проблема касается не только CSS шаблонов, но и CSS индексов. Например, очень заметно это здесь: в [[Русская поваренная книга (Макарова)/Отдел I#14|основном пространстве]] у таблицы, оформленной с помощью классов подключаемого индексного CSS, нет границы, а в '''предпросмотре''' [[Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/15|страницы]] она есть. Да, за ночь что-то произошло и теперь форматирование подключаемыми CSS не применяется '''только в предпросмотре''' страницы, вчера же оно не применялось и после сохранения страницы. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 06:25, 5 июня 2026 (UTC)
:** Дополнил. После сохранения по-прежнему не работает, ломается при сбросе кэша. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 07:13, 5 июня 2026 (UTC)
* Починили. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:22, 9 июня 2026 (UTC)
*: Да, я тоже заметил. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 17:47, 9 июня 2026 (UTC)

== Не работает предпросмотр в инструменте создания pagelist ==
А у меня одного не отображаются страницы в инструменты для создания pagelist? Вместо выбранной страницы показывается белый прямоугольник, а вместо миниатюры - черный прямоугольник. Создавал следующий [[Индекс:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf|индекс]] для pdf файла. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 06:35, 4 июня 2026 (UTC)
* [[phab:T424437]], Похоже на прошлый [[Викитека:Администрирование/Архив-3#Глюк с отображением скана?|баг отображения скана]]; если кликнуть или колёсиком мыши по прямоугольнику, то скан появляется. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 07:06, 4 июня 2026 (UTC)

== Новый автор ==
Я создал нового автора [[Автор:Дмитрий Константинович Зеленин]], но почему то в его карточку не подцепляются викиданные, которые видны в [[w:Зеленин, Дмитрий Константинович|Википедии]]. Делал очистку (purge), но ничего не произошло. Что я делаю не так? — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 14:38, 3 июня 2026 (UTC)

:Надо добавить ссылку на его страницу здесь в элемент Викиданных в раздел Wikisource. Вставить там язык ru и значение «Автор:Дмитрий Константинович Зеленин». Всё должно будет проявиться (почти) сразу. Просто сейчас никто ещё не сообщил Викиданным, что здесь появилась его страница.

:Я нарочно не сделал это сам, чтобы сделали вы, и ваши руки запомнили. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 15:28, 3 июня 2026 (UTC)
:* А разве это не модуль «Обавторе» делал? Просто не помню, чтобы вносил какие-либо изменения в Викиданные. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 16:46, 3 июня 2026 (UTC)
:** [https://www.wikidata.org/w/index.php?title=Q982835&amp;diff=prev&amp;oldid=2501555073]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:23, 3 июня 2026 (UTC)

== Шаблон {{ш|источник}} ==
Можно ли в шаблон добавить переменную, отключающую иконку? Это может быть полезным при использовании шаблона в текстах, где иконка, на мой взгляд, лишняя (как [[Миф_(Зайцев)#Комментарии|здесь]], например). --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:04, 2 июня 2026 (UTC)
* Мне кажется, это лишнее. Иконка отмечает внешнюю ссылку, странно при нажатии будет оказаться на стороннем сайте. На этой странице комментарий был не на месте, я перенёс в шапку. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:51, 3 июня 2026 (UTC)
*:Я как-то не воспринимаю Викисклад как сторонний сайт; к тому же, если есть индекс, то нажавший останется в Викитеке. Как компромисс, можно эту переменную ограничить теми случаями, когда есть индекс, а если его ещё нет, то иконка не исчезает.
*:И ещё хотел по этому же шаблону предложить сократить текст по умолчанию до «Скан на Викискладе»: слова «размещённый на» лишние. Мы же не пишем «Индекс, ''созданный'' в Викитеке». [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 15:40, 3 июня 2026 (UTC)
*:* +За сокращение текста. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:18, 3 июня 2026 (UTC)

== [[Модуль:Отексте]] ==
На [[Определения Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ/2019|странице]] красная ошибка Lua. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 22:04, 30 мая 2026 (UTC)

:Если удалить &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;ОГЛАВЛЕНИЕ=1&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;  или хотя бы значение 1 из параметра, ошибка пропадает. Возможно, потому, что это означает «оглавление на странице автора (параметр АВТОР)», а в шаблоне стоит &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;НЕТ_АВТОРА&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:28, 30 мая 2026 (UTC)
:* Да, там должно быть «ОГЛАВЛЕНИЕ=5», см. [[Шаблон:Отексте#Навигационные параметры]]. Там ещё одновременно заданы ОГЛАВЛЕНИЕ и ПРЕДЫДУЩИЙ/СЛЕДУЮЩИЙ, они конфликтуют. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:11, 31 мая 2026 (UTC)

== «Цусима» (Новиков-Прибой): об авторских правах ==
Из «[[Цусима (Новиков-Прибой)|Цусимы]]» в Викитеке есть только предисловие к Книге первой. Источником указано собрание сочинений в пяти томах. Тома [https://imwerden.de/publ-12204 третий] и [https://imwerden.de/publ-12205 четвёртый], в которых опубликовано это произведение, лежат на imwerden. В третьем томе есть примечания редактора ({{ы|В. Красильников}}) на девять страниц, остальной текст авторский. Указаны фамилии художников: иллюстрации (в третьем томе не заметил, а в четвёртом есть схемы и карты в приложениях и комментариях автора; не знаю, авторские или как раз {{ы|И. Ушакова}} — если это [[w:Ушаков, Игорь Леонидович|Игорь Леонидович]], то он умер в 1989-м) и оформления книги ({{ы|Р. Алеев}}). Оформление обложки простое: тиснёные волны и подпись (автограф) Новикова-Прибоя, не знаю, превосходит ли это порог оригинальности.

Вопрос же такой: можно ли, исходя из имеющихся данных, эти два тома законно загрузить на Викисклад, удалив из третьего тома девять страниц с примечаниями Красильникова так, что останется только текст Новикова-Прибоя? В четвёртом томе 1963 года фамилия Красильникова обведена чёрной рамочкой, и его текста там нет. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:43, 30 мая 2026 (UTC)

Просмотрел внимательнее третий том. Иллюстрации там есть, они идут парами, и в нумерацию страниц не включены. Пар этих три или четыре; если и их удалить, станет ли книга свободной? И насколько удаление отдельных страниц допустимо? Достаточно ли будет это упомянуть где-нибудь в описании файла? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:57, 30 мая 2026 (UTC)

В четвёртом томе четыре пары иллюстраций. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 15:04, 30 мая 2026 (UTC)
* Автор — работник ВОВ, роман издан в 1932-35, на Викисклад загружать можно будет через 3-5 года. Если только локально в Викитеку.&lt;br&gt; На Викискладе удаляют файлы за наличие страниц с несвободными материалами, например [[ВТ:КУ#Категория:Библиотекарь (журнал)]]. Да, надо вырезать несвободные страницы и фрагменты страниц. По мелким нюансам смотрите сами, под личную ответственность. Удалисты при желании могут докопаться до чего угодно. При том что мегатонны материалов там лежат с подложными лицензиями и неизвестно каким содержимым. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:10, 30 мая 2026 (UTC)
*:Почитал на Викискладе про копирайт. Если правильно понимаю, получается, что произведения автора перешли в ОД в РФ, поэтому их можно загрузить сюда в Викитеку локально.
*:А в США ещё не перешли из-за обратного действия URAA, поэтому для Викисклада они не годятся.
*:Хорошо, возможно, как-нибудь подготовлю их для загрузки. Но если их и сюда загружать нежелательно (это я не совсем понял: Библиотекаря ведь не загрузили?), то не буду. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 18:23, 30 мая 2026 (UTC)
*:* У «Библиотекаря» не известно откуда взять удалённые pdf для перезагрузки. А загрузивший участник не отвечает. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:46, 30 мая 2026 (UTC)
*:** Если нужен удалённый файл «Библиотекаря», то его можно взять [https://disk.yandex.ru/i/rkrR-MWTuTx5cw здесь] или [https://archive.org/details/1923-no-1_202606 здесь] --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 10:06, 1 июня 2026 (UTC)
Очистил файлы от несвободных материалов, загрузил сюда, в Викитеку ([[:Файл:Цусима, кн. 1 (Новиков-Прибой, 1963).pdf|кн. 1]]; [[:Файл:Цусима, кн. 2 (Новиков-Прибой, 1963).pdf|кн. 2]]). Назвал по произведению, а не по томам собрания сочинений. Если это неправильно, переименуйте, пожалуйста, до того, как появятся индексы. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:29, 13 июня 2026 (UTC)
* Всё же переименовал по томам: [[:Файл:Новиков-Прибой А. С., Т. 3, 1963.pdf|3]], [[:Файл:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf|4]]. Очевиднее, не будет путаницы если кто-то будет загружать другие тома. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:47, 13 июня 2026 (UTC)
*:Спасибо! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 03:14, 14 июня 2026 (UTC)

== Ухудшилось качество скана в пространстве Страница ==
Резко ухудшилось качества скана, который подтягивается в пространство Страница из pdf с Викисклада. Текст буквально размывается. [https://cloud.mail.ru/public/RnGv/fo8NuDqqa Пример]: слева [[Страница:Исаченко. Гражданский процесс. Т. II (1910).pdf/29|пространство Страница]] в ВТ, справа [[:File:Исаченко. Гражданский процесс. Т. II (1910).pdf|этот же pdf]] в commons. В результате я не могу производить вычитку, т.к. ничего не разглядеть. Кто-нибудь в курсе, что происходит? Если это не будет исправлено, на вычитке очень многих сканов из РГБ (они все примерно такого же толка) придется поставить крест, т.к. не все умеют их чистить/обрабатывать перед загрузкой на commons. PS. Ранее уже было что-то похожее, но до такого нечитабельного звиздеца не доходило: [[Викитека:Администрирование/Архив-2#Ухудшение качества скана в пространстве «Страница»]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 13:00, 30 мая 2026 (UTC)
* Ваш запрос [[phab:T224355]] на фабрикаторе до сих пор открыт, как и связанные запросы (вроде [[phab:T256848]] и др.), лучше написать туда.&lt;br&gt; Уточню, у вас сравнение миниатюр с исходным pdf на сервере. У миниатюр в веб-интерфейсе Викисклада такое же размытое качество: в разрешении [https://commons.wikimedia.org/w/index.php?title=File:Исаченко._Гражданский_процесс._Т._II_(1910).pdf&amp;page=29 по умолчанию] 439×600 и в макс. доступном [https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/f/f4/Исаченко._Гражданский_процесс._Т._II_(1910).pdf/page29-500px-Исаченко._Гражданский_процесс._Т._II_(1910).pdf.jpg 672×918]. Это разрешение указано там разрешением исходного файла. Хорошо бы узнать разрешение в файле другим приложением.&lt;br&gt; Кстати, в ссылках на страницы по разрешениям, вроде последней, в имени файла указано «page29-500px-». Может в этом проблема, оригинал ужимается до 500px с потерей чёткости, а потом растягивается до 672×918? Или, если я правильно понял [[phab:T224355#6960976|реплику]] на фабрикаторе, у них путаница пикселей с ppi; не 500px, а ужатые 150dpi? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:44, 30 мая 2026 (UTC)
:* Ну я, конечно, туда написал. Но тот факт, что на таске семь лет висит статус «Open, Needs Triage», наводит на мысли, что тамошним деятелям похрен и что вернуться к вычитке сканов я теперь не смогу. Хороший был проект. Помянем. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 17:49, 30 мая 2026 (UTC)
:** Ну чё делать... 🤷🏻‍♂️ Остаётся вычитывать по сканам, как вычитывается многое, у чего сканы на том же РГБ. Открывать файл/сайт с источником во втором окне сбоку, или в Chrome есть режим в 2 вкладки в одном окне. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:39, 30 мая 2026 (UTC)
:**:Можно открыть файл на Складе в соседней вкладке на нужной странице в нужном увеличении и посматривать туда и обратно при помощи Ctrl+Tab. Или загрузить PDF к себе на комп, открыть его и переключаться при помощи Alt+Tab туда и обратно. Я обычно так и делаю, потому что в пространстве Страница мне мелковато в любом случае. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:38, 30 мая 2026 (UTC)

== Переводы не с языка оригинала ==
Вот перевод отрывка [[Трудолюбивая пчела/1759/09/VII. О войне из Свифта|из «Сказки о бочке»]] Свифта, сделанный с немецкого перевода. Язык оригинала, по идее, английский; но, наверно, надо бы, чтобы в шабоне {{ш|Отексте}} как-то штатно отображалось, что перевод сделан не с английского, а с немецкого. Такие случаи мне попадались и раньше, примеров сейчас не помню, но они не исключительно редки. Как это можно оформить? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 15:37, 25 мая 2026 (UTC)
* В параметре ЯЗЫКОРИГИНАЛА корректней указать «de». В ДРУГОЕ отметить, что перевод с немецкого с англ. оригинала. Автором можно указать немецкого переводчика, например, см. [[Стрекоза и Муравей (Крылов)]]. Запутанней ситуация с рус. переводами [[Красная Шапочка (сказка)]].&lt;br&gt; Переводы — это производные произведения, они могут сильно отличаться от оригинала, например быть в стихах вместо оригинальной прозы. А перевод такого перевода быть далёк от оригинала, зачем его указывать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:07, 25 мая 2026 (UTC)
*:По сказкам и басням Эзопа/Лафонтена согласен; здесь же, по-моему, ситуация отличается: переводчики старались (я надеюсь) по возможности точно передать текст. Поэтому в данном случае логичнее сделать, условно говоря, наоборот: оставлю язык оригинала английский (и автором Свифта), а в «ДРУГОЕ» напишу примечание, что перевод сделан не напрямую. Тем более, что переводчик на немецкий не указан, и в этом случае «автор неизвестен» выглядело бы странно. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 16:30, 25 мая 2026 (UTC)

== Смесь кириллицы и латинницы в словах ==
На днях заметил [[Special:Contribs/Футболло|нового участника]], который создал себе страницу &lt;code&gt;common.js&lt;/code&gt; и сделал несколько полезных правок, заменив в русских словах латинские буквы на кириллические. Заинтересовался, посмотрел, что за скрипты, поставил их себе. Один из них ([[w:Участник:DonRumata/Gadget-keybLayout.js]]) подсвечивает зелёненьким русские слова с включением латинницы (и наоборот — слова латинницей с включением букв из кириллицы: см. [[special:diff/5713187|тут]], например). Второй скрипт ([[w:Участник:Футболло/Cyrlator.js]]) добавляет кнопку {{ы|&lt;code&gt;Lat→Кир&lt;/code&gt;}} над полем редактирования, которая должна бы самостоятельно заменять смесь, но я не понял, как она работает, и работает ли вообще. У меня при нажатии на неё ничего не происходило, и я строчку со ссылкой на этот скрипт у себя потом удалил.

Предлагаю привинтить первый скрипт в Викитеку — он мне показался весьма полезным: открываешь страницу — и видишь зелёное пятнышко; идёшь и исправляешь. Наверно, лучше не включать его по умолчанию, потому что обычным читателям (не участникам) он вряд ли нужен. Мне трудно разобраться в коде, чтобы понять, что именно он подсвечивает, но в частности, надо бы проверить, замечает ли он, когда вместо заглавной фиты (Ѳ) вставляется заглавная же греческая тэта (Θ), и если нет, то добавить. Хоть это и не латинница, но для ДО актуально. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:02, 23 мая 2026 (UTC)

:Хозяину первого скрипта написал, посмотрим, что из этого выдет) [[Участник:S.Marchenko|S.Marchenko]] ([[Обсуждение участника:S.Marchenko|обсуждение]]) 15:44, 23 мая 2026 (UTC)
:Я сам пользуюсь этим скриптом в Викисловаре. Активировать его можно на своём [[Special:MyPage/common.js|common.js]]):
:&lt;syntaxhighlight lang=&quot;js&quot; inline&gt;mw.loader.load( '//ru.wikipedia.org/w/index.php?title=user:DonRumata/Gadget-keybLayout.js&amp;action=raw&amp;ctype=text/javascript' );&lt;/syntaxhighlight&gt; &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 09:57, 26 мая 2026 (UTC)
:Скрипт только подсвечивает смесь [[w:Кириллица в Юникоде|кириллицы в юникоде]] и латиницы в одном слове. Заглавная (Ѳ): U+0472 входит в этот диапазон. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 10:06, 26 мая 2026 (UTC)
* {{done}}. Добавил в настройки: [[Служебная:Настройки#mw-prefsection-gadgets-gadget-section-interface]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:36, 26 мая 2026 (UTC)
*:Спасибо! Кстати, а как можно выставить на удаление собственную [[Участник:Lanhiaze/common.js|common.js]], если она больше не нужна? Шаблоны в ней не работают. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 13:22, 26 мая 2026 (UTC)
*:* Удалил. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:59, 26 мая 2026 (UTC)
*:Добавил поддержку смеси греческих букв с кириллицей и греческих с латинскими. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 17:38, 26 мая 2026 (UTC)
*::Спасибо вам! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:42, 26 мая 2026 (UTC)

:Пока я проверял работу скрипта, обнаружил, что часто на страницах с дореформенной орфографией требуется замена латинской i на букву кириллицы даже в вычитанных страницах, и особенно часто внутри шаблона {{шаблон|перенос}}. Возможно лучше сделать скрипт, который помогает редакторам искать и заменять схожие в написании буквы разных алфавитов в поле редактирования. Нужно только набрать статистику какие ещё ошибки OCR часто встречаются. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 14:04, 28 мая 2026 (UTC)
:* Подобный скрипт точно бы не помешал, а то А (рус.) и A (лат.) не отличаются, а потом, например, поиск не срабатывает как надо. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 14:08, 28 мая 2026 (UTC)
::А нельзя вашему скрипту велеть работать и в поле редактирования? 
::В принципе, можно рекомендовать редакторам всегда использовать предпросмотр, но это не всегда удобно: в частности, после предпросмотра не работает ёфикатор, а его запускать лучше на уже вычищенном от латинницы тексте. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:15, 28 мая 2026 (UTC)
:::Во-первых, подсвечивать текст в редакторе можно только с включенным режимом подсветки синтаксиса, а там все непросто. Во-вторых, в режиме редактирования внутри вики-разметки есть шаблоны, а искать, скорее всего, нужно и в параметрах этих шаблонов. Я думаю лучше сделать меню, как в поиске и замене, с кнопками &quot;искать следующее&quot; и &quot;заменить на кириллицу&quot; или &quot;заменить на латиницу&quot;. Т.к. часто в одном слове непонятно какой алфавит доминирующий. Я сейчас просто считаю основным алфавитом тот, букв которого больше в слове. Но это не всегда так. Бывает, что в русском слове из четырёх букв две неверно распознаны. Например &quot;сiяя&quot;. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 14:47, 28 мая 2026 (UTC)
::::Да, возможность замены вещь удобная, особенно для больших текстов, где труднее найти место, в котором замечена смесь букв. Было бы здорово, если это будет осуществлено! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:11, 28 мая 2026 (UTC)
:::::Пока я добавил подсветку в редактор. Нужно только включить кнопку &lt;span style=&quot;color: var(--color-progressive,#36c);&quot;&gt;[[Файл:Codemirror 6 icon.svg]] Синтаксис.&lt;/span&gt; В редакторе обсуждений подсветка синтаксиса включена всегда, поэтому тут она тоже работает. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 13:09, 29 мая 2026 (UTC)
{{ping|DonRumata}} Я включил Ваш скрипт и нашёл глюк с его работой: [[Четыре статьи из Зендавесты (Коссович)/Предисловие/ДО|здесь]], на [[Четыре статьи из Зендавесты (Коссович)/Предисловие/ДО#VII|странице VII]], пропадает часть французского текста (см. [[Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/12|оригинал]]). Дальше текст пропал на странице [[Четыре статьи из Зендавесты (Коссович)/Предисловие/ДО#X|странице X]] перед сноской. — [[Участник:KleverI|&lt;font face=&quot;Verdana&quot;&gt;'''K'''lever'''I'''&lt;/font&gt;]] 14:38, 27 мая 2026 (UTC)

:{{done|Исправил}}. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 19:44, 27 мая 2026 (UTC)
@[[У:DonRumata|DonRumata]] Похоже, что ошибка с ударениями: [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=%D0%A1%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0:L._N._Tolstoy._All_in_90_volumes._Volume_10.pdf/68&amp;curid=774790&amp;diff=5715155&amp;oldid=3694288], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=%D0%A1%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0:L._N._Tolstoy._All_in_90_volumes._Volume_10.pdf/67&amp;curid=774789&amp;diff=5715154&amp;oldid=3694287], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=%D0%A1%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0:L._N._Tolstoy._All_in_90_volumes._Volume_10.pdf/66&amp;curid=774788&amp;diff=5715153&amp;oldid=4035243], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=%D0%A1%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0:L._N._Tolstoy._All_in_90_volumes._Volume_10.pdf/64&amp;curid=774786&amp;diff=5715152&amp;oldid=3694284]. Ударениё и грависов есть несколько кодов: [[Шаблон:Акут]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:28, 29 мая 2026 (UTC)
* Хотя да, в тексте — [https://symbl.cc/ru/00F2/ лат. o с грависом]. Тогда в правках надо вернуть акут. Код смотрел так: F12 → консоль → &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;Array.from(&quot;Чтò&quot;).map(char =&gt; char.codePointAt(0));&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:42, 29 мая 2026 (UTC)
*:Ну вообще-то, в русском языке не принято ставить ударение в словах с единственной гласной в корне. И в оригинале я вижу акут, а не гравис. Я конечно, не знаю принятые тут правила, возможно нужно ставить шаблон {{шаблон|опечатка}}. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 18:56, 29 мая 2026 (UTC)
*:* Ударение в «что» часто применялось в старых текстах, включая это академ. издание 1928—1958 годов. [https://rus.stackexchange.com/questions/468028/Увидел-в-тексте-слово-что-с-отмеченным-ударением-зачем-это-было-нужно По теме], [https://orthographia.ru/orfografia.php?sid=62 Лопатин § 116 прим. 2]. В Викитеке [https://ru.wikisource.org/w/index.php?search=что+insource:/что(\{\{%5BАа%5Dкут\}\}|\{\{%5BГг%5Dравис\}\}|\%26\%23x0300|\%26\%23x0301|́|̀)/&amp;title=Служебная:Поиск&amp;profile=advanced&amp;fulltext=1&amp;ns0=1&amp;ns104=1 ~10 тысяч страниц] с правильным ударным «что». Сейчас ботом заменяю «чтò» с латиницей. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:20, 29 мая 2026 (UTC)
*:*:[[wikt:век живи — век учись|Век живи — век учись]]. Спасибо за науку. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 19:49, 29 мая 2026 (UTC)

== ДРУГИЕВЕРСИИ ==

В шаблоне {{tl|МЭСБЕ}} параметр ДРУГИЕВЕРСИИ работает как-то неправильно (см. [[МЭСБЕ/Борн (трубадур)]]). Хотелось бы, чтобы было аналогично {{tl|ЭСБЕ}} — то есть чтобы получалась ссылка на соответствующую статью МЭСБЕ, а не ссылка на «Другие переводы». — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 15:17, 12 мая 2026 (UTC)
* Этот параметр не применяется для статей энциклопедий. Для ссылки на др. статью используется параметр МЭСБЕ (или префикс другой энциклопедии), который бот затем переносит в Викиданные. [[d:Q4510#P1343]]. &lt;br&gt; [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=МЭСБЕ/Борн_(трубадур)&amp;diff=prev&amp;oldid=5711255 Заменил] на параметр, сейчас с ним не отображается, надо проверить код скрипта. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:30, 12 мая 2026 (UTC)
** Вроде исправил. Надо будет заменить некорректное использование параметра ДРУГИЕВЕРСИИ. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:08, 18 мая 2026 (UTC)

== Форматирование стихов ==
В [[Может в зеркале вод отражаться луна (Мур; Вронченко)/СЦ 1829 (ВТ)|этом стихотворении]], включённом из индекса, почему-то строфы с разных страниц получились с разным отступом. В других случаях у меня как-то получалось оформление многостраничных стихотворений с помощью {{ш|bc/s}} и {{ш|bc/e}} с разрешением или запрещением их включения при помощи &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;noinclude&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; или вынесением их в колонтитулы (последнее действовало не всегда), и мне показалось было, что я разобрался, а сейчас опять не получается. В чём ошибка? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 13:22, 11 мая 2026 (UTC)
* Кажется, проблема в связке стиля &quot;v&quot; и шаблона &quot;right&quot;, который использует блочный тег div. Попробуйте заменить шаблон на {{t|right-span}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:27, 11 мая 2026 (UTC)
*:Не совсем так. Проблема — в самом стиле v, который выравнивает вложенные блоки по центру. Он идеально подходит для одностраничных включений, но если включаемых блоков больше одного, у них окажется разный отступ слева из-за разной длины строк в них. Для таких случаев желательно использовать стили f* (фиксированный отступ слева; * — величина отступа в rem, может быть от 4 до 18, подбирается методом проб; в данном случае подошло f10). — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 17:05, 11 мая 2026 (UTC)
*::В ДО поменял стиль на text, выровнялось; но почему-то, хоть оформление одинаковое, осталась дополнительная пустая строка между страницами. Сейчас попробую удалить в пространстве Страница: [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:18, 11 мая 2026 (UTC)
*::...Приостанавливаю эксперименты: заметил, что вы пробуете оформить. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:22, 11 мая 2026 (UTC)
*::Фиксированным отступом стараюсь не пользоваться, потому что он по-разному будет выглядеть на разных экранах. Я видел оформление стихов двоеточиями в начале строки между тегами &lt;code&gt;&amp;lt;poem&gt;&lt;/code&gt;. Это, мне кажется, не совсем правильно. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:25, 11 мая 2026 (UTC)
*::* Как вариант, ещё можно попробовать вставить шаблон {{t|right}} внутрь тега poem. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:37, 11 мая 2026 (UTC)
*::* Сейчас работает со стилем ''text'' и выглядит хорошо. Центровка выполняется шаблонами {{t|bc/s}}/{{t|bc/e}}, поэтому стили v/f излишни. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:00, 11 мая 2026 (UTC)
*:Спасибо! Попробовал {{t|right-span}}, и на упомянутой странице всё выровнялось (не сразу, а после нулевой правки в основном пространстве); а на [[Может в зеркале вод отражаться луна (Мур; Вронченко)/СЦ 1829 (ДО)|странице в ДО]] почему-то нет. Очистка кэша (многократная, и отредактированной страницы, и текста в основном пространстве) не помогает. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:14, 11 мая 2026 (UTC)
* Там ещё была проблема со строкой разделения куплетов. Пустые строки появляются так: двойные переводы строк преобразуются в абзац, одиночные — сливаются. Важный нюанс: если на отдельной строке стоит неотображаемый тег или шаблон, то он не отобразится, но перевод строк в конце строки добавиться к соседнему переводу строк→ получится 2 перевода = абзац.&lt;br&gt; &lt;syntaxhighlight lang=&quot;mediawiki&quot;&gt;
Хоть в развалины сердце разбито в груди.

{{nop}}
&lt;/poem&gt;}}
&lt;noinclude&gt;{{bc/e}}&lt;/noinclude&gt;
&lt;section end=&quot;Irish2&quot;/&gt;
&lt;/syntaxhighlight&gt;Все эти теги и шаблоны не отобразятся, но эти несколько переводов строк добавятся.&lt;br&gt; Куплеты в стихотворениях разделяются пустой строкой внутри тега ''poem''. Тут просто надо было вставить пустую строку после последнего куплета на странице, а лишние переводы строк после неотображаемых тегов и «nop» убрать. Шаблон {{t|nop}} используется только в начале страницы, внутри ''poem'' не используется. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:58, 11 мая 2026 (UTC)

Всем спасибо, мне кажется, теперь я понял, как надо делать. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:02, 11 мая 2026 (UTC)

== Не каталог авторов ==
Попалась мне категория [[:Категория:Авторы, срок исключительных прав на произведения которых истекает позднее чем через 50 лет|Авторы, срок исключительных прав на произведения которых истекает позднее чем через 50 лет]] и, соответственно, категории с меньшими сроками. В упомянутой категории есть Маркес, который ничего не мог публиковать ни в Российской империи до революции (его ещё на свете не было), ни где-либо ещё до 1931 года (чтобы быть в ОД в США, если правильно помню год; ему тогда было три годика).

И у меня вопрос: что же в таком случае считается «[[ВТ:Не каталог авторов|ближайшим будущим]]», хотя бы приблизительно? Если есть Маркес (ум. в 2014), почему нет, к примеру, Борхеса (ум. в 1986)? Или Агнии Барто (ум. в 1981)? Или Дмитрия Пригова (ум. в 2007)? И не следует ли в таком случае регулярно чистить категории, не относящиеся к «ближайшему будущему», от авторов, которые не подпадают под два исключения (авторы ранних советских энциклопедий и переводчики)? Или для этого кто-то должен выставлять страницы авторов по одной к (быстрому) удалению?

Спрашиваю потому, что, если бы не правило, я мог бы создавать страницы некоторых авторов «на будущее», но не хочется создавать страницы, которые будут под угрозой удаления. --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:40, 28 апреля 2026 (UTC)
* Категория была создана для отслеживания кандидатов на удаление. Маркес не проходит по [[ВТ:Не каталог авторов]], видимо стоит удалить. Ближайшим будущим для перехода в ОД мне представляются ближайшие несколько лет, максимум может лет 10. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:03, 28 апреля 2026 (UTC)
*:А остальных? И которые через сорок, тридцать лет?
*:На Маркеса просто взгляд упал, потому что я знаю его, а внимательно подряд категорию не смотрел. Знакомых удалять жаль, конечно (ещё там из тех, кого я узнаю, как минимум, Ирина Токмакова, Фазиль Искандер)... Разве что у Ельцина там есть тексты в ОД с той поры, когда он был президентом. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 16:04, 28 апреля 2026 (UTC)
*:* И остальных, надо смотреть каждого. Обычно в Википедии есть более полная библиография. Так что удаление страницы того же Маркеса будет только на пользу — в Википедии не будет висеть в карточке обманка, будто бы в Викитеке есть чего тексты, что подрывает отношение к Викитеке. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:17, 28 апреля 2026 (UTC)
*:*:Тогда я начну по мере сил помечать страницы авторов в этой категории. Думаю, даже переводчики в ней заслуживают удаления, на них я буду указывать в шаблоне. Всё-таки полвека — огромный срок. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:12, 28 апреля 2026 (UTC)
* Тоже хотелось бы уточнить консенсус по границам «ближайшего будущего», желательно с включением в [[ВТ:ЧСВ]]. Иногда хочется создать страницу автора, но неопределённость останавливает, а если чётко прописать, например, 10-летний срок, будет проще, по-моему --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 08:24, 29 апреля 2026 (UTC)
** Коллега [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]], вы пишите: „Думаю, даже переводчики в ней заслуживают удаления, на них я буду указывать в шаблоне“. В ВТ есть правила или договоренности, страницы каких авторов можно создавать и оставлять. Разве нужно жить, игнорируя правила сообщества? Вы начали расставлять шаблон кбу на страницах переводчиков и  авторов БСЭ. В настоящее время это деструктивная деятельность, поскольку люди должны терять время и силы на удаление подобных шаблонов. --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 11:54, 29 апреля 2026 (UTC)
**:Что касается переводчиков — извините, мой просчёт безусловно. Я понял это уже потом, когда не было возможности исправить сразу. А что до авторов БСЭ, то, как мне казалось, я на каждой странице смотрел, что «энциклопедические статьи не найдены», и шаблон вешал только в этом случае. Потом проверю отмены своих правок, чтобы увидеть, где я упустил авторов БСЭ. И в дальнейшем постараюсь быть ещё внимательнее. Ещё раз прошу прощения. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:20, 29 апреля 2026 (UTC)
**:Да, теперь вижу: нужно ещё обращать внимание на категории, потому что из тела статьи может не быть очевидно, что это автор БСЭ. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 17:27, 29 апреля 2026 (UTC)
**:* https://ru.wikisource.org/w/index.php?search=incategory:%22Авторы,+срок+исключительных+прав+на+произведения+которых+истекает+позднее+чем+через+50+лет%22+-insource:/Авторы+(перв|втор)ого+изд.%2B%3F+БСЭ|Переводчики/&amp;title=Служебная:Поиск&amp;profile=advanced&amp;fulltext=1&amp;ns102=1 - такой фильтр поможет. Сначала смотрим содержимое категории +50 лет (цифру менять для категорий +20-50 лет), затем убираем из неё автора БСЭ и переводчиков. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:19, 29 апреля 2026 (UTC)
**:** Такое удобнее через PetScan делать. Вот этот же запрос: https://petscan.wmcloud.org/?psid=46883195 --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 04:25, 3 мая 2026 (UTC)
** Мне совершенно непонятен запрет на [[Викитека:Не каталог авторов|ВТ:Не каталог авторов]]. Зачем он вообще нужен?  Это, на мой взгляд, неправильно: в ВП можно выложить библиографию автора, а в ВТ нельзя не только выложить библиографию автора, если его книги не ОД, но даже создать его страницу! Викитека это же библиотека! Почему она должна быть хуже чем сайты  РГБ или РНБ? —  Викитека должна быть лучше  чем сайты библиотек и по количеству авторов должна быть лучше чем ВП! Так как не для каждого автора вообще можно создать страницу в ВП. Это издевательство: для спортсменов есть место в проекте, а для людей интеллектуального труда, написавших книги нет места в проекте в ближайшие годы.   Не понимаю кому вообще помешают страницы авторов в ВТ, если их книги не в ОД? — Для таких страниц можно, например, в начале, вверху страницы размещать шаблон: произведения данного автора пока в соответствии с законодательством нельзя добавить в ВТ. и таким образом решить задачу. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 18:26, 29 апреля 2026 (UTC)
**:Я, с одной стороны, могу понять желание собрать в Викитеке библиографии авторов, даже если сейчас невозможно разместить их полные тексты. С другой стороны, в библиотеках есть каталоги, но они, насколько я понимаю, содержат карточки книг, в действительности имеющиеся в данной библиотеке, а не всего, что она хотела бы иметь. И ссылка на страницу автора в Викитеке из других проектов (Википедии в первую очередь) действительно вводит в заблуждение, как если бы я нашёл в каталоге физической библиотеки карточку интересующей меня книги, заполнил бы на неё требование, а мне бы ответили, что у них её нет и не будет в ближайшие полвека, приходите после 1 января 2079 года. Каталог и библиография разные вещи.
**:Кроме того, если бы этого правила не было, я опасаюсь, что стало бы возможным невозбранно создавать страницы авторов, книг которых нет и не было в настоящих библиотеках: самиздат, к примеру, точнее, бумажные книги, изданные за счёт автора, которые никто не знает, и в библиотеках их нет. Но это уже немного другое правило было бы. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:17, 30 апреля 2026 (UTC)
**:* Было предложение, которое на мой взгляд наиболее приемлемо: разрешить создавать страницы авторов книг, напечатанных в официальных издательствах СССР. В Советском Союзе  за свой счет авторы не издавали книги. Относительно ссылки ВП на ВТ, которая сейчас есть далеко не в каждой  карточке автора  «Произведения в Викитеке», то её можно легко заменить на «Страница автора в Викитеке» или на «Библиография и произведения в Викитеке». Но данный вопрос  пусть решают википедисты; людей же, пополняющих ВТ, этот вопрос никак не должен волновать. ВТ и ВП связаны через ВД, но проекты разные. На самой странице ВП указано: В других проектах (Викисклад, Викитека, Элемент Викиданных). [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 23:29, 30 апреля 2026 (UTC)
**:*:Это ограничение (авторы СССР) выглядит реалистичным, но всё-таки — библиотека и библиография вещи разные. Даже если изменить формулировку в плашках Википедии на нейтральную, вроде ''Страница автора в Викитеке'', я в библиотеке по любой такой ссылке ожидал бы найти произведения этого автора, а не только их перечисление.
**:*:Теоретически в Викитеке каталог русскоязычных авторов/произведений мог бы стать не хуже (или лучше), чем в РГБ (к примеру), но разница в том, что в каталоге РГБ, если я найду автора и произведение, там будет указан адрес, где ''у них'' можно прочитать бумажную книгу, если её нет в оцифрованном виде — потому ли, что она ещё не в ОД, или же просто не успели оцифровать. В Викитеке такой услуги быть не может: здесь — и в нашем книгохранилище на Викискладе — только произведения под свободными лицензиями.
**:*:Наверно, всё-таки именно для библиографий больше подходит Википедия. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:37, 1 мая 2026 (UTC)
**:*:* Увы, Википедия для библиографии на подходит для большого числа авторов. Для создания страницы в ВП нужна энциклопедическая значимость, в противном случае страницу удалят. Получается: большое число авторов, книги которых напечатаны в официальных изданиях (а не в самиздате),  являются изгоями в проекте в ближайшие десятилетия. {{pb}}Если целью проекта является собирание и распространение научных энциклопедических знаний, включая сведения об авторах и их библиографиях, то,  в ВТ необходимо внести вышеизложенные изменения. {{pb}}Что касается ''ожидания увидеть произведения автора'', то это к сожалению пока неосуществимое желание (и не только ваше), ввиду нехорошего законодательства об АП (с которым приходится считаться). В ВТ достаточно много страниц людей (переводчиков,  авторов энциклопедий), произведения которых нет в открытом доступе, так как они в не ОД. Но данный факт никому не доставил никаких неприятностей. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 06:20, 2 мая 2026 (UTC)
**:*:** Я против. [[ВТ:ЧТВ]]: «Викитека — проект, имеющий целью создание постоянно пополняемой библиотеки свободно распространяемых текстов». Создание бесконечных списков несвободных текстов противоречит цели проекта. Об этом указано в [[ВТ:Не каталог авторов]].&lt;br&gt; Более того, это вредит проекту, вынуждая патрулирующих и администраторов тратить время на проверки того, что невозможно проверить в принципе. — В одной только России сейчас около 140 млн. человек, сколько в других временных срезах, сколько, например, в Молдове, Грузии, Дагестане… не известно + выдуманные авторы. Если каждый будет библиографию писать, с выдуманными произведениями выдуманных изданий. Спасает только что Викитека проект малоизвестный — иначе все миллионы библиографий с fantlab, литрес, author.today оказались бы тут и регулярно пополнялись ботами и рекламщиками ради накрутки в поисковиках, с полным хаосом и игнорированием викификации. Рекламную библиографию не отличить от [[ВТ:НЕРЕКЛАМА]].&lt;br&gt; Кроме того, в Википедии будет висеть в карточке обманка, будто бы в Викитеке есть тексты автора, что подрывает отношение к Викитеке.&lt;br&gt; Для библиографий есть другие сайты со специализированными движками.&lt;br&gt; Да и авторам это не нужно. Видите ли вы тут советских авторов, кто хотел бы тут публиковать свою библиографию при этом не передавая тексты в ОД. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:54, 2 мая 2026 (UTC)
**:*:**: [[ВТ:Не каталог авторов]] на английской странице ВТ я данного запрета не нашел. Кто и когда добавил данный запрет в русскую ВТ не подскажите? 140 миллионов? — И все, включая не умеющих писать и читать и не пользующихся интернетом, начнут немедленно  создавать страницы в ВТ выдуманных авторов, вы в это действительно верите? fantlab, литрес, author.today, если я правильно понимаю, то люди, работающие на данных сайтах, сидят на зарплате, и их ботам и рекламщикам  что заняться больше нечем как продвигать сайт ВТ? И главное для чего, чтобы их сайты в итоге прикрыли? Вы опять пишите про ВП, карточка обманка, которая будет висеть в ВП, может подорвать авторитет только ВП, но никак не ВТ. Есть ли авторитет у ВП и можно ли его подорвать? :-) В итоге: страницы советских авторов с библиографиями никак не нарушают правила ВТ. Более того, для пополнения текстов ВТ необходимо упорядочивание авторов и их произведений. Страницы авторов в ВТ как раз помогут это сделать.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:21, 3 мая 2026 (UTC)   
**:*:**:* Тут не нужно верить, достаточно вспомнить, как каждый день надо было только тем и заниматься что банить вандалов и спамеров. Как для того чтобы проверить ими написанное надо было выбрасывать по несколько часов личного времени. В интервиках это тоже неписанное правило: если нет загруженного текста упоминание просто удаляют. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:51, 3 мая 2026 (UTC)
**:*:**:** Неписанное правило это не правило. А что касается вандалов и спамеров, то конечно большое спасибо, админам ВТ, за их работу. Только ведь вот какая штука: наличие вандалов и спамеров никак не связано с выше предложенным; вандалы и спамеры были есть и будут... [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 18:39, 3 мая 2026 (UTC)
**:** Мне нравится предложение разрешить создавать страницы авторов книг, напечатанных в официальных издательствах СССР, только, наверное, по языку ограничить нужно --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 08:01, 2 мая 2026 (UTC)
**:**:Ну, тогда надо бы обсудить и страницы авторов «Тамиздата»: в нём тоже был, мне кажется, приемлемый издательский отсев авторов, не хуже, чем в СССР, и это тоже русская литература...
**:**:«По языку» само собой разумеется: если произведения не на русском, то для создания страницы автора в русской Викитеке должны существовать опубликованные переводы на русский. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 10:31, 2 мая 2026 (UTC)
**:*** Что такое «официальные издательства СССР», огласите весь список, пожалуйста.&lt;br&gt; Что если автор со скрипом опубликовал заметку в каком-нибудь журнале «Юность», а все остальное в Самиздате, и его тексты будут доступны только в 2130 году? Зачем его библиография здесь? Почему админы должны тратить время на викификацию и проверку таких страниц? Согласуется ли это с целью проекта в первом абзаце [[ВТ:ЧТВ]]? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:10, 2 мая 2026 (UTC)
**:**** Списка готового у меня нет. Что такое  «официальные издательства СССР»? — Ответ на этот вопрос дать несложно, он  базируется на следующих составляющих: официальная регистрация издательства, госплан, госбюджет, госфинансирование. В журналах или в газетах в СССР печатали не всех подряд. Если есть АИ, в которых указаны год рождения и смерти автора и убедительно доказано, что автор являлся писателем или журналистом, и автором данного сочинения в издании, то кому его страница помешает в ВТ? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 11:52, 3 мая 2026 (UTC)
**:***** Если не сложно, приведите список, для каждого года СССР и всех городов всех республик. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:37, 3 мая 2026 (UTC)
**:****** Для начала: [[w:Список издательств СССР по кодам|Список издательств СССР по кодам]], здесь же в источниках можно посмотреть литературу по теме; если есть желание и время, то можно копать глубже и глубже. Отличить гос. издательство СССР от самиздата так же легко, как отличить белый гриб от красного мухомора. --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 18:50, 3 мая 2026 (UTC)
**:******* Это список издательств, которым в 1970х был выдан код. Не представляю, как надо натянуть сову на глобус, в попытке связать это с вопросами выше... [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:34, 3 мая 2026 (UTC)
**:******** Если вы не принимаете предложение по авторам СССР, возможно ли сделать тоже самое по хотя бы по авторам издательств, которым в 1970х был выдан код? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 15:34, 6 мая 2026 (UTC)
* Можно ещё кроме Категорий смотреть в разделе   «Инструменты» (он находится слева в колонке на  экране),  в подразделе: «Ссылки сюда». Например, в статье  [[Автор:Николай Алексеевич Добротин]] найдем следующие ссылки: 
:* БСЭ1/Комптона эффект (← ссылки | править)
:* Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/33 (← ссылки | править)
:* Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/48 (← ссылки | править)
:* Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/47 (← ссылки | править)
:* Файл:Николай Алексеевич Добротин.jpg (← ссылки | править)
:* Страница:БСЭ-1 Том 33. Классы - Конкуренция (1938)-2.pdf/167 (← ссылки | править) 
: {{pb}}Перейдя по ним, а затем включив поиск для каждой странице по слову «Добротин», обнаружим, что данному автору принадлежат следующие статьи в первом издании БСЭ: БСЭ1/Комптона эффект, БСЭ1/Радиоактивность, БСЭ1/Протон.{{pb}}Рад, что вы поняли свою неправоту, успехов вам в работе в ВТ. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 17:59, 29 апреля 2026 (UTC)

== Request for comment (global AI policy) ==

&lt;bdi lang=&quot;en&quot; dir=&quot;ltr&quot; class=&quot;mw-content-ltr&quot;&gt;
Apologies for writing in English. {{int:Please-translate}}
A [[:m:Requests for comment/Artificial intelligence policy|request for comment]] is currently being held to decide on a global AI policy. {{int:Feedback-thanks-title}}
[[Участник:MediaWiki message delivery|MediaWiki message delivery]] ([[Обсуждение участника:MediaWiki message delivery|обсуждение]]) 00:58, 26 апреля 2026 (UTC)
&lt;/bdi&gt;
&lt;!-- Сообщение отправил Участник:Codename Noreste@metawiki, используя список на странице https://meta.wikimedia.org/w/index.php?title=Distribution_list/Global_message_delivery&amp;oldid=30424282 --&gt;
== Викификатор ==
Заметил, что Викификатор в пространстве имён Страница убирает шаблоны. Например, {{tl|h2}} и {{tl|right}}. Раньше такого не было --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 13:25, 23 апреля 2026 (UTC)
* Не наблюдаю. Приведите ссылку, на какой странице? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:38, 23 апреля 2026 (UTC)
::Сейчас тоже не воспроизводится, но я на другом компьютере с другой операционной системой. Завтра попробую повторить в тех же условиях --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 20:51, 23 апреля 2026 (UTC)
:: Получилось воспроизвести, причём дело не в шаблонах, а и с обычным текстом идёт откат в предыдущее состояние. Проблема возникает как на несуществующих страницах, так и при добавлении текста на существующие. --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 10:09, 25 апреля 2026 (UTC)
[[Файл:Викификатор возвращает текст к предыдущему состоянию.webm|600px|мини|центр]]
::* Проблема при вкл. кнопке «Синтаксис» возникает. Там полностью поменяли метод хранения вводимого в редакторе текста. Надо будет изучать документации и корректировать гаджет. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:35, 25 апреля 2026 (UTC)
* Вроде поправил [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=MediaWiki:Gadget-wikificator.js&amp;diff=prev&amp;oldid=5715134]. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:19, 29 мая 2026 (UTC)
** Может мне кажется, но вроде была подсветка синтаксиса в ПИ Страница, включаемая в [[Служебная:Настройки#mw-htmlform-gadget-section-editing|настройках]] гаджетом [[mw:User:Remember the dot/Syntax highlighter|User:Remember the dot/Syntax highlighter]]. Не могу проверить как было. Если была, то у меня после этого перестала работать там. То изменение (+выкл. подсветка «Синтаксис» CodeMirror) и этот гаджет никак не пересекаются. Странно, тот гаджет и не должен был работать в ПИ Страница, поскольку [https://www.mediawiki.org/wiki/User:Remember_the_dot/Syntax_highlighter.js#L-693 требует условия] &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;mw.config.get(&quot;wgPageContentModel&quot;) == &quot;wikitext&quot;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, тогда как в ПИ Страница эта переменная == &quot;proofread-page&quot;... --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:48, 29 мая 2026 (UTC)

== Клавиатурные сокращения ==
В обычном окне редактирования сокращения для полужирного &lt;code&gt;Ctrl+B&lt;/code&gt; и курсива &lt;code&gt;Ctrl+I&lt;/code&gt; работают только когда клавиатура английская, а в режиме «Быстрый ответ» в обсуждениях — при любой раскладке. Можно ли сделать, чтобы эти сокращения работали при любой раскладке и в обычном окне редактирования? Или можно, но слишком сложно? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 19:04, 22 апреля 2026 (UTC)
* Не уверен, мне кажется это зашито в вики-движок. Текущие клавиши: [[w:en:Table of keyboard shortcuts#Text formatting|Table of keyboard shortcuts#Text formatting]]. Расширения для браузера https://chromewebstore.google.com/search/Keyboard%20Shortcuts?hl=ru тут не помогут, — в них для одной функции одна комбинация, а вы хотите на одну функцию − две. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:06, 22 апреля 2026 (UTC)
*:Немного жаль, но ладно... [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 20:24, 22 апреля 2026 (UTC)
*: А кнопка викификатора имеет сокращение &lt;code&gt;Ctrl+Alt+W&lt;/code&gt;, но срабатывает и с другими раскладками… --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 15:43, 25 мая 2026 (UTC)
*:* Возможно причина, что эти клавиши настроены в гаджете [[MediaWiki:Gadget-wikificator.js#L-5]], а Ctrl+B - в викидвижке. Отдельные реализации функционала клавиш в коде. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:58, 25 мая 2026 (UTC)
*:*:В обработчик в строке 507 нужно добавить &lt;syntaxhighlight lang=&quot;js&quot; inline&gt; e.preventDefault();&lt;/syntaxhighlight&gt; &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 22:22, 8 июня 2026 (UTC)
*:*:* Добавил. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 07:36, 9 июня 2026 (UTC)

== Объединение новостных текстов из периодики ==
Предлагаю безавторские новостные сообщения ТАСС и пр. (а также объявления о концертах и пр.) объединять в общие &quot;номерные&quot; статьи  уже со своей внутренней структурой через == == и === ===, что в первую очередь позволит решить проблему слишком длинных названий, а кроме того подызбавит викитеку от, на мой взгляд, ненужной массы микростатей на 1-2 абзаца, где порой название немногим короче самого текста. Пока что таких &quot;изгазетных&quot; статей небольшое число, но в перспективе, учитывая бездонное число уже доступных сканов периодики... страшно подумать, что будет)) А так, микростатья [[Прием К. Е. Ворошиловым Чрезвычайного и Полномочного Посла Бирманского Союза в СССР г-на Монг Она (Правда, 31.12.1955)]] перебазируется к своим соседям по времени выхода сюда: допустим, [[Новостные сообщения/Правда/1955/декабрь/31 №365]], где будет одной из глав с внутренней ссылкой через решётку: [[../31 №365#Прием К. Е. Ворошиловым Чрезвычайного и Полномочного Посла Бирманского Союза в СССР г-на Монг Она]]. А там хоть постранично, хоть в алфавитном порядке.&lt;br&gt;
То же самое относится к распространённой в журналах XIX века рубрике &quot;Смесь&quot;. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]].([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 09:56, 6 января 2026 (UTC)
* Что относительно больших по размеру заметок и анонсов? Если да, какой критерий по размеру? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:40, 6 января 2026 (UTC)
* &gt; ''допустим, [[Новостные сообщения/Правда/1955/декабрь/31 №365]]''&lt;br&gt;Мне кажется, для таких страниц лучше подходит схема названия с изданием вначале: [[Правда/1955/№365 (31 декабря)/Анонимные заметки]]. Оглядка на поисковики не требуется, поскольку в этом варианте поиск заметки будет исключительно по контенту страницы, а не ее названию. Предлагается поместить анонимные заметки разных жанров, поэтому это не «новостные сообщения». Или использовать «сообщения», если это слово может обобщить жанры заметка и анонс, вроде по п. 6.4 [[Гражданский кодекс РФ/Глава 70#Статья 1259. Объекты авторских прав|ст. 1259 ГК РФ]] это так.&lt;br&gt;Схему с месяцем после номера, вроде «Правда/1955/№ 365 (31 декабря)», [[Викитека:Форум/Архив/2025#Предложение по именованию выпусков периодики и статей|предлагал к обсуждению]] [[У:Lozman|Lozman]], не знаю лучше ли. Если выпусков газеты за месяц масса возможно месяц должен быть в пути названия, как в вашем примере. С другой стороны такой вариант естественный, не вызывает недоумения что за цифра после слеш перед номером. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:58, 6 января 2026 (UTC)
*:&quot;что за цифра&quot; - это дело привычки) если в руководстве прописать, вопрос сам по себе вскоре отпадёт) Но это только при помесячном разделении — не вижу тут другого варианта. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:51, 7 января 2026 (UTC)
*:* Понятно должно быть и читателям и редакторам новым в данной теме, всем. Руководства читатели не читают. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:24, 7 января 2026 (UTC)
*:*:Вообще-то меня уже устраивает и структура ''год/номер (день месяц)'', то есть без выделения месяца для газет - ведь это всего лишь названия ВТ-страниц, которые уже будут прикрепляться ссылками к перечням соответствующих номеров на погодовых страницах периодического издания. Тогда не придётся перемудрять с категориями: достаточно распределить подкатегории по примерному принципу: ''К:Правда (газета)'' &gt;&gt; ''К: Газета «Правда» по годам'' &gt;&gt; ''Публикации в газете «Правда» (1954)''. Где уже и для авторских статей место найдётся, и для анонимных, у которых надо будет ввести соответствующие подкатегории по жанрам (если моё предложение по ним будет принято): ''К: Спортивные новости в газете «Правда» (1954)''. В этом, кстати, ещё одна веская причина ставить заголовки безавторских статей или жанры &quot;новостных&quot; статей перед названием издания: в алфавитных списках категорий тогда будет удобоваримое распределение, а не один бесконечный список из статей на букву П: ''Правда/1918/№1 (3 января)/Берегись!/ДО'', ''Правда/1955/№ (дата)/Спортивные новости'' (и т.п.) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:55, 8 января 2026 (UTC)
* При таком варианте он должен быть зафиксирован в руководстве. Поскольку заголовки страницы легко переименовать (викифицировать), текст перенести. Но это сломает ссылки на внешних сайтах, с Википедии, если таковые будут на исторические новостные события, даже если в заголовке изменён лишь один символ. При переименовании страницы остаются перенаправления, а тут их не будет. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:14, 6 января 2026 (UTC)
:* С одной стороны, это должно больше беспокоить редактора конкретной вики-страницы (в моём случае, когда я ссылался на некоторые ресурсы, а они потом либо исчезали, либо совершенно меняли структуру без возможности найти прежний текст, оставалось лишь разводить руками; а в ВТ поиск работает вполне), а с другой, пока новостных ВТ-страниц из периодики ещё сравнительно немного, надо, значит, ускорить вопрос с &quot;мануалом&quot;. 
:* &quot;Анонимные заметки&quot; я бы всё-таки разделял: на новостные (они сообщают о прошедшем событии, постфактум, без какой-либо аналитики и более-менее сухо, если не считать идеологических оборотов и дифирамбов), рекламные анонсы и редакционные статьи (включая передовицы) с аналитикой и реакцией на события. Ещё можно выделить рецензии. Новостные заметки (и рекламные анонсы) короткие (или сравнительно короткие) в принципе - это к тому, каков критерий по объёму. В отличие от редакционных репортажей (от анонимного собственного корреспондента) с места событий. Кстати, новостные сообщения тоже можно разделить: на общественно-политико-экономические (новости, как таковые) ± официальная информация (&quot;от ЦК КПСС и СМ СССР&quot;, награждения и т.п.); новости спорта; новости культуры; некрологи (?). Хотя это всё можно оформить и в виде разделов внутри статьи, но зато сократит потенциально излишний объём. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:42, 7 января 2026 (UTC)
:** Предлагаете называть подстраницы не одним термином «анонимные сообщения» (или «… заметки»), а по разному в зависимости от жанра? Предлагаете список допустимых названий? Или на выбор участников? Предоставлять полный выбор участникам очень бы не хотелось. Бывают «вундеркинды»… Недавно с одним участником был спор, в результате которого он ушел из проекта. Он настаивал и массово категоризовывал художественные рассказы, сказки, анонсы, короткие новостные заметки и биографические очерки — в аналитический жанр «статьи»; утверждая, что в периодике публикуются только статьи и ничего иного. Я приводил ему много ссылок на материалы о классификации жанров журналистов и литературоведов, это полностью игнорировалось. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:34, 7 января 2026 (UTC)
:**:Я чуть выше изложил своё мнение уже с точки зрения категоризации газетных статей. &quot;Анонимные сообщения&quot; помимо того, что звучит слишком обще, а статьи вероятно будут громоздкими, список статей в соответствующих категориях завалится сотнями мало о чём говорящих читателю названий (теперь уже на букву А). И да, желательно разработать список допустимых названий. К примеру:
:**:* Официальные сообщения (от органов власти, дипломатия и т.п.)
:**:* Указы (награждения, назначения...)
:**:* Военные сводки (во время войн. А по поводу сводок «От Советского информбюро» во время ВОВ надо что-то придумать общее, так как они действительно без изменений перепечатывались по всем советским газетам).
:**:* Новости экономики
:**:* Зарубежные новости
:**:* Новости культуры
:**:* Новости науки
:**:* Новости спорта
:**:* Объявления и анонсы
:**:* Некрологи (в случае кратких сообщений) 
::::Постоянные рубрики (&quot;Смесь&quot;, &quot;Их нравы&quot;, &quot;Вокруг света&quot; и т.п.) лучше оставлять под своими заголовками, которые у каждого издания могли быть свои (как &quot;Пёстрый мир&quot; в журнале &quot;Вокруг света&quot; или &quot;БИНТИ&quot; в &quot;Наука и жизнь&quot;). Что касается передовиц (их ставили на первой странице в самом начале и в советской печати они носили в основном агитационный характер), они, как правило, объёмные, поэтому их размещать следует отдельными ВТ-статьями с собственным заголовком + категория &quot;Передовицы&quot;. Редакционные статьи (с комментариями, анализом, реакцией по поводу чего-либо - как уже пресловутая &quot;Берегитесь!&quot;) также остаются самостоятельными. Некрологи с биографическими данными и перечнем заслуг - отдельными статьями. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 08:49, 8 января 2026 (UTC)
:::::{{перенесено на|#Категоризация некрологов}}
* Полагаю, здесь могут быть совсем иные решения. В СССР было множество как общесоюзных, так и региональных/районных/городских и т.п. изданий. Множество публиковало одни и те же тексты, особенно исходящие из ТАСС, АПН и других агентств, часто с редакторскими правками. Здесь же репертуарные расписания, официальные публикации, прогнозы погоды и много чего ещё. В таких случаях логично указывать источник информации, а не издание. И делать одну страницу для таких перепечаток с указанием источников в оглавлении страницы и размещением вариантов (если есть) тут же. Редактору ВТ легче найти место для указания нового источника уже имеющегося в ВТ текста, чем пользователю искать по полнотекстовому поисковику что-либо в блоках разнородной информации. И ещё нужно аккуратней отнестись к иерархии подстраниц, не размножая пустые сущности. Подстраницы годов периодики выглядят совершенно излишними, достаточным была бы структура &quot;Издание&quot;/выпуск+дата (параметр редакции). Этого достаточно для размещения всех выпусков и всех оглавлений каждого выпуска. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 11:54, 7 января 2026 (UTC)
*:Практика подразделения периодических изданий по годам здесь существует уже давно - например, страница [[Вестник Европы/1815]] создана в 2015 году и отлично гуглится, что позволяет найти содержание журнала за любой нужный год (хотя бы по имеющейся ссылке на скан). И помесячное разделение (для газет) - всего лишь следующий этап. Конечно при наличии ВТ-редакторов, желающих вплотную заниматься оглавлениями (дело это, считаю, не менее нужное и благородное, чем выкладывать сами тексты). Когда статей с оглавлениями кот наплакал, сойдет и структура ''Издание/выпуск+дата'', но надо смотреть на перспективу. Повторение же новостных текстов из разных газет не считаю большой проблемой, при том факте, что в ВТ не возбраняется и даже поощряется выкладывать разные варианты и редакции авторских произведений (пусть в них заинтересованы сугубо специалисты-филологи, ради предмета своего исследования и без того способные горы свернуть). А посмотреть ВТ-статью с готовым набором ретро-новостей за конкретный день может быть интересно и любому дилетанту, что вдруг заинтересовался определённым периодом или фактом истории. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 14:51, 7 января 2026 (UTC)
** &gt; ''Подстраницы годов периодики выглядят совершенно излишними, достаточным была бы структура «Издание»/выпуск+дата (параметр редакции).''&lt;br&gt;Нумерация выпусков периодики считается от начала года. Кроме этого есть «валовая нумерация» со дня основания издания, не зависящая от года, указывается в скобках после основного номера. См. п. 6.1.5 [https://normativ.kontur.ru/document?moduleId=9&amp;documentId=7224 ГОСТ 7.4-95], [https://www.libex.ru/qna/tech/mag/ формат описания номеров]. В старых изданиях, не имевших ГОСТ, могла быть была иная нумерация. Например, в [[Вестник Европы/1815]] валовая нумерация по «частям», в других изданиях могла называться «тома» или иначе, в которых — выпуски с нумерацией от начала года.&lt;br&gt;Тоже [https://blog.rarenewspapers.com/numbering-an-issuehow-was-it-done в англ. периодике], где годы с основания издания называются «volume», и отмечается, что номерация по томам (volume) могла сбрасываться издателем, могло быть например два тома № 1. Поэтому включение года имеет смысл. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:08, 7 января 2026 (UTC)
:::* Вестник Европы как раз имеет неглубокое вполне логичное дробление ссылок. Целый год (6 частей и 24 выпуска) формально сведены в один выпуск. Ни части, ни отдельные выпуски не имеют подстраниц, все оглавления растянуты на длинную страницу. Объём оглавлений в выпусках не слишком большой, навигация делается оглавлением страницы. Со страницы издания ссылки сразу на разделы по году. Ссылки на тексты по обычной схеме именования, с учётом вариантов и неоднозначностей. Это издание уже практически использует предложенную схему. Детали можно обсудить при обсуждении формулировки правил-рекомендаций. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 10:13, 8 января 2026 (UTC)
:::*:&gt;&gt;''Объём оглавлений в выпусках не слишком большой'' 
:::*:Это пока они не выложены целиком (например, см. скан [https://viewer.rusneb.ru/ru/000199_000009_013507593?page=319&amp;rotate=0&amp;theme=white части LXXIX] в НЭБ), но как только кто-нибудь озаботится &quot;огласить весь список&quot;, мало не покажется)) Поэтому оглавления журналов естественно составлять не на все 20-30-100 лет издания, а только на весь год (но во всех подробностях и внешними ссылками (на НЭБ и пр.) в надежде, что когда-нибудь все тексты оттуда будут распознаны и выложены в ВТ). Тогда сразу б было видно, допустим, где были напечатаны продолжения многочастных публикаций и где их сканы искать, а в описании издания можно будет указать определённого редактора, отвечавшего за издание в тот или иной период. Аналогично и по газетам - распределим их номера по годам, но уже без общего оглавления за весь период (иначе придётся вернуться к &quot;помесячному&quot; принципу). ВТ-страница, посвящённая конкретному номеру (и с ним в названии), может быть либо в форме оглавления с ссылками и без, либо в виде текста с внутренним оглавлением (для малообъёмных номеров из раннего периода истории российских газет - как [[Санкт-Петербургские ведомости]] в 1720—1730-е годы, например). И самое главное: распределение по годам удобно для хронологической категоризации, чтобы избежать в перспективе многотысячной свалки в категории ''&quot;Публикации в журнале «Вестник Европы»'' и т.п. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 13:33, 8 января 2026 (UTC)
::* Я не вижу принципиальных возражений, а предложенная система именования страниц резко снижает длину наименования. На странице издания размещается сетка по годам и номерам выпусков, даже столетняя история ежедневных выпусков вполне уместится на одну страницу, на ней же удобно пояснять изменения периодичности, перерывов выпусков и пр. Навигация по оглавлению или шаблону в шапке. Ссылка на выпуск ведёт на подстраницу &quot;издание/выпуск&quot;, на нём располагается оглавление выпуска. В оглавлении выпуска ссылки на созданные страницы с текстами. Именование текстовых страниц - исходя из минимизации. Неподписанные и не имеющие неоднозначностей - по наименованию в выпуске. Имеющие указание источника - &quot;наименование (источник)&quot;. Подписанные - &quot;наименование (автор)&quot;. При появлении одноименных текстов - переименование с уточнениями, а страница без уточнения становится дизамбигом, так не теряются совсем прямые ссылки на тексты. При появлении одноименных текстов без подписей или с указанием источника - источник дописывается в статью, можно с якорем, ссылка на статью будет из разных изданий и выпусков (их может быть много с одним текстом). --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 09:57, 8 января 2026 (UTC)
::** Я потерял мысль в этой ветке, и затрудняюсь не то что возразить, а прокомментировать. Имеет ли это отношение к  названию темы? Как я понял вы говорите о страницах с оглавлениями выпусков. Может это перенести в тему ниже? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:58, 8 января 2026 (UTC)
::* И в продолжение: нарисовал [[Участник:Egor/пример оформления издания Правда|сетку газеты Правда]] на 1917 год с разными периодами и номерами. Объём выпусков как раз на приличную страницу. Показанные в [[Правда (газета)]] сканы нужно будет проверять на соответствие оригиналам, но начинать вполне возможно и с имеющимися материалами. Ссылки на сканы и индексы на подстранице выпуска нет проблем, ссылки на отдельные сканы статей тоже, сами страницы выпусков с оглавлениями изначальной идентичности не имеют, это наше поле работы. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 16:45, 8 января 2026 (UTC)
::*:Размещенные вами на [[Правда (газета)]] ссылки на книжные издания годятся для раздела '''Библиография''', но никак не для полноценного раздела за 1917 года, который при полной расшифровке внешней ссылок по номерам место займёт уже немалое, а вся совокупность с 1912 и вплоть до 1991 года просто гигантское. Для чего и предлагается сетками и индексами номеров за каждый год заниматься на соответствующих страницах: Правда/1917; Правда/1918 и т.д., где для наглядности желательно распределить номера по месяцам и после числа номера указывать дату выпуска в скобках, разместив всё это в несколько столбцов. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:50, 9 января 2026 (UTC)
:::* Видимо, мы говорим о разных вещах. На странице издания предлагается размещать только сетки годов и номеров выпусков, это совсем не гигантский объём. Никаких  страниц по годам не нужно, это лишний переход. Навигация по годам легко организовывается табличкой в начале страницы издания. Оглавления выпусков (номеров) предлагается на подстраницах издания, соответствующих одному выпуску, это для большинства изданий достаточно большой список (разбитый по полосам), но тоже не гигантский. Из этого оглавления прямые ссылки на размещённые материалы издания, при этом в названии страницы материала совершенно не имеет смысла указывать какую-либо иерархию подстраниц, поскольку это самостоятельные материалы со своим наименованием. При неоднозначности названия - общий способ идентификации в наименовании страницы (в скобках). Пока же получается лишь искусственное удлинение наименований страниц, смысла в котором я не вижу. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 19:51, 14 января 2026 (UTC) 
:* Если вы говорите об отмене правила о редакциях с размещением «винегрета» из массы редакций одного текста на одной странице. То я против. Мне кажется, обсуждение этого не относится к данной теме (оффтопик), лучше обсуждать в отдельной теме. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:11, 9 января 2026 (UTC)
::* Что касается &quot;винегрета&quot;, то вот это реальный винегрет: [[Короткие сообщения ТАСС, 1 января 1954]]. Без какой-либо осмысленной навигации, при этом многие ингредиенты будут и на многих других страницах многих других изданий… --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 11:39, 15 января 2026 (UTC)

== Систематизация текстов из периодических изданий ==

В настоящее время существует двойное размещение статей,  часть статей размещается непосредственно на  страницы периодического издания [[Известия (газета)]], другие — [[Газета «Известия», 31 декабря 1955]]. Хотелось бы иметь единую систему. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:21, 4 января 2026 (UTC)
* Нужно более глубоко разобрать все важные рекомендации: именование страниц статей периодики, единое или логически понятное обобщение выпусков, категоризацию и изданий, и самих статей, пока ощущение разброда довольно сильное. Удивление вызвало построение наименования статьи [[Берегитесь!/Правда 1918 №1 (ДО)]], например, или включение статей периодики в годовые категории (вот где будет свалка...). В указанной странице Известий по дате статьи 1-ой страницы именовались просто по названию, а 4-ой страницы — уже как подстраницы выпуска. Наиболее логичной мне представляется структура Издание/выпуск/наименование статьи (автор, если есть)/признак (ДО,СО,ВТ). Размещение следует этой же логике. На странице издания сетка выпусков, на странице выпуска постраничное содержание по обычной нынче структуре размещения материалов: сверху-вниз и слева-направо. Категоризацию пока не готов более предметно обсуждать, надо разобраться более глубоко. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 16:42, 4 января 2026 (UTC)
:* В связи с обсуждением предыдущей темы добавлю пояснение моей логики, логики пользователя. Для статей периодики более общим и связующим звеном иерархии в наименовании служит конкретный выпуск конкретного издания. Для выпусков - страница издания (или промежуточная - год выпуска). Для авторских произведений связующее звено — это наименование и автор, поэтому варианты изданий авторского произведения уходят на подстраницы. Разная логика построения наименований для разных типов произведений с моей точки зрения вполне понятна и оправдана. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 18:41, 4 января 2026 (UTC)
* Тогда наверное на странице периодического издания нужно создавать словник по годам, затем  для каждого года нужно создавать словник по выпускам, далее для каждого выпуска отдельную страницу с оглавлением статей. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 20:06, 4 января 2026 (UTC)
:* Всё зависит от издания. Ежедневные газеты 20 века, видимо, потребуют годичной сетки для удобства, триста+ выпусков/номеров с указанием дат дадут излишне большую простыню. Большинство же изданий влезут в одну страницу года+номера. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 09:45, 5 января 2026 (UTC)
::* А что мешает для ежедневных газет годичную сетку разделить на подстраницы с помесячными оглавлениями? 28—31 глав на месяц не такая уж большая &quot;простыня&quot;) А возвращаясь к обсуждению систематизации текстов из периодики, на мой взгляд, структура по принципу &quot;Издание/год/месяц/заголовок статьи&quot; засовывает заголовок (как правило, сам по себе длинный) на самое дно, слишком громоздка и неудобна для пользователей. Такая структура названия (но без заголовка статьи) подходит только для вышеупомянутых погодовых или помесячных статей-оглавлений. При этом ссылку на уже существующий ВТ-текст с правдинской статьёй &quot;Берегись!&quot; достаточно будет разместить на подстранице [[Правда/1918/Январь]]. Аналогично со статейками за 1950-е годы. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:41, 6 января 2026 (UTC)
* На мой взгляд, названия вроде [[Известия (газета)]] должны предназначаться исключительно для информации об издании и годичной сетки, а такие как [[Газета «Известия», 31 декабря 1955]] и вовсе следует переименовывать; начиная с [[Известия/1955]], а далее договариваться: полагаю, для газет лучше делать помесячно, а далее можно и по номерам —  [[Известия/1955/декабрь/31]] (и даже [[Известия/1955/декабрь/31 №309]]), где уже и размещать оглавление. Кстати, для изданий-омонимов (как «Литературная газета», например) при подстраничном разделении годов чаще всего нет необходимости уточнять, какое или чьё именно это было издание — 1830-х (Дельвига-Сомова), 1840-х (Краевского-Кони-Полевого) или уже нынешнее, издающееся с 1929 года. Так как года не пересекались, хватит и просто [[Литературная газета/1830/..]] или [[Литературная газета/1929/..]]. Но если встретится случай, когда одноимённые издания выходили параллельно — например, журнал «[[w:Смена (журнал)|Смена]]», ленинградская газета «[[w:Смена (газета)|Смена]]» (а ещё была и смоленская!) — тогда уже надо будет уточнить. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 11:12, 6 января 2026 (UTC)
* Предлагаю для препарирования (переименования) страницы с номерами из газеты [[Санкт-Петербургские ведомости]], что я выкладывал год назад. Они удобны тем, что там нет еще авторских и редакционных статей, а одна сплошная сводка новостей с разделением на источники и рубрики). С годами вроде бы решили ([[Санкт-Петербургские ведомости/1728]] и т.д.). Как быть дальше, давайте уже выработаем консенсус. Согласно ему всё и переименую. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 15:25, 7 января 2026 (UTC)

== Правило для названий безавторских статей из периодики ==
Здравствуйте! Предлагаю добавить в [[Справка:Руководство по размещению текстов]] правило, что в названиях редакционных и новостных статей, взятых из периодических изданий, нужно указывать название последних (а также при необходимости год и номер). Например [[Берегитесь!/Правда 1918 №1 (ДО)]]. [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 07:54, 30 декабря 2025 (UTC)
: Это правильно. Чтобы уже из названия было более-менее понятно, что это такое. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 08:07, 30 декабря 2025 (UTC)
:Мне намного удобнее формат подстраниц, например [[Газета «Известия», 31 декабря 1955/Пребывание в Бухаресте членов делегации КПСС на втором съезде Румынской рабочей партии]]. Ссылки на подстраницы намного проще оформляются ссылками типа &lt;nowiki&gt;[[/Пребывание в Бухаресте членов делегации КПСС на втором съезде Румынской рабочей партии/]]&lt;/nowiki&gt;, плюс в статье автоматически появляется обратная ссылка на выпуск газеты. [[Участник:Bolo1910|Bolo1910]] ([[Обсуждение участника:Bolo1910|обсуждение]]) 12:22, 30 декабря 2025 (UTC)
:* Ранее [[У:Lozman|Lozman]] [[Викитека:Форум/Архив/2025#Предложение по именованию выпусков периодики и статей|предлагал к обсуждению]] именование страниц для анонимной не-художественной и новостностной периодики, кстати в связи с публикациями участника Bolo1910. К авторским и художественным предложение не применимо и на них действуют текущие правила именования.&lt;br&gt;Некоторые сложности, они есть для каждого из вариантов: а) Поисковики сокращают названия до ~50 символов, Яндекс до ~43. Названия у которых впереди указано издание будут обрезаны до полной потери названия или потери узнавания, [[Викитека:Форум/Архив/2025#c-Vladis13-20250617232600-Vladis13-20250615215900|примеры]]. б) Напомню, что название передаёт суть текста или какую-то его интригу; важно оно, а не издание и датировка. б1) Текущая схема именования страниц  ([[ВТ:Версии текстов]]) необходима, поскольку произведение могло публиковаться в разных изданиях, включая периодику. Корнем дерева является название произведения, страница с которым содержит список редакций, ветвями — редакции. б2) Обратное дерево от одного издания невозможно. По сути, в предложении путается дерево редакций и [[w:навигационная цепочка]]. Если у приведенного примера [[Газета «Известия», 31 декабря 1955/Пребывание в Бухаресте членов делегации КПСС на втором съезде Румынской рабочей партии]] обнаружится издание в другой редакции или газете, как вы отразите это в названии? Будете называть в разнобой, переименовывать все? С такой схемой не будет работать механизм ссылок на редакции встроенный в шаблоны. Напомню, что правило должны учитывать и периодику в ДО, а значит запросто могут быть две редакции для одного издания (ДО и ВТ). б) Даты в заголовках указываются в сокращённом формате ДД.ММ.ГГГГ, предлагались варианты вроде «/1893/№ 2/». Дату и месяц прописью там указывать совсем излишне. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:08, 30 декабря 2025 (UTC)
:*:Вот новый вариант: [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин/Газета «Известия», 31.12.1955|Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин]]. Получилась довольно громоздкая ссылка: &lt;nowiki&gt;[[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин/Газета «Известия», 31.12.1955|Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин]]&lt;/nowiki&gt;. Возможно кто-нибудь знает, как убрать повторение «Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин» из этой ссылки? [[Участник:Bolo1910|Bolo1910]] ([[Обсуждение участника:Bolo1910|обсуждение]]) 16:44, 30 декабря 2025 (UTC)
:*:* [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин/Известия, 31.12.1955]], [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин/Известия 1955 № 309]]? Вариант по пред. обсуждению: [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин/Известия/1955/№ 309]]. Часто и обычно периодическое издание в названии сокращают до аббревиатур, вроде [[Любовь Гете и Шарлотты фон-Штейн по этюду Г. Брандеса/ВИЛ 1893 (ДО)]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:55, 30 декабря 2025 (UTC)
:*:*:Наиболее удобен вариант [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин (Известия, 31.12.1955)]], который позволяет создавать ссылки типа &lt;nowiki&gt;[[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин (Известия, 31.12.1955)|]]&lt;/nowiki&gt; без необходимости вставлять повторение «Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин», движок сам вставляет это повторение: [[Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин (Известия, 31.12.1955)|Правительственная делегация ГДР возвратилась в Берлин]].&lt;ref&gt;[[w:Википедия:Как править статьи#Ссылки, URL]]&lt;/ref&gt; [[Участник:Bolo1910|Bolo1910]] ([[Обсуждение участника:Bolo1910|обсуждение]]) 12:05, 5 января 2026 (UTC)
:* &gt; ''в статье автоматически появляется обратная ссылка на выпуск газеты.''&lt;br&gt;Для обратных ссылок существуют параметры ИСТОЧНИК, СОДЕРЖАНИЕ и др. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:11, 30 декабря 2025 (UTC)
* Согласен. Для изданий у которых оригинал в совр. орфографии &quot;(СО)&quot; не указывать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:27, 30 декабря 2025 (UTC)
*:Это само собой. И сокращать слишком длинные заголовки: ранее мной переименованный в [[В прочном союзе со всеми странами демократического лагеря/Правда 1954 №2]] можно смело переделать и в [[В прочном союзе со всеми странами.../Правда 1954 №2]], и даже в [[В прочном союзе со всеми.../Правда 1954 №2]] (но не до абсурда). А идея с названием ВТ-статьи, где сначала издание+дата, а потом уже заголовок, мне сразу не понравилась: заголовок всегда первичнее, даже в сокращённом виде. Только надо дополнительно договориться, как быть с двух и более сложными названиями изданий (как [[Санкт-Петербургские ведомости]] или [[Екатеринославские епархиальные ведомости]], например). [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 17:14, 30 декабря 2025 (UTC)
*:* Последнее можно сократить так: «Екатеринослав. ЕВ» или «Екатериносл. епарх. вед.», при использовании «ЕВ» на странице должна быть расшифровка сокращения. «ЕЕВ» может вызвать путаницу (Екатеринославские, Енисейские, Екатеринбургские епархиальные ведомости). Санкт-Петербург традиционно и официально сокращается до СПб. Если название влезает в техн. [[Справка:Руководство по размещению текстов#cite note-4|требование]] можно и не сокращать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:14, 30 декабря 2025 (UTC)
* А как ищут поисковики такие страницы? Гугл не показывает статью из Правды ни по названию, ни по подстранице. И почему издание указывается подстраницей, а не в скобках за названием статьи? --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 13:34, 3 января 2026 (UTC)
** Поисковики находят новые страницы по ссылкам. Когда внешних и внутренних ссылок на страницу нет, это критически сказывается на ее индексировании и ранжировании в выдаче поисковика (она там может не выводится, даже если индексирована). Для владельцев сайта есть возможность добавить его в [https://www.google.com/search?q=аддурилка+гугл аддурилки] для ускорения индексации, но мы не владельцы. Категории [https://www.google.com/search?q=site:ru.wikisource.org+Категория:+«Правда» вроде] индексируются, поэтому категоризация по жанру/теме/годам/автору и и т. п. увеличит шансы что читатель найдет страницу. Многих страниц Викитеки нет в поисковиках многие годы. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:12, 3 января 2026 (UTC)
** Чтобы работал механизм определения наличия редакций, например: [[Пятистопные ямбы (Гумилёв)/Аполлон 1913 (ДО)]].&lt;br&gt;Символ слэш «/» в названии (пути к файлу) страницы разделяет сущности на подпространства. — Есть произведение (название документа), есть ветки его редакций и его части. В варианте [[В стране мантильи и кастаньет. Путевые наброски А. Н. Бежецкого Спб., 1884 г (Русская Мысль 1884 № 11)/ДО]] смешивается название и версии (версия не является названием), отсюда будет путаница. Необходимо разделять слэшем, который не мешает, но очень помогает.&lt;br&gt;Название неразрывно связано с фамилией автора (даже если оно не указано для анонимности). Вместе это уникальный идентификатор. Тогда как редакция, год и издания тоже отдельный цельный идентификатор.&lt;br&gt;Кстати, также на Викиданных: есть элемент класса «литературное произведение» (со свойствами «название» и «автор»), и есть отдельные связанные элементы «версия или издание» (с изданием и датировкой). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:22, 3 января 2026 (UTC)
::* Ну давайте разберём ситуацию со статьёй «Берегитесь!». По изложенной логике получается, что могут существовать разные тексты с таким названием, отличающиеся только именем подстраницы. То есть не авторские варианты, а совершенно различные тексты. Логика полностью утрачивается, вместо неоднозначностей (с авторами или источниками анонимных произведений) мы получаем необходимость создания статей-списков. Да и в случае одного автора создание подстраниц вариантов страдает тем же логическим противоречием. В моём конкретном случае это стало пока нерешённой проблемой по поэме Некрасова &quot;Кому на Руси жить хорошо&quot;, имеющей несколько различных редакций и ни одной авторской. Куда в общем случае помещать списки вариантов одного произведения (если общая страница занята каким-то вариантом, убирать его в подстраницу? или давать предисловие/комментарий к тексту со ссылками на варианты, как делают редакторы печатных изданий?). Про разные произведения с полностью одинаковым наименованием (как статья Берегитесь!) я уже проблему описал. Общая логика наименований разваливается на глазах. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 07:43, 4 января 2026 (UTC)
::** Не понял проблемы с [[Берегитесь!/Правда 1918 №1 (ДО)]].{{pb}}&gt; ''«Кому на Руси жить хорошо», имеющей несколько различных редакций и ни одной авторской''&lt;br&gt;Вы не дали ссылку. Чтобы не обсуждать сферического коня в вакууме, предполагаю [[Кому на Руси жить хорошо (Некрасов)]]. Но там я вижу только 2 редакции ВТ и ДО. Там беда, поскольку именно что не соблюдалось руководство разведения редакций. Кто-то налепил в ссылку каждой главы оглавления отдельную редакцию. Можно пособолезновать читателям.&lt;br&gt;Там необходимо на [[Кому на Руси жить хорошо (Некрасов)]] сделать список редакций, сделать подстраницы с ними, вроде [[Жизнь и приключения Робинзона Крузе (Дефо; Ланген)]] и далее по руководству. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:31, 4 января 2026 (UTC)
:::* Попробую ещё раз. Название страницы &quot;Берегитесь!&quot;. Различных текстов с таким названием (и в целом иных названий статей) может существовать неограниченное количество. И если оформление вариантов изданий произведения автора подстраницами ещё можно логически понять, они связаны между собой наименованием и автором, то статья &quot;Правды&quot; своим наименованием не связана ни с чем, так что и поисковики её игнорируют. Выше в новой теме форума я изложил логику именования статей периодики, разброс мнений высокий.--[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 17:03, 4 января 2026 (UTC)
:::** Я опять не понял. Возможно вы говорите о разных произведениях, с названиями-омонимами, иначе говоря, разных текстах названных одинаково? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:00, 4 января 2026 (UTC)
:::** Поисковики ничего не игнорируют по названиям. Они сравнивают контент. При его дубликации пессимизируют ранжирование в поисковой выдаче. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:14, 4 января 2026 (UTC)
:::* Что касается Некрасова, то структура этого произведения не имеет авторского варианта, есть несколько мнений редакторов разных изданий. Для пояснений требуется развёрнутый комментарий, который к текстам непосредственного отношения не имеет, и место его не вполне определяется в рамках Викитеки, как и характер авторства этих мнений редакторов. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 17:08, 4 января 2026 (UTC)
:::** Я не вижу по ссылке никаких изданий и мнений редакторов. Там проблема что вообще нет никакого источника и указания об издании. Не понимаю о чём речь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:25, 4 января 2026 (UTC)
:::::* По какой ссылке? То, что сегодня размещено, не имеет ни достоверного источника, ни обоснования размещения именно этого варианта. В 15-томном ПСС 1980-х годов поэме посвящён отдельный том, вариантов и комментариев в нём в 2 раза больше, чем &quot;основного&quot; текста в редакции этого издания. Варианты Чуковского и Сакулина 1920-х, вариант 3-х томного &quot;ПСС&quot; 1967 года, вариант 15-томного ПСС, который был мною принят за основное издание при размещении текстов (работы с вариантами и комментариями вообще не начинались). Мнения исследователей и редакторов о составе и структуре поэмы по-прежнему различны, это одно из самых сложных произведений с точки зрения достоверности и обоснованности размещённых текстов. --[[Участник:Egor|Egor]] ([[Обсуждение участника:Egor|обсуждение]]) 10:15, 5 января 2026 (UTC)
:::::** &gt; ''По какой ссылке?''&lt;br&gt;Вы не привели ссылку о чем говорите. Я предположил ссылку и привел ее выше, но там 2 редакции ДО и ВТ, но вы говорите что выложено несколько редакций, значит ссылка не та. Но вы ссылку не опровергли и другой не привели. Теперь спрашиваете какая ссылка. Я вас не понимаю. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:28, 6 января 2026 (UTC)

== Автозаполнение полей страниц Индекс: ==
В английском Wikisource при создании нового индекса могут автоматически заполняться многие поля — заглавие, автор (без викиссылки, конечно), год и место издания, издательство... Для этого нужно, чтобы на Викискладе описание файла было оформлено шаблоном &lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[commons:Template:Book|Book]]}} с заполнением соответствующих полей. Сложно ли технически перенести эту возможность в русскую Викитеку? --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:07, 3 декабря 2025 (UTC)
* Там используется подгрузка из викиданных, как и в &quot;book&quot; викисклада. Функционал такой [[Модуль:Index template|вносился]], [[Модуль:Index data|но]] не был доделан, непомню почему.&lt;br&gt;Он не так удобен как может показаться. Требует указания ID элемента викиданных издания, этот элемент  надо создавать вручную и он больше нигде не будет применяться. Обычно проще и быстрее заполнить несколько строк напрямую на странице индекса. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:10, 4 декабря 2025 (UTC)
*:С файлом заведомо без элемента Викиданных — только что загруженным — в английском проекте все данные считались, как надо. [[commons:File:Первое полное собрание сочинений Д.И. Фон-Визина (1888).pdf|Вот с этим]] файлом. Даже ссылку на страницу автора сразу делает (она у них тоже есть), потому что автор оформлен как Creator:. И что титульный лист на третьей странице файла. Наверно, они что-то подкрутили у себя. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 16:15, 4 декабря 2025 (UTC)
*:* В этом примере не используются викиданные, поскольку все данные вы указали в шаблоне, включая 3-ю страницу файла. [[Индекс:File:Первое полное собрание сочинений Д.И. Фон-Визина (1888).pdf|Индекса]] для этого файла сейчас не существует. Поэтому этот пример — не пример. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:55, 4 декабря 2025 (UTC)
*:*:Об этом я и говорю: если правильно оформить шаблон на Викискладе, то в английском викисорсе заполнятся поля, и нет необходимости оформлять для одного раза запись в Викиданных. Отчасти это я из-за лени: в Викиданных сложно: отличается запись для книги как таковой (произведения) и разных изданий, а объяснения там недостаточно понятные для меня. Нет, если сюда это перенести трудно, то я не настаиваю, конечно. Но мне кажется, что на Викисладе в любом случае желательно бы указывать подробные данные о книгах (и журналах), и я собираюсь и дальше так делать. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:16, 4 декабря 2025 (UTC)
*:*:* Я вас не понимаю. Этот файл не используется и не может использоваться для индекса в англ. викитеке, поскольку он на рус. языке. И в викитеку технически не могут передаваться данные из шаблона или страницы другого проекта. Приведите ссылку на индекс в англ. викитеке где что-то заполнилось. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 02:24, 5 декабря 2025 (UTC)
*:*:*:Возможно, я тоже не понимаю, чего именно вы требуете для эксперимента. Вот [[:File:The household cookery-book (by Urbain Dubois).pdf|файл на английском]], теоретически годный для английской викитеки, без элемента в Викиданных и пока без индекса в англ. Wikisource. Попробуйте там создать на его основе индекс и увидите, как данные о нём заполняются «сами». Как это происходит, я не знаю. [[:en:Index:The household cookery-book (by Urbain Dubois).pdf|Вот ссылка]] — просто &lt;s&gt;добавьте воды&lt;/s&gt; пройдите по ней, нажмите там ''Create'' (поля заполнятся; откуда? — Не знаю, но точно не из Викиданных, потому что там нет элемента для этого файла). Проверено, что если на Викискладе описание файла не оформлено шаблоном &lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;Book}}, то автозаполнения не происходит. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 14:20, 5 декабря 2025 (UTC)
*:*:*:* Спасибо за ссылку. Как там вверху написано, для заполнения используется [https://en.wikisource.org/wiki/MediaWiki:Gadget-Fill_Index.js гаджет], включён всем по умолчанию.&lt;br&gt;Он подгружает страницу файла (шаблон на ней) через запрос к web API из JS браузера, обходя так ограничения сайта. Викиданные не использует.&lt;br&gt;Можно попробовать скопировать к нам. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:48, 5 декабря 2025 (UTC)
*:*:*:*:Да, надо было мне быть внимательнее и читать, что написано в начале страницы индекса! Я не читаю, потому что мне кажется, что я и так знаю, что нужно.
*:*:*:*:Если не трудно, скопируйте сюда, пожалуйста. Мне кажется, это удобно. Всё, что может сделать машина (или код), нужно поручать машине, если у неё это получается не хуже, чем у человека. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 01:18, 6 декабря 2025 (UTC)

== Случайная страница ==
Нажатие на ссылку «Случайная страница» практически во всех случаях выводит на подстраницы словарей или энциклопедий или же на страницы пространства Страница: потому, вероятно, что они составляют подавляющее большинство страниц Викитеки.

Наверно, лучше поставить вместо неё ссылку [[special:RandomRootpage]]: она даёт результаты, которые и ожидает увидеть человек, нажимающий на ссылку «Случайная страница». --[[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:11, 28 ноября 2025 (UTC)

:на en.wikisource &quot;случайная страница&quot; сейчас вообще разведена на три кнопки: случайный индекс, случайное произведение и случайный автор. и это действительно помогает влиться, - видишь, как примерно должно выглядеть то, что ты делаешь, где какие шаблоны применяются. к тому же так намного проще найти решение какой-то специфической проблемы оформления. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 05:09, 29 ноября 2025 (UTC)

== кавычки прямой речи в ДО ==
есть ли где-то проговоренные правила обращения со старым оформлением прямой речи кавычками в начале строки? обозначение таких кавычек как опечаток не выглядит достаточно обоснованным и смотрится как завалы немотивированного красного шрифта: [[Страница:Sovremennik 1836 03.pdf/8|пример 1]], [[Страница:Sovremennik 1836 03.pdf/233|пример2]]. (особенно странным выглядит дублирование таких опечаточных шаблонов в современной орфографии, но это уже другая тема). --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:22, 23 октября 2025 (UTC)
* В версии в совр. орфографии построчные кавычки удаляются, см. [[Справка:Вычитка#Дореформенная орфография]]. В версии ДО открывающие кавычки без закрывающих пишутся их как есть, это не ошибка.&lt;br&gt;Сохранение оформления ДО во 2-м примере сложнее. Там привязка к ширине страницы книги, кавычки в начале строк, это как бы левый плавающий маркер, вроде пометок на полях; при этом есть переносы слов. На веб-странице адаптивная ширина страницы, поэтому кавычки оказываются вставлены внутрь этих слов. Это не опечатка этих слов, они не должны отмечаться как ошибочные. В теории можно сделать кавычки, плавающие относительно ширины, для этого надо создать шаблон [https://chat.deepseek.com/share/d0mm0l27d8hqcvguq5 с css]. (Как это будет работать не проверял, и надо ли создавать шаблон с единичным использованием, для страницы которую никто никогда не будет читать…) Я предлагаю удалить эти кавычки, поскольку они даже в этом издании вставлены наобум — ниже есть другая цитата без кавычек. Удалить, сделав в коде комментарий о кавычках в тегах &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;!-- --&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;.{{pb}}Кстати, во 2-м примере многостраничная цитата/речь. В версии в совр. орф. возможно заключить все абзацы в тег &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;blockquote&gt;текст&lt;/blockquote&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Парии_человечества_(Жаколио;_Киселёв)&amp;oldid=5667051#IV._Семья_у_париев Пример.] Текст получит левый отступ и цветовое выделение, кстати его можно глобально отключить в основном пространстве. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:34, 24 октября 2025 (UTC)
*:хорошо, тогда со спокойной душой удаляю все шаблоны опечаток в подобных случаях. сами по себе цитатные кавычки слева вещь не новая, в прозе я просто удалял их без зазрений совести, но тут серьёзно удивил настолько последовательный опечаточный подход к вопросу во всех распознанных номерах современника. что касается шаблона, то иметь такой в арсенале было бы хорошо, - случай это совсем не единичный, - но я просто не верю в возможность его реализации без непредвиденных разрывов строки, сбитых межстрочных промежутков и прочих мелких радостей. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 01:53, 25 октября 2025 (UTC)
* Я один раз кавычки вот [[Сокровище христианина, или Краткое изложение главных истин веры и обязанностей христианина (Гагарин)/ДО#12|так]] оформил, а когда там в других местах они встречались я оставлял только в конце и в начале. — [[Участник:Валерий-Val|Валерий-Val]] ([[Обсуждение участника:Валерий-Val|обсуждение]]) 21:06, 24 октября 2025 (UTC)
*:ну это всё-таки костыль. нет совпадения с ритмом строки, нет динамического изменения в зависимости от ширины строки, и в оригинале кавычки всё-таки не вынесены за пределы основного текстового пространства --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 01:57, 25 октября 2025 (UTC)
** На узком экране (смартфон) кавычки показываются только у нескольких из примерно 20 строк на [[Сокровище христианина, или Краткое изложение главных истин веры и обязанностей христианина (Гагарин)/ДО#12|странице 12]]. Поломан размер кавычек и привязка к строкам, их там 14 штук у первых 5 строк.&lt;br&gt;Еще поломан отступ абзаца и высота строки (не создается тег&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;p&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;). Хотя [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Иван_Сергеевич_Гагарин._Сокровище_христианин_(1855).pdf/24&amp;diff=prev&amp;oldid=5668035 в ПИ Страница] есть {{t|nop}}. Я исправил, [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Иван_Сергеевич_Гагарин._Сокровище_христианин_(1855).pdf/24&amp;diff=prev&amp;oldid=5668035 заменив] блочный шаблон «right», разрывающий тег «p», на внутристрочный «right-span». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:37, 25 октября 2025 (UTC)

== RFC about AI-generated content in Wikimedia Commons ==

&lt;bdi lang=&quot;en&quot; dir=&quot;ltr&quot;&gt;Apologies for writing in English, please help translate this message to your language. You are invited to participate in a [[c:Commons:Requests for comment/Policy update for AI content|request for comment on Wikimedia Commons about a policy update for AI content]]. This may affect files that are uploaded to Wikimedia Commons for use on this project. Thank you. [[m:User:Codename Noreste|Codename Noreste]] ([[m:User talk:Codename Noreste|обсуждение]])&lt;/bdi&gt; 17:12, 23 июня 2026 (UTC)
&lt;!-- Сообщение отправил Участник:Codename Noreste@metawiki, используя список на странице https://meta.wikimedia.org/w/index.php?title=Distribution_list/Global_message_delivery&amp;oldid=30513860 --&gt;

== Размещение ссылок на контакты по вопросам права и безопасности в нижнем колонтитуле вашего вики-проекта ==

&lt;section begin=&quot;Message&quot;/&gt;
'''Контакты по вопросам права и безопасности'''

Дорогие участники сообщества, Фонд Викимедиа сформировал [[wmf:Special:MyLanguage/Legal:Wikimedia Foundation Legal and Safety Contact Information|единую страницу с контактами по вопросам права и безопасности]] для размещения в нижних колонтитулах ваших проектов соответствующих ссылок на нее, чтобы обеспечить доступ к достоверной юридической информации. Это нормативное требование. Мы уже разместили эти ссылки в английском, немецком, итальянском, испанском и других проектах Википедии, и мы также скоро добавим это и в ваш вики-проект. [[m:Special:MyLanguage/Wikimedia_Foundation_Legal_and_Safety_Contacts_FAQ|Пожалуйста, ознакомьтесь более подробно на странице проекта]] и оставляйте любые комментарии в этой ветке или на [[m:Special:MyLanguage/Talk:Wikimedia Foundation Legal and Safety Contacts FAQ|странице обсуждений]].

&lt;section end=&quot;Message&quot;/&gt;

-- [[User:Sannita (WMF)|User:Sannita (WMF)]] ([[User talk:Sannita (WMF)|talk]]) 13:31, 25 июня 2026 (UTC)
&lt;!-- Сообщение отправил Участник:Sannita (WMF)@metawiki, используя список на странице https://meta.wikimedia.org/w/index.php?title=User:Sannita_(WMF)/Mass_sending_test&amp;oldid=30731267 --&gt;</text>
      <sha1>em09lakbp4vww733julzl6hq50jjez6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Русские заветные сказки (Афанасьев)/Волшебное кольцо</title>
    <ns>0</ns>
    <id>59946</id>
    <revision>
      <id>5727614</id>
      <parentid>5638401</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T14:51:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>Чтобы в рифму! Такое склонение тоже есть</comment>
      <origin>5727614</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23191" sha1="mu2u1wk1olm4m9s181dc9wscffzu8im" xml:space="preserve">{{Отексте
| НАЗВАНИЕ              = Волшебное кольцо
| АВТОР                 = Александр Николаевич Афанасьев
| СОДЕРЖАНИЕ            = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)|Русские заветные сказки]]
| ИЗСБОРНИКА            = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)|Русские заветные сказки]]
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга|заглавие=А. Н. Афанасьев Русские заветные сказки|город=Спб.|издательство=ТОО &quot;Бланка&quot;, АО &quot;Бояныч&quot;|год=1994|серия=|том=|страницы=110-121}}
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70
| ИЗОБРАЖЕНИЕ           = 
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ   = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)/Посев хуёв|Посев хуёв]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)/Раззадоренная барыня|Раззадоренная барыня]]
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = Волшебное кольцо
| СТИЛЬ= text
}}
== ''а)'' ==
В некотором царстве, в некотором государстве жили-были три брата-крестьянина, повздорили меж собой и стали делиться; поделили имение не поровну: старшим досталось много, а третьему по жребию пришлось мало. Все они трое были холостые; сошлись вместе на дворе и говорят промеж себя: пора-де нам жениться!

— Вам хорошо,— говорит меньшой брат, — вы богаты и у богатых сосватались; а мне-то что делать? Я беден, нет у меня ни полена, только и богатства что хуй по колена! В то самое время проходила мимо купеческая дочь, подслушала этот разговор и думает себе: «Ах, кабы мне попасть замуж за этого молодца, у него хуй по колена!»

Вот старшие братья поженились, а меньшой ходит холостой. А купеческая дочь как пришла домой, только на разуме и держит, чтобы выйти за него замуж; сватали её разные богатые купцы, только не выходит за них.

— Ни за кого, — говорит, — не пойду замуж, окромя за такого-то молодца.

Отец и мать её уговаривать:

— Что ты, дура, задумала? Опомнись! Как можно идти за бедного мужика?

Она отвечает:

— Нужды вам нет до этого. Не вам с ним жить!

Вот купеческая дочь подговорила себе сваху и послала к тому парню, чтоб непременно шёл её сватать. Пришла к нему сваха и говорит:

— Послушай, голубчик! Что ты зеваешь? Ступай сватать купеческую дочь, она давно тебя поджидает и с радостью за тебя пойдет.

Молодец сейчас собрался, надел новый армяк, взял новую шапку и пошёл прямо на двор к купцу сватать за себя его дочь. Как увидала его купеческая дочь и узнала, что это подлинно тот самый, у которого хуй по колена, не стала и разговаривать, начала просить у отца, матери их родительского навеки нерушимого благословения.

Легла она спать с мужем первую ночь и видит, что у него хуишка так себе, меньше перста.

— Ах ты, подлец! — закричала на него. — Ты хвастался, что у тебя хуй по колена; где же ты его дел?

— Ах, жена-сударыня! Ведь ты знаешь, что я холостым был очень беден; как стал собираться играть свадьбу — денег у меня не было, не на что было подняться, я и отдал свой хуй под заклад.

— А за сколько ты его заложил?

— Не за много, всего за пятьдесят рублей. 

— Ну, хорошо же; завтра пойду я к матушке, выпрошу денег, и ты непременно выкупи свой хуй, а не выкупишь — и домой не ходи!

Дождалась утра и сейчас побежала к матери и говорит:

— Сделай милость, матушка, дай мне пятьдесят рублей, оченно нужно!

— Да скажи, на что нужно-то?

— А вот, матушка, для чего: у моего мужа был хуй по колена, да как стали мы играть свадьбу, ему, бедному, не на что было подняться, он и заложил его за пятьдесят рублей. Теперича у моего мужа хуишка так себе, меньше перста, так непременно надо выкупить его старый хуй!

Мать, видя такую нужду, вынула пятьдесят рублей и отдала дочери. Та прибегает домой, отдает мужу деньги и говорит:

— Ну, ты теперича беги как можно скорее, выкупи свой старый хуй; пускай чужие люди им не пользуются!

Взял молодец деньги и пошел с очей долой; идет и думает: «Куда мне теперича деваться? Где такого хуя жене достать? Пойду куда глаза глядят». Шёл он близко ли, далеко ли, скоро ли, коротко ли и повстречал старуху.

— Здравствуй, бабушка!

— Здравствуй, добрый человек! Куда путь держишь?

— Ах, бабушка! Коли бы ты знала, ведала мое горе, куда я иду!

— Скажи, голубчик, твое горе, может, я твоему горю и пособлю.

— Сказать-то стыдно!

— Небось, не стыдись, а говори смело!

— А вот, бабушка, похвастался я, что у меня хуй по колена, услыхала эти речи купеческая дочь и вышла за меня замуж, да как ночевала со мной первую ночку и увидала, что хуишка мой так себе, менее перста, она заартачилась, стала спрашивать: «Куда девал большой хуй?» А я сказал ей, что заложил, дескать, за пятьдесят рублей. Вот она дала мне эти деньги и сказала, чтоб непременно его выкупил; а коли не выкуплю — чтоб и домой не показывался. Не знаю, что моей головушке и делать-то!

Старуха говорит:

— Отдай мне свои деньги, я пособлю твоему горю!

Он сейчас вынул и отдал ей все пятьдесят рублей; а старуха дала ему кольцо.

— На,— говорит,— возьми это кольцо, надевай только на один ноготок.

Парень взял кольцо и надел; как надел на ноготок — хуй у него сразу сделался на локоток.

— Ну что,— спросила старуха, — будет твой хуй по колена?

— Да, бабушка, еще хватил пониже колена.

— Ну-ка, голубчик! Надень кольцо на целый перст.

Он надвинул кольцо на целый перст — у него хуй вытянулся на семь верст.

— Эх, бабушка, куда ж я его дену? Вить мне с ним беда будет!

А старуха:

— Надвинь кольцо опять на ноготок — будет с локоток.
Теперича с тебя довольно! Смотри ж, всегда надевай кольцо только на один ноготок.

Он поблагодарил старуху и пошёл назад домой, идёт и радуется, что не с пустыми руками явится к жене. Шёл-шёл, и захотелось ему поесть; своротил он в сторону и сел неподалеку от дороги около репейника, вынул из котомки сухариков, размочил в воде и закусил. Захотелось отдохнуть ему: он тут же лег вверх брюхом и любуется кольцом: надвинул на ноготь — хуй поднялся вверх на локоть, надвинул на целый перст — хуй поднялся вверх на семь верст; снял кольцо— и хуишка стал маленький по-прежнему да по-старому. Смотрел-смотрел на кольцо, да так и уснул, а кольцо позабыл спрятать, осталось оно у него на груди. Проезжал мимо в коляске один барин с женою и увидел: спит неподалечку мужик, а на груди у него светится кольцо, как жар горит на солнце. Остановил барин лошадей и говорил лакею:

— Поди к этому мужику, возьми кольцо и принеси ко мне. 

Лакей сейчас побежал и принес кольцо к барину. Вот они поехали дальше, а барин любуется колечком.

— Посмотри, душенька,— говорит своей жене,— какое славное кольцо; дай-ка я надену его.

И сразу надвинул на целый перст — у него хуй вытянулся, спихнул кучера с козёл и прямо потрафил кобыле под хвост; кобылу пихает, да коляску вперёд подвигает. Видит барыня, что беда, крепко перепугалась и кричит громким голосом на лакея:

— Беги скорей назад к мужику, тащи его сюда!

Лакей бросился к мужику, разбудил его и говорит:

— Иди, мужичок, скорее к барину!

А мужик кольцо ищет:

— Мать твою так! Ты кольцо взял?

— Не ищи,— говорит лакей,— иди к барину, кольцо у него; оно, брат, много хлопот нам наделало.

Мужик побежал к коляске. Барин просит его:

— Прости меня! Пособи моему горю!

— А что дашь, барин?

— Вот тебе сто рублей!

— Давай двести, так пособлю!

Барин вынул двести рублей; мужик взял деньги, да и стащил у барина с руки кольцо — хуя того как не бывало; остался у барина его старый хуишка&lt;ref&gt;&lt;poem&gt;Вариант: Мужик устал дорогою, лёг в стороне и заснул, а кольцо позабыл снять с пальца; вот кольцо и сдвинулось с ноготка на палец — хуй и протянулся на семь вёрст, лежит через дорогу, словоно дубовая колода. Вдруг скачет во весь дух на тройке добрых лошадей молодой барин, наскакал на хуй — кряк — ось пополам! Что за диво такое? Пошли по хую и добрались до мужика. Раэбудил его барин:
— Отчего, скажи, у тебя хуй такой большой?
Мужик рассказал.
— Продай мне кольцо?
Купи.
— Что стоит?
— Сто рублей.
Барин заплатил и поехал. Дорогой надел кольцо на весь палец и не знает, что делать с хуем; не рад и кольцу. Опять к мужику:
— Сделай по-старому.
А тот взял ещё сто рублей и снял кольцо с руки барина.&lt;/poem&gt;&lt;/ref&gt;. Барин уехал, а мужик пошёл со своим кольцом домой.
Увидала его жена в окошечко, выбежала навстречу.

— Ну что,— спрашивает,— выкупил?

— Выкупил.

— Ну, покажь!

— Ступай в избу, не на дворе ж тебе показывать!

Вошли в избу; жена только и твердит: покажь да покажь! Он надвинул кольцо на ноготь — стал хуй у него с локоть; вынимает из порток и говорит:

— Смотри, жена!

Она зачала его целовать:

— Вот, муженёк! Пущай лучше эдакое добро при нас будет, чем в чужих людях. Давай-ка поскорей пообедаем, ляжем да попробуем!

Сейчас наставила на стол разных кушаньев и напитков, поит да кормит его. Пообедали и пошли отдыхать. Как пробрал он жену своим хуем, так она целых три дня под подол себе засматривала: всё ей мерещится, что промеж ног торчит! Пошла она к матери в гости, а муж тем времечком вышел в сад и лёг под яблоней.

— Что же, — спрашивает мать у дочери,— выкупили хуй-то?

— Выкупили, матушка!

Вот купчиха только о том и думает, как бы ухитриться сбегать к зятю, покудова дочь здесь, да попробовать его большого хуя. Дочь-то заговорилась, а тёща и удрала к зятю; прибежала в сад, смотрит: зять спит себе, кольцо у него надето на ноготок — хуй стоит с локоток . «Дай-ка я теперича залезу к нему на хуй», — думает теща, взлезла и давай на хую покачиваться. Вот на ту беду надвинулось как-то кольцо у сонного зятя на целый перст — и потащил хуй тёщу вверх на семь верст. Дочь видит, что мать куда-то ушла, догадалась и бросилась домой: в избу — нет никого; она в сад — смотрит: муж спит, его хуй высоко торчит, а наверху чуть-чуть видно тещу; как ветром поддаст — она так и завертится на хую, словно на рожне. Что делать? Как матушку с хуя снять? Набежало на то место народу видимо-невидимо, стали ухитряться да раздумывать.

Одни говорят: 

— Больше нечего делать, как взять топор да хуй подрубить.

А другие говорят:

— Нет, это не годится! За что две души погубить: как срубим хуй — ведь баба на землю упадет — убьётся. Лучше миром помолиться, авось каким чудом старуха с хуя свалится!

На ту пору проснулся зять, увидал, что у него кольцо надето на весь перст, а хуй торчит к небу на семь вёрст и крепко прижал его самого к земле, так что и повернуться на другой бок нельзя! Начал потихоньку кольцо с пальца сдвигать, стал у него хуй убывать; сдвинул на ноготь — стал хуй с локоть, и видит зять, что на хую торчит теща.

— Ты, матушка, как сюда попала?

— Прости, зятюшка, больше не стану!&lt;ref&gt;Вариант: Зять лёг спать в избе, хуй у него стоял  на локоть; тёща в зарод вошла, влезла на хуй к нему и ну покачивать; кольцо сдвинулось, хуй поднялся выше и выше, проломил потолок, пробил крышу и высунулся с тёщею поверх трубы&lt;/ref&gt;
== ''б)'' ==
Жил-был портной, у него было такое волшебное кольцо: как наденешь на палец, так хуй и вырастет. Случилось ему работать у одной барыни, а он был такой весельчак да шутник: когда спать ложился, никогда своего хуя не закрывал. Вот это барыня увидала, что у нero хуй оченно велик, позадорилась на эдакую сбрую и позвала к себе&lt;ref&gt;Жил-был Иван бедный,  у него хуй медный, плешь полуженная. Нанялся у купца в работники; стал один раз мочиться.; увидела купеческая дочь, что у него хуй велик, и пошла за него замуж. У Ивана было волшебное кольцо (далее следует история с тёщею)&lt;/ref&gt;.

— Послушай, — говорит, — согласись сделать со мной грех, ну хоть один раз.

— Отчего не так, барыня! Только с уговором: чур не пердеть! А если уперднёшься, то с тебя триста рублей!

— Хорошо, — сказала барыня.

Легли они, вот барыня всячески старается, чтобы как можно под портным не усраться, и приказала своей горничной девке приготовить большую луковицу и заткнуть ей жопу и 
покрепче придерживать обеими руками. Воткнула барыне в жопу луковицу и стала придерживать; а портной как взобрался на неё, как напёр—куда к ебёной матери и луковица вылетела, да прямо в горничную, так её до смерти и убила!

Пропало у барыни триста рублей, взял портной деньги и пошёл домой. Шёл, шёл, долго ли коротко ли, и лёг в поле отдохнуть, надел на палец своё кольцо — у него хуй и протянулся на целую версту, лежал-лежал, да так и заснул. Откудова ни возьмись семь волков, стали хуй глодать, одной плеши не съели — и то сыты наелись. Проснулся портной — будто мухи кляп покусали. Снял с руки кольцо, спрятал в карман и пошёл в путь-дорогу. Шёл-шёл и зашёл ночевать к одному мужику, а у того мужика была жена молодая, до больших хуёв великая охотница. Лёг портной на дворе и выставил хуй наружу. Увидала мужикова  жена: как ухитриться? Подошла, заворотила подол и наставила чужой хуй в свою пизду. Портной видит — дело ладно, стал потихоньку кольцо на палец одевать — стал у него хуй больше да  больше вырастать, поднял её вверх на целую версту. Пришлось бабе не до ебли, уцепилась за хуй обеими руками. Увидали добрые люди, соседи и знакомые, что баба на хую торчит. 

— Давай молебен служить, обое целы будут!

Стал портной помаленьку снимать с руки кольцо, хуй понизился, баба свалилася.

— Ну, ненаёбная пизда! Смерть бы твоя была, коли б хуй-то подрубили.

== Примечания ==
{{Примечания}}


[[Категория:Русские заветные сказки (Афанасьев)| Волшебное кольцо]]</text>
      <sha1>mu2u1wk1olm4m9s181dc9wscffzu8im</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727615</id>
      <parentid>5727614</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T14:54:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>Лат.→рус.</comment>
      <origin>5727615</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23194" sha1="spbn9kr62fdu9s9girrgts2hdyump26" xml:space="preserve">{{Отексте
| НАЗВАНИЕ              = Волшебное кольцо
| АВТОР                 = Александр Николаевич Афанасьев
| СОДЕРЖАНИЕ            = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)|Русские заветные сказки]]
| ИЗСБОРНИКА            = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)|Русские заветные сказки]]
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга|заглавие=А. Н. Афанасьев Русские заветные сказки|город=Спб.|издательство=ТОО &quot;Бланка&quot;, АО &quot;Бояныч&quot;|год=1994|серия=|том=|страницы=110-121}}
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70
| ИЗОБРАЖЕНИЕ           = 
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ   = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)/Посев хуёв|Посев хуёв]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)/Раззадоренная барыня|Раззадоренная барыня]]
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = Волшебное кольцо
| СТИЛЬ= text
}}
== ''а)'' ==
В некотором царстве, в некотором государстве жили-были три брата-крестьянина, повздорили меж собой и стали делиться; поделили имение не поровну: старшим досталось много, а третьему по жребию пришлось мало. Все они трое были холостые; сошлись вместе на дворе и говорят промеж себя: пора-де нам жениться!

— Вам хорошо,— говорит меньшой брат, — вы богаты и у богатых сосватались; а мне-то что делать? Я беден, нет у меня ни полена, только и богатства что хуй по колена! В то самое время проходила мимо купеческая дочь, подслушала этот разговор и думает себе: «Ах, кабы мне попасть замуж за этого молодца, у него хуй по колена!»

Вот старшие братья поженились, а меньшой ходит холостой. А купеческая дочь как пришла домой, только на разуме и держит, чтобы выйти за него замуж; сватали её разные богатые купцы, только не выходит за них.

— Ни за кого, — говорит, — не пойду замуж, окромя за такого-то молодца.

Отец и мать её уговаривать:

— Что ты, дура, задумала? Опомнись! Как можно идти за бедного мужика?

Она отвечает:

— Нужды вам нет до этого. Не вам с ним жить!

Вот купеческая дочь подговорила себе сваху и послала к тому парню, чтоб непременно шёл её сватать. Пришла к нему сваха и говорит:

— Послушай, голубчик! Что ты зеваешь? Ступай сватать купеческую дочь, она давно тебя поджидает и с радостью за тебя пойдет.

Молодец сейчас собрался, надел новый армяк, взял новую шапку и пошёл прямо на двор к купцу сватать за себя его дочь. Как увидала его купеческая дочь и узнала, что это подлинно тот самый, у которого хуй по колена, не стала и разговаривать, начала просить у отца, матери их родительского навеки нерушимого благословения.

Легла она спать с мужем первую ночь и видит, что у него хуишка так себе, меньше перста.

— Ах ты, подлец! — закричала на него. — Ты хвастался, что у тебя хуй по колена; где же ты его дел?

— Ах, жена-сударыня! Ведь ты знаешь, что я холостым был очень беден; как стал собираться играть свадьбу — денег у меня не было, не на что было подняться, я и отдал свой хуй под заклад.

— А за сколько ты его заложил?

— Не за много, всего за пятьдесят рублей. 

— Ну, хорошо же; завтра пойду я к матушке, выпрошу денег, и ты непременно выкупи свой хуй, а не выкупишь — и домой не ходи!

Дождалась утра и сейчас побежала к матери и говорит:

— Сделай милость, матушка, дай мне пятьдесят рублей, оченно нужно!

— Да скажи, на что нужно-то?

— А вот, матушка, для чего: у моего мужа был хуй по колена, да как стали мы играть свадьбу, ему, бедному, не на что было подняться, он и заложил его за пятьдесят рублей. Теперича у моего мужа хуишка так себе, меньше перста, так непременно надо выкупить его старый хуй!

Мать, видя такую нужду, вынула пятьдесят рублей и отдала дочери. Та прибегает домой, отдает мужу деньги и говорит:

— Ну, ты теперича беги как можно скорее, выкупи свой старый хуй; пускай чужие люди им не пользуются!

Взял молодец деньги и пошел с очей долой; идет и думает: «Куда мне теперича деваться? Где такого хуя жене достать? Пойду куда глаза глядят». Шёл он близко ли, далеко ли, скоро ли, коротко ли и повстречал старуху.

— Здравствуй, бабушка!

— Здравствуй, добрый человек! Куда путь держишь?

— Ах, бабушка! Коли бы ты знала, ведала мое горе, куда я иду!

— Скажи, голубчик, твое горе, может, я твоему горю и пособлю.

— Сказать-то стыдно!

— Небось, не стыдись, а говори смело!

— А вот, бабушка, похвастался я, что у меня хуй по колена, услыхала эти речи купеческая дочь и вышла за меня замуж, да как ночевала со мной первую ночку и увидала, что хуишка мой так себе, менее перста, она заартачилась, стала спрашивать: «Куда девал большой хуй?» А я сказал ей, что заложил, дескать, за пятьдесят рублей. Вот она дала мне эти деньги и сказала, чтоб непременно его выкупил; а коли не выкуплю — чтоб и домой не показывался. Не знаю, что моей головушке и делать-то!

Старуха говорит:

— Отдай мне свои деньги, я пособлю твоему горю!

Он сейчас вынул и отдал ей все пятьдесят рублей; а старуха дала ему кольцо.

— На,— говорит,— возьми это кольцо, надевай только на один ноготок.

Парень взял кольцо и надел; как надел на ноготок — хуй у него сразу сделался на локоток.

— Ну что,— спросила старуха, — будет твой хуй по колена?

— Да, бабушка, еще хватил пониже колена.

— Ну-ка, голубчик! Надень кольцо на целый перст.

Он надвинул кольцо на целый перст — у него хуй вытянулся на семь верст.

— Эх, бабушка, куда ж я его дену? Вить мне с ним беда будет!

А старуха:

— Надвинь кольцо опять на ноготок — будет с локоток.
Теперича с тебя довольно! Смотри ж, всегда надевай кольцо только на один ноготок.

Он поблагодарил старуху и пошёл назад домой, идёт и радуется, что не с пустыми руками явится к жене. Шёл-шёл, и захотелось ему поесть; своротил он в сторону и сел неподалеку от дороги около репейника, вынул из котомки сухариков, размочил в воде и закусил. Захотелось отдохнуть ему: он тут же лег вверх брюхом и любуется кольцом: надвинул на ноготь — хуй поднялся вверх на локоть, надвинул на целый перст — хуй поднялся вверх на семь верст; снял кольцо— и хуишка стал маленький по-прежнему да по-старому. Смотрел-смотрел на кольцо, да так и уснул, а кольцо позабыл спрятать, осталось оно у него на груди. Проезжал мимо в коляске один барин с женою и увидел: спит неподалечку мужик, а на груди у него светится кольцо, как жар горит на солнце. Остановил барин лошадей и говорил лакею:

— Поди к этому мужику, возьми кольцо и принеси ко мне. 

Лакей сейчас побежал и принес кольцо к барину. Вот они поехали дальше, а барин любуется колечком.

— Посмотри, душенька,— говорит своей жене,— какое славное кольцо; дай-ка я надену его.

И сразу надвинул на целый перст — у него хуй вытянулся, спихнул кучера с козёл и прямо потрафил кобыле под хвост; кобылу пихает, да коляску вперёд подвигает. Видит барыня, что беда, крепко перепугалась и кричит громким голосом на лакея:

— Беги скорей назад к мужику, тащи его сюда!

Лакей бросился к мужику, разбудил его и говорит:

— Иди, мужичок, скорее к барину!

А мужик кольцо ищет:

— Мать твою так! Ты кольцо взял?

— Не ищи,— говорит лакей,— иди к барину, кольцо у него; оно, брат, много хлопот нам наделало.

Мужик побежал к коляске. Барин просит его:

— Прости меня! Пособи моему горю!

— А что дашь, барин?

— Вот тебе сто рублей!

— Давай двести, так пособлю!

Барин вынул двести рублей; мужик взял деньги, да и стащил у барина с руки кольцо — хуя того как не бывало; остался у барина его старый хуишка&lt;ref&gt;&lt;poem&gt;Вариант: Мужик устал дорогою, лёг в стороне и заснул, а кольцо позабыл снять с пальца; вот кольцо и сдвинулось с ноготка на палец — хуй и протянулся на семь вёрст, лежит через дорогу, словоно дубовая колода. Вдруг скачет во весь дух на тройке добрых лошадей молодой барин, наскакал на хуй — кряк — ось пополам! Что за диво такое? Пошли по хую и добрались до мужика. Раэбудил его барин:
— Отчего, скажи, у тебя хуй такой большой?
Мужик рассказал.
— Продай мне кольцо?
Купи.
— Что стоит?
— Сто рублей.
Барин заплатил и поехал. Дорогой надел кольцо на весь палец и не знает, что делать с хуем; не рад и кольцу. Опять к мужику:
— Сделай по-старому.
А тот взял ещё сто рублей и снял кольцо с руки барина.&lt;/poem&gt;&lt;/ref&gt;. Барин уехал, а мужик пошёл со своим кольцом домой.
Увидала его жена в окошечко, выбежала навстречу.

— Ну что,— спрашивает,— выкупил?

— Выкупил.

— Ну, покажь!

— Ступай в избу, не на дворе ж тебе показывать!

Вошли в избу; жена только и твердит: покажь да покажь! Он надвинул кольцо на ноготь — стал хуй у него с локоть; вынимает из порток и говорит:

— Смотри, жена!

Она зачала его целовать:

— Вот, муженёк! Пущай лучше эдакое добро при нас будет, чем в чужих людях. Давай-ка поскорей пообедаем, ляжем да попробуем!

Сейчас наставила на стол разных кушаньев и напитков, поит да кормит его. Пообедали и пошли отдыхать. Как пробрал он жену своим хуем, так она целых три дня под подол себе засматривала: всё ей мерещится, что промеж ног торчит! Пошла она к матери в гости, а муж тем времечком вышел в сад и лёг под яблоней.

— Что же, — спрашивает мать у дочери,— выкупили хуй-то?

— Выкупили, матушка!

Вот купчиха только о том и думает, как бы ухитриться сбегать к зятю, покудова дочь здесь, да попробовать его большого хуя. Дочь-то заговорилась, а тёща и удрала к зятю; прибежала в сад, смотрит: зять спит себе, кольцо у него надето на ноготок — хуй стоит с локоток . «Дай-ка я теперича залезу к нему на хуй», — думает теща, взлезла и давай на хую покачиваться. Вот на ту беду надвинулось как-то кольцо у сонного зятя на целый перст — и потащил хуй тёщу вверх на семь верст. Дочь видит, что мать куда-то ушла, догадалась и бросилась домой: в избу — нет никого; она в сад — смотрит: муж спит, его хуй высоко торчит, а наверху чуть-чуть видно тещу; как ветром поддаст — она так и завертится на хую, словно на рожне. Что делать? Как матушку с хуя снять? Набежало на то место народу видимо-невидимо, стали ухитряться да раздумывать.

Одни говорят: 

— Больше нечего делать, как взять топор да хуй подрубить.

А другие говорят:

— Нет, это не годится! За что две души погубить: как срубим хуй — ведь баба на землю упадет — убьётся. Лучше миром помолиться, авось каким чудом старуха с хуя свалится!

На ту пору проснулся зять, увидал, что у него кольцо надето на весь перст, а хуй торчит к небу на семь вёрст и крепко прижал его самого к земле, так что и повернуться на другой бок нельзя! Начал потихоньку кольцо с пальца сдвигать, стал у него хуй убывать; сдвинул на ноготь — стал хуй с локоть, и видит зять, что на хую торчит теща.

— Ты, матушка, как сюда попала?

— Прости, зятюшка, больше не стану!&lt;ref&gt;Вариант: Зять лёг спать в избе, хуй у него стоял  на локоть; тёща в зарод вошла, влезла на хуй к нему и ну покачивать; кольцо сдвинулось, хуй поднялся выше и выше, проломил потолок, пробил крышу и высунулся с тёщею поверх трубы&lt;/ref&gt;
== ''б)'' ==
Жил-был портной, у него было такое волшебное кольцо: как наденешь на палец, так хуй и вырастет. Случилось ему работать у одной барыни, а он был такой весельчак да шутник: когда спать ложился, никогда своего хуя не закрывал. Вот это барыня увидала, что у него хуй оченно велик, позадорилась на эдакую сбрую и позвала к себе&lt;ref&gt;Жил-был Иван бедный,  у него хуй медный, плешь полуженная. Нанялся у купца в работники; стал один раз мочиться.; увидела купеческая дочь, что у него хуй велик, и пошла за него замуж. У Ивана было волшебное кольцо (далее следует история с тёщею)&lt;/ref&gt;.

— Послушай, — говорит, — согласись сделать со мной грех, ну хоть один раз.

— Отчего не так, барыня! Только с уговором: чур не пердеть! А если уперднёшься, то с тебя триста рублей!

— Хорошо, — сказала барыня.

Легли они, вот барыня всячески старается, чтобы как можно под портным не усраться, и приказала своей горничной девке приготовить большую луковицу и заткнуть ей жопу и 
покрепче придерживать обеими руками. Воткнула барыне в жопу луковицу и стала придерживать; а портной как взобрался на неё, как напёр—куда к ебёной матери и луковица вылетела, да прямо в горничную, так её до смерти и убила!

Пропало у барыни триста рублей, взял портной деньги и пошёл домой. Шёл, шёл, долго ли коротко ли, и лёг в поле отдохнуть, надел на палец своё кольцо — у него хуй и протянулся на целую версту, лежал-лежал, да так и заснул. Откудова ни возьмись семь волков, стали хуй глодать, одной плеши не съели — и то сыты наелись. Проснулся портной — будто мухи кляп покусали. Снял с руки кольцо, спрятал в карман и пошёл в путь-дорогу. Шёл-шёл и зашёл ночевать к одному мужику, а у того мужика была жена молодая, до больших хуёв великая охотница. Лёг портной на дворе и выставил хуй наружу. Увидала мужикова  жена: как ухитриться? Подошла, заворотила подол и наставила чужой хуй в свою пизду. Портной видит — дело ладно, стал потихоньку кольцо на палец одевать — стал у него хуй больше да  больше вырастать, поднял её вверх на целую версту. Пришлось бабе не до ебли, уцепилась за хуй обеими руками. Увидали добрые люди, соседи и знакомые, что баба на хую торчит. 

— Давай молебен служить, обое целы будут!

Стал портной помаленьку снимать с руки кольцо, хуй понизился, баба свалилася.

— Ну, ненаёбная пизда! Смерть бы твоя была, коли б хуй-то подрубили.

== Примечания ==
{{Примечания}}


[[Категория:Русские заветные сказки (Афанасьев)| Волшебное кольцо]]</text>
      <sha1>spbn9kr62fdu9s9girrgts2hdyump26</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727618</id>
      <parentid>5727615</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T14:59:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5727618</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="23302" sha1="lnpdschziw4hbgci4ucjkoswn0z7kre" xml:space="preserve">{{Отексте
| НАЗВАНИЕ              = Волшебное кольцо
| АВТОР                 = Александр Николаевич Афанасьев
| СОДЕРЖАНИЕ            = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)|Русские заветные сказки]]
| ИЗСБОРНИКА            = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)|Русские заветные сказки]]
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга|заглавие=А. Н. Афанасьев Русские заветные сказки|город=Спб.|издательство=ТОО &quot;Бланка&quot;, АО &quot;Бояныч&quot;|год=1994|серия=|том=|страницы=110-121}}
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70
| ИЗОБРАЖЕНИЕ           = 
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ   = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)/Посев хуёв|Посев хуёв]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[Русские заветные сказки (Афанасьев)/Раззадоренная барыня|Раззадоренная барыня]]
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = Волшебное кольцо
| СТИЛЬ= text
}}
== ''а)'' ==
В некотором царстве, в некотором государстве жили-были три брата-крестьянина, повздорили меж собой и стали делиться; поделили имение не поровну: старшим досталось много, а третьему по жребию пришлось мало. Все они трое были холостые; сошлись вместе на дворе и говорят промеж себя: пора-де нам жениться!

— Вам хорошо,— говорит меньшой брат, — вы богаты и у богатых сосватались; а мне-то что делать? Я беден, нет у меня ни полена, только и богатства что хуй по колена! В то самое время проходила мимо купеческая дочь, подслушала этот разговор и думает себе: «Ах, кабы мне попасть замуж за этого молодца, у него хуй по колена!»

Вот старшие братья поженились, а меньшой ходит холостой. А купеческая дочь как пришла домой, только на разуме и держит, чтобы выйти за него замуж; сватали её разные богатые купцы, только не выходит за них.

— Ни за кого, — говорит, — не пойду замуж, окромя за такого-то молодца.

Отец и мать её уговаривать:

— Что ты, дура, задумала? Опомнись! Как можно идти за бедного мужика?

Она отвечает:

— Нужды вам нет до этого. Не вам с ним жить!

Вот купеческая дочь подговорила себе сваху и послала к тому парню, чтоб непременно шёл её сватать. Пришла к нему сваха и говорит:

— Послушай, голубчик! Что ты зеваешь? Ступай сватать купеческую дочь, она давно тебя поджидает и с радостью за тебя пойдет.

Молодец сейчас собрался, надел новый армяк, взял новую шапку и пошёл прямо на двор к купцу сватать за себя его дочь. Как увидала его купеческая дочь и узнала, что это подлинно тот самый, у которого хуй по колена, не стала и разговаривать, начала просить у отца, матери их родительского навеки нерушимого благословения.

Легла она спать с мужем первую ночь и видит, что у него хуишка так себе, меньше перста.

— Ах ты, подлец! — закричала на него. — Ты хвастался, что у тебя хуй по колена; где же ты его дел?

— Ах, жена-сударыня! Ведь ты знаешь, что я холостым был очень беден; как стал собираться играть свадьбу — денег у меня не было, не на что было подняться, я и отдал свой хуй под заклад.

— А за сколько ты его заложил?

— Не за много, всего за пятьдесят рублей. 

— Ну, хорошо же; завтра пойду я к матушке, выпрошу денег, и ты непременно выкупи свой хуй, а не выкупишь — и домой не ходи!

Дождалась утра и сейчас побежала к матери и говорит:

— Сделай милость, матушка, дай мне пятьдесят рублей, оченно нужно!

— Да скажи, на что нужно-то?

— А вот, матушка, для чего: у моего мужа был хуй по колена, да как стали мы играть свадьбу, ему, бедному, не на что было подняться, он и заложил его за пятьдесят рублей. Теперича у моего мужа хуишка так себе, меньше перста, так непременно надо выкупить его старый хуй!

Мать, видя такую нужду, вынула пятьдесят рублей и отдала дочери. Та прибегает домой, отдает мужу деньги и говорит:

— Ну, ты теперича беги как можно скорее, выкупи свой старый хуй; пускай чужие люди им не пользуются!

Взял молодец деньги и пошел с очей долой; идет и думает: «Куда мне теперича деваться? Где такого хуя жене достать? Пойду куда глаза глядят». Шёл он близко ли, далеко ли, скоро ли, коротко ли и повстречал старуху.

— Здравствуй, бабушка!

— Здравствуй, добрый человек! Куда путь держишь?

— Ах, бабушка! Коли бы ты знала, ведала мое горе, куда я иду!

— Скажи, голубчик, твое горе, может, я твоему горю и пособлю.

— Сказать-то стыдно!

— Небось, не стыдись, а говори смело!

— А вот, бабушка, похвастался я, что у меня хуй по колена, услыхала эти речи купеческая дочь и вышла за меня замуж, да как ночевала со мной первую ночку и увидала, что хуишка мой так себе, менее перста, она заартачилась, стала спрашивать: «Куда девал большой хуй?» А я сказал ей, что заложил, дескать, за пятьдесят рублей. Вот она дала мне эти деньги и сказала, чтоб непременно его выкупил; а коли не выкуплю — чтоб и домой не показывался. Не знаю, что моей головушке и делать-то!

Старуха говорит:

— Отдай мне свои деньги, я пособлю твоему горю!

Он сейчас вынул и отдал ей все пятьдесят рублей; а старуха дала ему кольцо.

— На,— говорит,— возьми это кольцо, надевай только на один ноготок.

Парень взял кольцо и надел; как надел на ноготок — хуй у него сразу сделался на локоток.

— Ну что,— спросила старуха, — будет твой хуй по колена?

— Да, бабушка, еще хватил пониже колена.

— Ну-ка, голубчик! Надень кольцо на целый перст.

Он надвинул кольцо на целый перст — у него хуй вытянулся на семь верст.

— Эх, бабушка, куда ж я его дену? Вить мне с ним беда будет!

А старуха:

— Надвинь кольцо опять на ноготок — будет с локоток.
Теперича с тебя довольно! Смотри ж, всегда надевай кольцо только на один ноготок.

Он поблагодарил старуху и пошёл назад домой, идёт и радуется, что не с пустыми руками явится к жене. Шёл-шёл, и захотелось ему поесть; своротил он в сторону и сел неподалеку от дороги около репейника, вынул из котомки сухариков, размочил в воде и закусил. Захотелось отдохнуть ему: он тут же лег вверх брюхом и любуется кольцом: надвинул на ноготь — хуй поднялся вверх на локоть, надвинул на целый перст — хуй поднялся вверх на семь верст; снял кольцо— и хуишка стал маленький по-прежнему да по-старому. Смотрел-смотрел на кольцо, да так и уснул, а кольцо позабыл спрятать, осталось оно у него на груди. Проезжал мимо в коляске один барин с женою и увидел: спит неподалечку мужик, а на груди у него светится кольцо, как жар горит на солнце. Остановил барин лошадей и говорил лакею:

— Поди к этому мужику, возьми кольцо и принеси ко мне. 

Лакей сейчас побежал и принес кольцо к барину. Вот они поехали дальше, а барин любуется колечком.

— Посмотри, душенька,— говорит своей жене,— какое славное кольцо; дай-ка я надену его.

И сразу надвинул на целый перст — у него хуй вытянулся, спихнул кучера с козёл и прямо потрафил кобыле под хвост; кобылу пихает, да коляску вперёд подвигает. Видит барыня, что беда, крепко перепугалась и кричит громким голосом на лакея:

— Беги скорей назад к мужику, тащи его сюда!

Лакей бросился к мужику, разбудил его и говорит:

— Иди, мужичок, скорее к барину!

А мужик кольцо ищет:

— Мать твою так! Ты кольцо взял?

— Не ищи,— говорит лакей,— иди к барину, кольцо у него; оно, брат, много хлопот нам наделало.

Мужик побежал к коляске. Барин просит его:

— Прости меня! Пособи моему горю!

— А что дашь, барин?

— Вот тебе сто рублей!

— Давай двести, так пособлю!

Барин вынул двести рублей; мужик взял деньги, да и стащил у барина с руки кольцо — хуя того как не бывало; остался у барина его старый хуишка&lt;ref&gt;Вариант: Мужик устал дорогою, лёг в стороне и заснул, а кольцо позабыл снять с пальца; вот кольцо и сдвинулось с ноготка на палец — хуй и протянулся на семь вёрст, лежит через дорогу, словоно дубовая колода. Вдруг скачет во весь дух на тройке добрых лошадей молодой барин, наскакал на хуй — кряк — ось пополам! Что за диво такое? Пошли по хую и добрались до мужика. Раэбудил его барин:{{абзац}}— Отчего, скажи, у тебя хуй такой большой?{{абзац}}Мужик рассказал.{{абзац}}— Продай мне кольцо?{{абзац}}— Купи.{{абзац}}— Что стоит?{{абзац}}— Сто рублей.{{абзац}}Барин заплатил и поехал. Дорогой надел кольцо на весь палец и не знает, что делать с хуем; не рад и кольцу. Опять к мужику:{{абзац}}— Сделай по-старому.{{абзац}}А тот взял ещё сто рублей и снял кольцо с руки барина.&lt;/ref&gt;. Барин уехал, а мужик пошёл со своим кольцом домой.
Увидала его жена в окошечко, выбежала навстречу.

— Ну что,— спрашивает,— выкупил?

— Выкупил.

— Ну, покажь!

— Ступай в избу, не на дворе ж тебе показывать!

Вошли в избу; жена только и твердит: покажь да покажь! Он надвинул кольцо на ноготь — стал хуй у него с локоть; вынимает из порток и говорит:

— Смотри, жена!

Она зачала его целовать:

— Вот, муженёк! Пущай лучше эдакое добро при нас будет, чем в чужих людях. Давай-ка поскорей пообедаем, ляжем да попробуем!

Сейчас наставила на стол разных кушаньев и напитков, поит да кормит его. Пообедали и пошли отдыхать. Как пробрал он жену своим хуем, так она целых три дня под подол себе засматривала: всё ей мерещится, что промеж ног торчит! Пошла она к матери в гости, а муж тем времечком вышел в сад и лёг под яблоней.

— Что же, — спрашивает мать у дочери,— выкупили хуй-то?

— Выкупили, матушка!

Вот купчиха только о том и думает, как бы ухитриться сбегать к зятю, покудова дочь здесь, да попробовать его большого хуя. Дочь-то заговорилась, а тёща и удрала к зятю; прибежала в сад, смотрит: зять спит себе, кольцо у него надето на ноготок — хуй стоит с локоток . «Дай-ка я теперича залезу к нему на хуй», — думает теща, взлезла и давай на хую покачиваться. Вот на ту беду надвинулось как-то кольцо у сонного зятя на целый перст — и потащил хуй тёщу вверх на семь верст. Дочь видит, что мать куда-то ушла, догадалась и бросилась домой: в избу — нет никого; она в сад — смотрит: муж спит, его хуй высоко торчит, а наверху чуть-чуть видно тещу; как ветром поддаст — она так и завертится на хую, словно на рожне. Что делать? Как матушку с хуя снять? Набежало на то место народу видимо-невидимо, стали ухитряться да раздумывать.

Одни говорят: 

— Больше нечего делать, как взять топор да хуй подрубить.

А другие говорят:

— Нет, это не годится! За что две души погубить: как срубим хуй — ведь баба на землю упадет — убьётся. Лучше миром помолиться, авось каким чудом старуха с хуя свалится!

На ту пору проснулся зять, увидал, что у него кольцо надето на весь перст, а хуй торчит к небу на семь вёрст и крепко прижал его самого к земле, так что и повернуться на другой бок нельзя! Начал потихоньку кольцо с пальца сдвигать, стал у него хуй убывать; сдвинул на ноготь — стал хуй с локоть, и видит зять, что на хую торчит теща.

— Ты, матушка, как сюда попала?

— Прости, зятюшка, больше не стану!&lt;ref&gt;Вариант: Зять лёг спать в избе, хуй у него стоял  на локоть; тёща в зарод вошла, влезла на хуй к нему и ну покачивать; кольцо сдвинулось, хуй поднялся выше и выше, проломил потолок, пробил крышу и высунулся с тёщею поверх трубы&lt;/ref&gt;
== ''б)'' ==
Жил-был портной, у него было такое волшебное кольцо: как наденешь на палец, так хуй и вырастет. Случилось ему работать у одной барыни, а он был такой весельчак да шутник: когда спать ложился, никогда своего хуя не закрывал. Вот это барыня увидала, что у него хуй оченно велик, позадорилась на эдакую сбрую и позвала к себе&lt;ref&gt;Жил-был Иван бедный,  у него хуй медный, плешь полуженная. Нанялся у купца в работники; стал один раз мочиться.; увидела купеческая дочь, что у него хуй велик, и пошла за него замуж. У Ивана было волшебное кольцо (далее следует история с тёщею)&lt;/ref&gt;.

— Послушай, — говорит, — согласись сделать со мной грех, ну хоть один раз.

— Отчего не так, барыня! Только с уговором: чур не пердеть! А если уперднёшься, то с тебя триста рублей!

— Хорошо, — сказала барыня.

Легли они, вот барыня всячески старается, чтобы как можно под портным не усраться, и приказала своей горничной девке приготовить большую луковицу и заткнуть ей жопу и 
покрепче придерживать обеими руками. Воткнула барыне в жопу луковицу и стала придерживать; а портной как взобрался на неё, как напёр—куда к ебёной матери и луковица вылетела, да прямо в горничную, так её до смерти и убила!

Пропало у барыни триста рублей, взял портной деньги и пошёл домой. Шёл, шёл, долго ли коротко ли, и лёг в поле отдохнуть, надел на палец своё кольцо — у него хуй и протянулся на целую версту, лежал-лежал, да так и заснул. Откудова ни возьмись семь волков, стали хуй глодать, одной плеши не съели — и то сыты наелись. Проснулся портной — будто мухи кляп покусали. Снял с руки кольцо, спрятал в карман и пошёл в путь-дорогу. Шёл-шёл и зашёл ночевать к одному мужику, а у того мужика была жена молодая, до больших хуёв великая охотница. Лёг портной на дворе и выставил хуй наружу. Увидала мужикова  жена: как ухитриться? Подошла, заворотила подол и наставила чужой хуй в свою пизду. Портной видит — дело ладно, стал потихоньку кольцо на палец одевать — стал у него хуй больше да  больше вырастать, поднял её вверх на целую версту. Пришлось бабе не до ебли, уцепилась за хуй обеими руками. Увидали добрые люди, соседи и знакомые, что баба на хую торчит. 

— Давай молебен служить, обое целы будут!

Стал портной помаленьку снимать с руки кольцо, хуй понизился, баба свалилася.

— Ну, ненаёбная пизда! Смерть бы твоя была, коли б хуй-то подрубили.

== Примечания ==
{{Примечания}}


[[Категория:Русские заветные сказки (Афанасьев)| Волшебное кольцо]]</text>
      <sha1>lnpdschziw4hbgci4ucjkoswn0z7kre</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЕЭБЕ/Фейгельсберг, Лео</title>
    <ns>0</ns>
    <id>188899</id>
    <revision>
      <id>5727702</id>
      <parentid>4058211</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T02:54:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <origin>5727702</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1079" sha1="of7dxo8j2ix974u6rnz3k2dlxijq5fo" xml:space="preserve">{{ЕЭБЕ
| КАЧЕСТВО = 2
}}

'''Фейгельсберг, Лео ''' (Veigelsberg, Leo) — венгерский публицист; род. в 1846 г. В 1867 г. Ф. вступил в редакцию «Neuer Freier Lloyd», а в 1872 году стал главным редактором «Pester Lloyd». Передовицы Ф. привлекали всеобщее внимание; Франц-Иосиф пожаловал ему орден Железной Короны (1904). — Гюго Ф. — сын предыдущего; род. в Будапеште в 1869 г. — один из выдающихся молодых писателей, составивший себе имя литературными произведениями и трудами по социологии, Ф. пишет под различными псевдонимами: «Diхi», «Pato Pál», «Tar Lörincz» и «Ignotus». — Ср.: Pallas Lex. [{{JE|14658|J. E., XII, 405—406}}].
{{ЕЭБЕ/Подпись|6.}}

[[Категория:ЕЭБЕ:Персоналии]]</text>
      <sha1>of7dxo8j2ix974u6rnz3k2dlxijq5fo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Военная гимнастика</title>
    <ns>0</ns>
    <id>200274</id>
    <revision>
      <id>5727750</id>
      <parentid>5105309</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:17:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727750</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="525" sha1="glh675pdyk2pxjgq7hacv2ahvys7q7w" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
|ВИКИПЕДИЯ=Гимнастика
|ВИКИСКЛАД=Category:Gymnastics
|ВИКИСЛОВАРЬ=гимнастика
|ВИКИЦИТАТНИК=Гимнастика
|МЭСБЕ=Гимнастика
|ВЭ=Военная гимнастика
|КАЧЕСТВО=4
}}

'''Военная гимнастика''' — см. [[ЭСБЕ/Гимнастика военная|Гимнастика]].

[[Категория:ЭСБЕ:Перенаправления]]
[[Категория:ЭСБЕ:Военное дело]]</text>
      <sha1>glh675pdyk2pxjgq7hacv2ahvys7q7w</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Военная игра</title>
    <ns>0</ns>
    <id>200276</id>
    <revision>
      <id>5727740</id>
      <parentid>1682391</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:49:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727740</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2293" sha1="tojmjkicvjae2wrt5s83knqn6q3my1d" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
|КАЧЕСТВО=2
|ВИКИПЕДИЯ=Военная игра
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ПОРТАЛ=
}}

'''Военная игра''' — один из способов военных упражнений на картах и планах, который как практическое занятие может входить в курсы тактики и стратегии. Тактическая В. игра производится на планах, малыми отрядами; стратегическая — на картах, отрядами значительными. Играющие делятся на две партии, сношения между коими происходят через отдельное лицо, называемое посредником. Для игры берется обстановка из какого-либо военного эпизода, что и составляет первоначальное задание. Обе стороны согласно с заданием располагают свои войска на планах или картах особыми шашками и делают распоряжения для действий. Сообразно с этими распоряжениями посредник передвигает войска через известные промежутки времени, называемые ходами. Ходы назначаются посредником большие или меньшие по времени в зависимости от удаления сторон и степени подробности, с какой приходится разыграть столкновение. В зависимости от условий, при которых это столкновение происходит, посредник решает, кому отступить, для чего иногда прибегает к игральной кости. Решения посредника принимаются играющими без возражений.

[[Категория:ЭСБЕ:Военное дело]]</text>
      <sha1>tojmjkicvjae2wrt5s83knqn6q3my1d</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Военная игра</title>
    <ns>0</ns>
    <id>255520</id>
    <revision>
      <id>5727741</id>
      <parentid>5441081</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:50:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727741</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="489" sha1="szyu80ojtrf89l16uyw9rg9zgqiegxy" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
| ВИКИПЕДИЯ = Военная игра
| ПРЕДЫДУЩИЙ = Военная Граница
| СЛЕДУЮЩИЙ = Военная история
| СПИСОК = 22
| КАЧЕСТВО = 3
| ЭСБЕ = 
}}

'''Военная игра,''' способ военных упражнений, на картах и планах, для наглядного изучения тактических вопросов.

[[Категория:МЭСБЕ:Военное дело]]</text>
      <sha1>szyu80ojtrf89l16uyw9rg9zgqiegxy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Библиограф № 1 (1884, 1885)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>309681</id>
    <revision>
      <id>5727576</id>
      <parentid>5704631</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T12:08:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Fuxx</username>
        <id>1743</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>воспрещениии=&gt;воспрещении</comment>
      <origin>5727576</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="71522" sha1="cmvurspi5jgiz1lyxyn4xjewwzilcpw" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Михайлович Лисовский
| НАЗВАНИЕ              = Библиограф № 1 (1884, 1885)
| ЧАСТЬ                 =
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Вестник литературы, науки и искусства
| ИЗЦИКЛА               =
| ИЗСБОРНИКА            =
| СОДЕРЖАНИЕ            =
| ДАТАСОЗДАНИЯ          =
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1885
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         =
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     =
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА =
| ПЕРЕВОДЧИК            =
| ИСТОЧНИК              = {{Источник|Библиограф. Вестник литературы, науки и искусства. 01 (1884, 1885).pdf}}
| ДРУГОЕ                =
| ЛИЦЕНЗИЯ = PD-RusEmpire
| ВИКИПЕДИЯ             =
| ИЗОБРАЖЕНИЕ           =
| ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ   =
| ПРЕДЫДУЩИЙ            =
| СЛЕДУЮЩИЙ             =
| КАЧЕСТВО              = 3
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       =
}}

== Содержание ==
&lt;table border=0 align=center width=&quot;80%&quot;&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;'''1884 г.'''&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|{{P|3}}[[Библиограф №1 (1884, 1885)/Библиография и библиографическое общество/ДО|Библиография и библиографическое общество]], статья Н. Лисовского.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|[[Библиограф №1 (1884, 1885)/О сочинениях Юрьевецкого протопопа Аввакуума Петрова/ДО|О сочинениях Юрьевецкого протопопа Аввакуума Петрова]], статья В. Карпова.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|[[Библиограф №1 (1884, 1885)/Летопись русского театра, Носова|Летопись русского театра, Носова.]]}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Статистика периодических изданий в России.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|О псевдонимах и анонимах в русской литературе.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Разные заметки.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Библиографическая летопись.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Объявлениия.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;/table&gt;

&amp;nbsp;

&lt;table border=0 align=center width=&quot;80%&quot;&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;{{P|47}}'''1885. Год первый.'''&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;'''Первое полугодие: №№ 1—6.'''&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;'''Отдел I.'''&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;От редакции.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Письма Г. Р. Державина к А. С. Хвостову и к И. Ф. Соломке ''Н. Г-ти''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Новые материалы для истории русской духовной литературы. ''Дим. Языков''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Один из сотрудников французского журнала «Mercure de Russie». ''Н. Губерти''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Материалы для биографии французского кругосветного путешественника Ж. Б. Тавернье (По русским архивным источникам 1677—1679 гг. ''И. Токмаков''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|О басне: «Обед у медведя». ''Вл. Межов''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Общее собрание г-д членов тамбовской губ. ученой архивной комиссии. Корреспонденция из Тамбова. ''Н''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Материалы для жизнеописаний русских музыкальных деятелей (Курьезная корреспонденция А. Н. Серовым и Ю. К. Арнольдом. ''К. Гиллер''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Две библиографические заметки. Граф Милорадович''''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Записки о розыске и суде над царевичем Алексеем Петровичем изданные на французском языке. Библиографическая заметка. ''Н. Губерти''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Материалы для истории русской и иностранной библиографии в связи с книжной торговлей. ''И. Токмаков''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Еще заметка о Российском Меркурие. ''Д. Кобеко''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Две библиографические редкости. ''Яков Березин-Ширяев''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;1) Манифест Петра Великого об отрешения от престолонаследия царевича Алексея и 2) Объявление розыскного дела и суда на царевича Алексея Петровича.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|«Парнаские Ведомости». Редкое периодическое издание прошлого столетия. ''Н. Л.''}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Библиографическая заметка о столетии первого русского детского журнала. —''я''—}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|{{P|48}}Библиографический листок (отзывы и рецензии).}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Библия и научные открытия на памятниках древнего Египта. А. Лопухин.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Всеобщая история литературы. Сост. А. Штерн. ''Н. С—н''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Выразительное чтение. Виктора Острогорского. ''.....р.....ъ''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Духовная Василия Никитича Татищева. ''К''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;История искусств с древнейших времен. П. П. Гнедич. —''я''—&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;История русской словесности. Сост. И. Порфирьев. Ч. 2-я, отд. 2-ой.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Музыкальный словарь. Сост. П. Перепельцын. ''Л. Баторин''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Народные музыкальные инструменты музея С.-Петербургской консерватории. Мих. Петухов. ''Б—н''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Несколько мыслей о греко-славянском характере деятельности св. Кирилла и Мефодия. Антон Будклович. ''К''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Обзор детской литературы. Сост. В. М. Гаршин и А. Я. Герд. Вып. 1. —''я''—.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Перечень печатных листов И. И. Шишкина. Сост. А. Е. Пальчиков.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Развитие философской мысли. М. Браш. Т.1, вып. 1. ''М. К.''&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Родная старина. Отечественная история в рассказах и картинах. Сост. В. Д. Сиповский. Т. III. ''В. К.''&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Речь о славянских первоучителях Кирилле и Мефодие. Антона Будиловича. ''К''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Вып. III. ''В. К.''&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Св. Кирилл и Мефодий и совершенный ими перевод св. Писания. Речь А. С. Архангельского ''К.''&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Указатель русской и иностранной литератур по вопросу о воздухоплавании. Сост. Л. Л. Л. ''Н. Л—ский''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Русская библиография морского дела за 1701—1882. ''В. И. Мехов''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Указатель русской литературы по математике, чистым и прикладным естественным наукам за 1883 год. Сост. В. К. Совинский под редакц. проф. Н. А. Бунге. ''Н. С.''&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Fiori della poesia russa, versione italiana di Sergio Zarudni. ''И. Л.''&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Юридическая библиография. Год 1-й. ''Н. С''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|О книгах для народа и школы.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Всеобщая история литературы. Сост. А. Штерн. ''Н. С—н''.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Беседы об отношении церкви к христианам. Я. К. Амфитеатров.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Богомольцы у святынь Киева. Народные чтения.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Житие святых Кирилла и Мефодия. Соч. Филарета, архиеп. черниговского.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Первая школьная книжка с букварем. Сост. свящ. Н. Пономарев.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Помощник и покровитель бысть мне во спасение.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Пособие регентам для обучения певчих церковному пению, а посещающим церковь Божию — на память. Н. А. Лебедев.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;„Ученье — свет“. Книга для чтения и хрестоматия к ней „Пчелка“. Сост. свящ. Н. Блинов.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|О книгах для народного чтения.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Что надо читать народу?}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Книги, доставленные в редакцию «Библиографа».}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Правительствнные распоряжения и официальные извещения.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Конкурсы на академические премии в 1885 году.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Конкурс на переложение древних церковных напевов для хора (от совета общества любителей церковного пения).}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Конкурс на составление истории г. Архангельска. В «Правительств. распор. и оффиц. извещ.»)}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Конкурс на сочинение «О Кирилле и Мефодие в связи с современной {{P|49}}им Византийской и Славянской историией». В «Правительствен. распоряжен. и официальн. извещен.»)}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Разные заметки.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Некрологи.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Авдеев, Алексей Александрович, академик архитектуры.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Бауэр, Василий Васильевич, профессор истории.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Брем, Альфред, естествоиспытатель.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Вагнер, Антоний Яковлевич, декоратор.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Гельмерсен, Григорий Петрович, горный инженер.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Глебов, И. Т., профессор.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Гоппе, Герман Димитриевич, издатель.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Гюго, Виктор, литератор.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Джогин, Павел Павлович, пейзажист.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Ерофеев, Василий Гаврилович, геолог.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Жемчужников, Владимир Михайлович, публицист.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Зейдлиц, Карл Карлович, доктор медицины, друг и биограф В. А. Жуковского.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Кавелин, Константин Димитриевич, публицист и профес. гражданского права.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Кистяковский, Александр Федорович, профессор уголовного права.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Костомаров, Николай Иванович, историк.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Курочкин, Николай Степанович, литератор.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Ломакин, Г. Е., учитель хорового пения.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Маркевич, Болеслав Михайлович, писатель.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Маттей, Фридрих, публицист.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Митюков, Калинник Андреевич, профессор римского права.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Никитина, рожденная Жандр, писательница.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Огородников, Павел Иванович, литератор.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Одынец, Антон Эдуард, польский писатель.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Пасхалов, Виктор Никандрович, композитор.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Раппопорт, Маврикий Якимович, журналист и музыкальный критик.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Соханская, Надежда Степановна (Кохановская), писательница.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Судковский, Руфин Гаврилович, художник-академик.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Северцев, Николай Алексеевич, натуралист-путешественник.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Уваров, Алексей Сергеевич, граф, археолог.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Эльслер, Фанни, танцовщица.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Яковлев, Владимир Димитриевич, литератор.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;&amp;nbsp;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;&lt;big&gt;'''Отдел II.'''&lt;/big&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ ЛЕТОПИСЬ.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Указатель новых изданий&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Новые книги на русском языке:&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;1. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/1|Богословие.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;2. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/2|Философия. Психология.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;3. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/3|Народное образование. Воспитание.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;4. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/4|Правоведение.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;5. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/5|Политические и социальные науки.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;6. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/6|История. Археология. Нумизматика.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;7. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/7|География. Этнография. Статистика.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;8. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/8|Военные и морские науки.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|{{P|50}}&lt;small&gt;9. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/9|Естественные науки.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;10. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/10|Медицина. Ветеринария.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;11. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/11|Математика. Механика. Астрономия. Бухгалтерия.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;12. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/12|Строительные и инженерные науки.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;13. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/13|Сельское и домашнее хозяйство. Лесоводство и скотоводство.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;14. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/14|Технология. Промышленность.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;15. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/15|Языкознание. Словесность. История литературы.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;16. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/16|Изящная словесность (Романы, театр).]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;17. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/17|Детские и народные издания.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;18. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/18|Изящные искусства. Чистописание. Стенография.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;19. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/19|Спорт. Охота. Игры. Смесь.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;20. [[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на русском языке/20|Справочные издания. Сборники.]]&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|[[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на французском языке|Новые книги на французском языке.]]}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|[[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Новые книги на немецком языке|Новые книги на немецком языке.]]}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|[[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Карты, учебные пособия и проч.|Карты, учебные пособия и проч.]]}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|[[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Музыкальные произведения|Музыкальные произведения.]]}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;

&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;''Примечание'': Общий алфавитный список новых изданий см. ниже на стр. XI—XIV.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Указатель статей в периодических изданиях.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Богословие.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Материалы для истории России.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Материалы для жизнеописаний.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Путешествия.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Этнография. Статистика.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Материалы для истории литературы. Филология.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Библиография. Литературное обозрение.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Разборы новых книг.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Искусство.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Периодические издания. (Сведения и распоряжения по делам печати)}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Правительственное распоряжение о прекращ. издания газеты «Светочь».}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Распоряжения Министра Внутренних Дел и Управляющего Министерством Внутренних Дел:.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;[[Библиограф № 1 (1884, 1885)/Распоряжение Министра Внутренних Дел о допущении розничной продаж «Газеты А. Гатцука»|О допущении розничной продажи нумеров «Газеты А. Гатцука»]], О воспрещении розничной продажи нумеров газеты «Эхо», О прекращении печатания частных объявлений в газете «Эхо», О приостановлении издания газеты «Современные Известия», О разрешении выпуска в свет газеты «Современные Известия», О предостережении (втором) журналу «Наблюдатель».&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Новые периодические издания. (Сведения и распоряжения по делам печати)}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На русском языке:'' Архангельские Епарх. Вед., Астраханский Листок Объявлений, Брянский Вестник, Волжско-Донской листок, Вольский Листок Объявлений, Детская Помощь, Еженедельное Обозрение медицинской библиотеки, Еженедельные отчеты статистического отделения с.-петербургской городской управы, Жизнь, Костромские Епарх. Вед., Музыкальное Обозрение, Петербургские Отголоски, Русский Биржевой Вестник, Русский Вестник Страхования, Семейный Досуг, Сибирский Вестник, Скаковая Книжка (сборник), Собеседник, Сад и Огород, Собрание романов и повестей для юношества, Северный Вестник, Театр, Торговый Листок, Философский Трехмесячник, Хирургический Вестник, Хуторянин листок {{P|51}}для сельских хозяев, Шахматный Вестник, Школа математики чистой и прикладной, Экономист, Экономический Журнал.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На французском языке:'' Revue Commerciale.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На немецком языке:'' Friedensbote auf Berg und Wiesenseite der Wolga, Protocoll des St. Petersburger Polytechnischen Vereins.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На польском языке:'' Chwila (Минута), Fortuna, Gazeta losowan papierów publicznych, Zdrowie (Здоровье).&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На финском языке:'' Evankelinen kunkauslehti känsalle.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На древнееврейском языке:'' M???? (Маяк), Габокер-Ор (Утренняя Заря).&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Перемены, происшедшие в периодических изданиях. (Сведения и распоряжения по делам печати)}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На русском языке:'' Библиотека для Чтения, Владивосток, Военно-Санитарное Дело, Всемирная Иллюстрация, Вестник литературный, политический, научный, художественный, с афишами, Вестник Моды, Вестник объявлений, Вестник Садоводства, Плодоводства и Огородничества, Голос Москвы, Городской Листок (в Казани), Гражданин, Дневник Писателя, Дон, Дело, Детское чтение, Еженедельная Клиническая Газета, Еженедельное Обозрение, Записки Импер. Русск. Технич. Общества, Здоровье, Земледелие, Зодчий, Зубоврачебный Вестник, Игрушечка, Известия Собрания Инженер. Путей Сообщения, Иллюстрированный Вестник, Иллюстрированный Мир, Инженер (Киевский), Искусство, Казанский Биржевой Листок, Книжный Вестник, Листок Общества Тамбовских Сельских Хозяев, Листок Объявлений (в Казани), Листок Объявлений о потерях и находках, Листок сельскохозяйственных объявлений, Маленькая Газета, Медицинский Вестник, Международная Клиника, Модный Свет и Модный Магазин, Московская Летопись, Московский Дневник Зрелищ и Объявлений, Музыкальный и Театральный Вестник, Нева, Неделя Строителя, Нижегородская Почта, Николаевский Листок, Новое Время, Новый Руссий Базар, Новь, Обзор фондовых хлебных и товарных рынков внутренних и заграничных, Обзор хлебных и товарных рынков внутренних и заграничных, Одесский Вестник, Одесский Листок, Одесские Новости, Пастырь, Педагогический листок, Развлечение, Ребус, Россия, Русская Медицина, Русский Архив, Русский Спорт, С.-Петербургский Дневник Зрелищ и Объявлений, Сборник видов, памятников, типов России и копий с картин и портретов русской историии, Сборник распоряжений по Главному Управлению Почт и Телеграфов, Светочь, Свет, Севастопольский Справочный Листок, Семейный Досуг, Театр и Жизнь, Техник, Указатель Путешествий по России, Хирургический Вестник, Шут, Южанин, Южная Россия, Ялтинский Справочный Листок.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На французском языке:'' Les loisirs de la famille.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На немецком языке:'' Die Heimath, Feurwehr-Nachrichten, Odessaer Zeitung, Rigaer Tageblatt, Rigasche Börsen- und Handelszeitung, Russische Revue, Rigasche Zeitung.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На английском языке:'' Our Children (наши дети).&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На польском языке:'' Chwila, Dziennick dla Wszystkich i Anonsowy, Dziennik Lódski, Fortuna, Gazeta Losowan papierów publicznych, Hodowca, Kaliszanin, Kronika Lekarska, Kronica Rolnicza, Ogloszenia handlowe, pszemyslowe i rolnicze, Prawda, Wiadomosci Farmaceutyczne.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На финском языке:'' Инкери.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На эстонском языке:'' Kundja, Sakala.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На грузинском языке:'' Мцкемси (Пастырь).&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Прекратившиеся периодические издания.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Список драматическим сочинениям на русском языке, рассмотренным драматическою цензурою и дозволенным к представлению.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Издания, рассмотренные Учеными и Учебными Комитетами различных ведомств.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Издания, рассмотренные Учебным Комитетом при св. Синоде.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Издания, рассмотренные Ученым Комитетом Министерства Народн. Просвещ.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Издания, рассмотренные Особым Отделом Учен. Комитета Минист. Народн. Просвещ.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Издания, рассмотренные Военно-Ученым Комитетом.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Объявления.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Продажа и покупка редких и подержанных книг.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|4em}}Желают продать&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|4em}}Желают купить&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;/table&gt;

&lt;table border=&quot;0&quot; align=&quot;center&quot;&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=&quot;center&quot;&gt;{{Sc|Алфавит объявлений}}:&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Готье, В. Г. (Москва, Кузнецкий Мост д. Тарлецкого).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Зуев, Н. И. (Карты Авганистана и Азиатской России).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Клочков, В. И. (Спб., Литейный просп. д. № 55).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Магазин „Нового Времени“ (Указатель книг и статей о сельской поземельной общине).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Неронов, В. Е. (в г. Стародубе, Черниговской губ.).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Панафидин, А. Я. (Спб., Б. Итальянская улица д. № 8).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Позняков, Н. И. (Две новые книги для детей).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Редакции журналов и газет:&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Варшавский Дневник“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Воскресные Беседы“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Вестник литературный, политический, научный, художественный, с афишами“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Еженедельное Обозрение“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Женское Образование“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Записки Учителя“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Известия Спб. Славянского Благотворит. Общества“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Московские Церковные Ведомости“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Новороссийский Телеграф“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Ребус“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Русский Курьер“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Русский Спорт“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Сибирский Вестник“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Странник“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Христианское Чтение“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Церковный Вестник“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Чтения в Обществе Любителей Духовного Просвещения“&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Книги покупают&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;/table&gt;

&lt;table border=0 align=center width=&quot;80%&quot;&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{razr|Приложение}}: Библиографический указатель книг и статей о славянских первоучителях св. Кирилле и Мефодие.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;/table&gt;

&amp;nbsp;

{{P|383}}
&lt;table border=0 align=center width=&quot;80%&quot;&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;'''Второе полугодие: №№ 7—12.'''&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;'''Отдел I.'''&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;От редакции.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Материалы для истории русской и иностранной библиографии, в связи с книжной торговлей. (Окончание). ''И. Токмаков''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Грамата Гавриила, архиепископа вологодского, белозерского Кириллова монастыря, архимандриту Сергию, келарю, монаху Филарету с братиею. ''Н. Губерти''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Пробел в нашей педагогической практике. —''я''—.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Новый вид литературного плагиата. —''я''—.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Андрей Тимофеевич Болотов, как критик и рецензент литературных произведений. ''Н. Губерти''.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Величайшие в мире библиотеки.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Школьные библиотеки.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Неизданное письмо А. Н. Серова. ''К. Галер''.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Отрадное явление в прессе. ''Н. Позняков''.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Библиографический Листок (отзывы и рецензии).&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Аквариум любителя. Н. Ф. Золотицкий.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Акробаты благотворительности. Повесть. Д. В. Григорович. ''Z. C.''}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Гутаперчивый мальчик. — Карьерист. — Алексей Чемезов. Д. В. Григорович. ''Z. C.''}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;XXV лет (1859—1884). Литературный сборник, изд. обществом для вспомоществования нуждающимся литераторам и ученым. ''Z. C.''}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Детская историческая библиотека. Сост. С. Ларин. —''я''—.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Детский праздник. Рассказы и стихотворения. Н. И. Позняков. ''Е. И—ская''.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Задушевные рассказы. Сост. П. П. Засодимский. —''я''—.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Искры Божьи. Биографич. очерки. А. Островинская. —''я''—.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Историко-критический комментарий к сочинениям Ф. М. Достоевского. Сост. В. Зелинский. —''я''—.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Исторические рассказы и анекдоты (из жизни русских государей и замечательных людей XVIII и XIX столетий). —''я''—.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Как водить пчел. А. М. Бутлеров.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Новейшая поэзия, как образовательное средство для крестьян. Н. Ф. Сумцов. —''я''—.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|{{P|384}}&lt;small&gt;О смутном времени на Руси. И. И. Петров. —''я''—.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Премудрость и благость Божия в судьбах мира и человека. (О конечных причинах). Ф. А. Голубинский.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Путешествие Их Императорских Величеств по Франции в 1885 г.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Рассказы из русской истории XVIII века (По архивн. документам). Александр Барсуков. ''Z. C.''}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Русские писатели для школ. Пособие для средн. учебн. завед. Вып. I. В. А. Жуковский, его жизнь и сочинения. Сост. В. А. Икорников. Вып. II. И. С. Тургенев, его жизнь и сочинения. Сост. И. И. Крамп.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Сборник письменных упражнений в родном языке. Сост. Л. Пешехонова. —''я''—.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Свод мнений Белинского о детской литературе. Сост. И. Феоктистов. —''я''—.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Священник. Приготовление к священству и жизнь священника. В. Певницкий.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Сказания русского народа, собранные И. П. Сахаровым. —''я''—.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Систематический алфавитный указатель русских технических книг и брошюр, вышедших в России в 1884 г. Сост. М. Р. Бройдо.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Систематический указатель технических статей, помещенных в 28 русских журналах за 1884 г. Сост. М. Р. Бройдо.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Систематический указатель статей, помещенных в нижепоименованных периодич. изданиях с 1830 по 1884 г. Сост. фл.-адъют. полковник Попов. ''Серг. Зар.''}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Справочная книжка по воздухоплаванию. Сост. Л. Л. Л—о. ''Н. Л.''}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Судьбы государственного языка в Прибалтийском крае. М. Куплетский.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;С русскими паломниками на Св. Земле весною 1884 г. А. В. Елисеев. ''К''.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Типы духовенства в русской художественной литературе за последнее 12-летие. А. Попов. ''К''.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Указатель ко всем периодическим изданиям общества истории и древностей российских при Императорском Московском Университете за 68 лет (1815—1883 гг.). —''я''—}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Эпизодический курс отечественной истории. Г. Преображенский. ''К''.}}&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Труды г. Пуцыковича в области детской учебной и народной литературы.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Об изданиях для церковно-приходских школ. ''К''.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Несколько достойных внимания книжек для народного чтения.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;О первом присуждении премий Макария, митрополита московского.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Книги, доставленные в редакцию «Библиографа».&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Разные заметки.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Из воспоминаний о К. Д. Кавелине (к материалам для биографии). —''я''—&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Некрологи.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Богров, Григорий Исаакович, писатель. — Виталий, епископ. — Львов, Федор Николаевич. — Мейснер, Альфред, писатель. — Родиславский, Владимир Иванович.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Покойные русские писатели и писательницы, 1885 г. ''Дим. Языков''.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Де-Пуле, Михаил Федорович, писатель.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Захаров, Иван Ильич, ориенталист.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Колбасин, Елисей Яковлевич, литератор.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Кукольников, Павел Васильевич, профессор.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Лодыгин, Николай Дмитриевич.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Никольский, Александр Григорьевич, священник.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|{{P|385}}&lt;small&gt;Новосильцева, Екатерина Владимировна, писательница.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Орлов, Василий Иванович, статистик.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Самарин, Иван Васильевич, артист.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;Чистяков, Михаил Борисович, педагог-писатель.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;/table&gt;

&amp;nbsp;

&lt;table border=0 align=center width=&quot;80%&quot;&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;&lt;big&gt;'''ОТДЕЛ II.'''&lt;/big&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=center&gt;БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ ЛЕТОПИСЬ.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Указатель новых изданий.&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;Новые книги на русском языке:&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;1. Богословие.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;2. Философия. Психология.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;3. Народное образование. Воспитание.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;4. Правоведение.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;5. Политические и социальные науки.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;6. История. Археология. Нумизматика.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;7. География. Этнография. Статистика.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;8. Военные и морские науки.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;9. Естественные науки.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;10. Медицина. Ветеринария.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;11. Математика. Механика. Астрономия. Бухгалтерия.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;12. Строительные и инженерные науки.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;13. Сельское и домашнее хозяйство. Лесоводство и скотоводство.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;14. Технология. Промышленность.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;15. Языкознание. Словесность. История литературы.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;16. Изящная словесность (Романы, театр).&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;17. Детские и народные издания.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;18. Изящные искусства. Чистописание. Стенография.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;19. Спорт. Охота. Игры. Смесь.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;20. Справочные издания. Сборники.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Новые книги на французском языке.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Новые книги на немецком языке.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Карты, учебные пособия и проч.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{выступ|&lt;small&gt;''Примечание'': Общий алфавитный список новых изданий см. ниже на стр. XI.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Указатель статей в периодических изданиях.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Богословие.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Материалы для истории России.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Материалы для жизнеописаний.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Путешествия.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Этнография. Статистика.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Материалы для истории литературы. Литературное обозрение. Филология. Библиография.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Разборы новых книг.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|8em}}{{выступ|&lt;small&gt;Искусство.&lt;/small&gt;}}&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Периодические издания. (Сведения и распоряжения по делам печати)}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|{{P|386}}Правительственное распоряжение о прекращ. издания газеты «Дроэба» и газеты «Здоровье».}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Распоряжения Министра Внутренних Дел и Управляющего Министерством Внутренних Дел:}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;О предостережении (втором) журналу „Восход“ и издаваемой при нём в виде приложения „Недельной Хронике Восхода“, О предостережении (третьем) газете „Восточное Обозрение“ с приост. на 2 нед., О воспрещении розничной продажи нумеров газеты „Новости и Биржевая Газета“, О допущении вновь розничной продажи нумеров газеты „Новости“, О воспрещении розничной продажи нумеров газеты „Новости“, О воспрещении розничной продажи нумеров газеты „Жизнь“ и прекращении печатания в ней частных объявлений, О предостережении (первом) газете „Гражданин“, О воспрещении розничной продажи нумеров газеты „Минута“, О предостережении (первом) газете „Русь“&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Новые периодические издания.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На русском языке:'' Беседа, Ведомости Рижской Городской Полиции, Вестник тиражей погашения всех обращающихся на русских биржах процентных бумаг, Ежегодник Спб. Лесного Института, Екатеринославский Листок Объявлений, Журнал для детей, Записки Одесского отделения Императорского Русского Технического Общества, Известия Иркутской Городской Думы, Лесное Дело, Объявления киевских торговых и промышленных фирм, Писчая бумага и её потребление, Ремесленная Газета, Романист, Русский Паломник, Сельский Хозяин, Сотрудник Народа, Справочный Листок, Степь, Тарифы и Фрахты.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На немецком языке:'' Land und forst wirtschaftliche Zeitung (Газета сельского хозяйства и лесоводства).&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На эстонском языке:'' Laulu ja mängu leht (Листок музыки и пения).&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На армянском языке:'' Мшак (Работник).&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На древнееврейском языке:'' Га-?ом (День).&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Перемены, происшедшие в периодических изданиях.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На русском языке:'' Библиограф, Биржевые Ведомости, Ветеринарное Дело, Волжский Вестник, Восточное Обозрение, Всеобщая Газета, Вестник Моды, Вестник Объявлений, Ведомости Рижской Городской Полиции, Голос Москвы, Доктор, Детская Иллюстрация, Еженедельное Обозрение, Екатеринбургская Неделя, Живописное Обозрение, Журнал Русского Физико-Химического Общества, Журнал Спорта, Задушевное Слово, Записки Импер. Русск. Технич. Общества, Здоровье, Зубоврачебный Вестник, Игрушечка, Известия Славянск. Благотворит. Общества, Изящная Литература, Иллюстрированные романы всех народов, Казанский Биржевой Листок, Московский Листок, Нижегородская Почтк, Новости Ветеринарной Литературы, Новости Терапии, Одесский Вестник, Одесский Листок, Псковский Городской Листок, Развлечение, Россия, Русский Вестник Страхования, Саратовский Дневник, Торговый Листок, Хозяйственный Строитель, Художественный Журнал, Шут, Экономический Журнал, Ялтинский Справочный Листок.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На немецком языке:'' Nordische Rundschau, St.-Petersburger Medicinische Wochenschrift.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На польском языке:'' Przyjaciel zwierzat, Tygodnik Techniczny, Wedrowiec.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}{{P|387}}&lt;small&gt;''На латышском языке:'' Baltijas Semkopis, Latweeschu Awises, Tehwija.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На армянском языке:'' Мшак.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На древнееврейском языке:'' Гацефира.&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|2em}}{{indent|4}}&lt;small&gt;''На русском и татарском языке:'' Листок Объявлений, Переводчик (Терджиман).&lt;/small&gt;&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Список драматическим сочинениям на русском языке, рассмотренным драматическою цензурою и дозволенным к представлению.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Издания, рассмотренные Учеными и Учебными Комитетами различных ведомств:}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Издания, рассмотренные Учебным Комитетом при св. Синоде.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Издания, рассмотренные Ученым Комитетом Министерства Народного Просвещения.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Издания, рассмотренные Особым Отделом Учен. Комитета Минист. Народн. Просвещ.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Объявления.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|Продажа и покупка редких и подержанных книг.}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{Поле слева|4em}}Желают купить&lt;/div&gt;&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;/table&gt;

&amp;nbsp;

&lt;table border=&quot;0&quot; align=&quot;center&quot;&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td align=&quot;center&quot;&gt;{{Sc|Алфавит объявлений}}:&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Аристов, А. П. (Меры к ограничению распространения сифилиса и венерических болезней в городах).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Барец, С. М. (Коммерческая корреспонденция).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Бернард, М. (Невский пр. д. № 64).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Губерти, Н. (Материалы для русской библиографии).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Дрентельн, Н. С. (Начальный учебник химии).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Ефремов, П. А. (Его издания).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Зайцевский, И. М. (О продаже библиотеки).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Клочков, В. И. (Спб., Литейн. пр., д. № 55).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Позняков, Н. И. (Новая книга для детей).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Сиребицкий, А. И. (Крестьянское дело в царствование Императора Александра II).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Травкин. (О покупке книг).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Указатель ко всем периодич. изд. Общества Истории и Древностей Российск. при Московск. универс., за 68 лет.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;Редакции журналов и газет:.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Агбюр“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Библиотека исторических и уголовных романов“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Биржевые Ведомости“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Варшавский Дневник“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Ветеринарное Дело“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Воскресные Беседы“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Восточное Обозрение“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Вера и Разум“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Вестник Изящных Искусств“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Вестник Промышленности“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Вестник Финансов, Промышленности и Торговли“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Газета А. Гатцука“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Голос Москвы“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Дневник Писателя“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Душеполезное Чтение“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Детская Помощь“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Еженедельное Обозрение“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Еженедельное Обозрение Медицинской Библиотеки“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Женское Образование“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Журнал Гражданского и Уголовного Права“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Записки Императорск. Русского Технич. Общества“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Земледелие“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Известия Спб. Славянского Благотворит. Общества“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Иллюстрированный Мир“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Инженер“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Каспий“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Киевская Старина“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Медицинская Библиотека“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Московские Церковные Ведомости“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Нижегородский Биржевой Листок“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Новороссийский Телеграф“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Новости Дня“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Нувеллист“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Православное Обозрение“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Православный Собеседник“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Ребус“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Родина“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Родник“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Русская Библиотека“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Русская Мысль“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Русский Курьер“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Саратовский Дневник“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Сельский Хозяин“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Сибирский Вестник“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Страниик“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Судебная Газета“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Северный Вестник“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Техник“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Университетские Известия“ (Киев).&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Хирургический Вестник“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Художественный Журнал“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Церковный Вестник“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Церковно-Общественный Вестник“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Чтения в Общесте Любителей Духовного Просвещения“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Шут“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Южный Край“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;tr&gt;&lt;td&gt;{{выступ|&lt;small&gt;„Юридическое Обозрение“.&lt;/small&gt;}}&lt;/td&gt;&lt;/tr&gt;
&lt;/table&gt;

[[Категория:Библиограф № 1 (1884, 1885)]]</text>
      <sha1>cmvurspi5jgiz1lyxyn4xjewwzilcpw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Волшебное кольцо</title>
    <ns>0</ns>
    <id>380135</id>
    <revision>
      <id>5727636</id>
      <parentid>1203189</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T15:27:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>+</comment>
      <origin>5727636</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2253" sha1="f2rnp4uxnke3i544oe9pcy4xlxaom76" xml:space="preserve">{{Навигация
|Тема=Волшебное кольцо
|Викисклад=
|Викицитатник=
|Викисловарь=
|Википедия=Волшебное кольцо (сказка)
|Викивиды=
}}

'''Волшебное кольцо:'''
* [[Народные русские сказки (Афанасьев)/Волшебное кольцо|Волшебное кольцо]] — русская сказка из сборника сказок «[[Народные русские сказки (Афанасьев)|Народные русские сказки]]» в обработке [[Александр Николаевич Афанасьев|Александра Николаевича Афанасьева]]
* [[Русские заветные сказки (Афанасьев)/Волшебное кольцо|Волшебное кольцо]] —  русская сказка из сборника «[[Русские заветные сказки (Афанасьев)|Русские заветные сказки]]» в обработке [[Александр Николаевич Афанасьев|Александра Николаевича Афанасьева]]
* [[Сказки и легенды пушкинских мест (Чернышёв)/Волшебное кольцо|Волшебное кольцо]] — русская сказка из сборника сказок «[[Сказки и легенды пушкинских мест (Чернышёв)|Сказки и легенды пушкинских мест]]»
* [[Сказки и легенды пушкинских мест (Чернышёв)/Волшебное кольцо2|Волшебное кольцо 2]] — русская сказка из сборника сказок «[[Сказки и легенды пушкинских мест (Чернышёв)|Сказки и легенды пушкинских мест]]»
* {{2О|Волшебное кольцо (Коржинская)|Волшебное кольцо}} - сказка [[Автор:Ольга Михайловна Коржинская|Ольги Михайловны Коржинской]], ''1903''

== См. также ==
* [[Кольцо]]

{{неоднозначность}}</text>
      <sha1>f2rnp4uxnke3i544oe9pcy4xlxaom76</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/Администрация военная</title>
    <ns>0</ns>
    <id>404523</id>
    <revision>
      <id>5727744</id>
      <parentid>4593626</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:57:06Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727744</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14998" sha1="l6na4xzwzxi4gtmzfw3ol0jflmb6pj6" xml:space="preserve">{{ВЭ
|КАЧЕСТВО=2
|ВИКИСКЛАД = Военная администрация
}}

'''АДМИНИСТРАЦИЯ ВОЕННАЯ''' (administration, управление, заведование). Под воен. администрацией, как одной из частей общегосударств. администрации, разумеется деятельность государства, непосредственно направленная на осуществление одной из важнейших его задач — на создание, организацию и содержание войска. Этими своими признаками в. А. отличается от воен. законодательства и юстиции. Сущность законодательства заключается в установлении отвлеченных юридич. принципов; сущность юстиции — в поддержании и охране правовых норм в войсках. Но существование войска и выполнение им своего назначения не обеспечивается одними лишь законодательством и юстицией. Изданные законы прежде всего должны быть применены к жизни; но этого мало: необходимо еще поддержание в армии установленного в ней порядка, удовлетворение всех её материальн. потребностей, обеспечение и развитие её духовного благосостояния и т. д. Осуществление этих задач, путем регулируемой законом деятельности воен. органов, и составит то, что называется в. А. Вместе с тем в. А. отличается и от командной деятельности. Когда государство распределяет так или иначе армию на своей територии в целях более совершенной её мобилизации, когда оно назначает военачальников и бросает армию на врага для достижения конечной цели борьбы, то эта деятельность, заключающаяся в простом распоряжении армией, ни в каком случае не может быть названа администрацией; она составляет то, что называется воен. командованием и всецело находится в руках главы государства, осуществляющего эту функцию вполне свободно, вне всяких юридич. ограничений. Внешнее, формальное различие между верховной админист. деятельностью и верховным командованием в современных конституционных государствах выражается, глав. образ., в том, что акты верхов. воен.-админист. деятельности, как деятельности ответственной перед законом, контрассигнуются мннистром, тогда как акты, издаваемые в порядке верхов. командования от такого контрассигнования свободны. Администр. деятельность, будучи деятельностью подзаконной, т. е. подчиненной закону, в то же время, как деятельность исполнительная, по самому существу своему должна быть более свободной и гибкой и поэтому не может совершаться по заранее установленным шаблонам. Избрание тех или других путей и средств к наиболее совершенному достижению намеченных задач в соответствии с обстоятельствами времени, места и обстановки не подлежит законодательной регламентации; такая регламентация не всегда возможна и часто нецелесообразна. Поэтому в этой сфере воен. деятельности должно быть дано место свободному усмотрению в границах, очерченных законом. Затем, т. к. в. А. есть деятельность, подчиняющаяся исключительному господству и руководству главы государства, то последний осуществляет высшую военн. адм. власть без всякого сотрудничества с народным представительством. Эта власть выражается в свободе назначения всех военно-должностных лиц, в указании наилучших способов достижения поставленных администрации целей и т. д. В России, как и в других государствах, во главе в. А. стоит глава государства — Монарх, осуществляющий Свою волю в этой области путем издания в порядке верхов. упр-ия указов, повелений и приказов и действующий непосредственно или через воен. министра, который в своей деятельности и деятельности подчиненных ему органов является ответственным перед одним лишь Монархом (ст. 10, 11 Основ. зак.; ст. 8 и 25 I кн. С. В. П., изд. 3). Органы народн. представительства — государствен. совет и государствен. дума — до известной степени могут контролировать деятельность воен. управления, но лишь в том смысле, что этим учреждениям предоставляется право обращаться к воен. министру с запросами по поводу таких действий его и подчиненных ему лиц и учреждений, которые представляются незакономерными. Однако, при признании советом и думою объяснений министра по сделанному запросу неудовлетворительными, возникшее по запросу дело представляется на усмотрение Монарха и Им окончательно разрешается (ст. 44, 57—58 учрежд. госуд. сов.; ст. 33, 58—60 учрежд. госуд. думы). Наконец, в. А., как деятельность, направленная на удовлетворение потребностей армии, предполагает наличность специальных военных органов, состав и сфера деятельности которых определяется законом. Высшим воен.-админист. органом в России, руководящим всей деятельностью в. А. и направляющим ее, согласно указаниям Монарха, к осуществлению поставленных ей задач, является военный министр. Он действует в этой области через отделы военного министерства и другие подчиненные ему органы и направляет воен.-админист. деятельность к единству, путем объявления собственных его приказов по воен. вед. и утверждаемых им инструкций относительно порядка исполнения Высочайше утвержденных законоположений (ст. 8, 10, 18, 522—525, кн. I. СВП.). Что же касается непосредственной реализации воен.-адм. задач, то она возлагается на целый ряд учреждений и должн. лиц воен. вед-ва. Иногда в. А. очень близко соприкасается с гражданской, напр., по делам о комплектовании армии, об учете запасных; с другой стороны, внутри самой военной организации, она часто осуществляется органами командования, сливаясь с деятельностью строевой (ротные и полковые командиры и т. д.). В чистом своем виде в.-адм. деятельность осуществляется в России отделами воен. минис-ва и органами военно-окружного упр-ия. — Органы в. А., образуя особую систему, подразделяются по пространству своего действия на'' центральные'', действующие на всём пространстве госуд. територии, — к ним принадлежит воен. министерство;'' местные'', проявляющие свою деятельность в пределах определенного местного района, — к таким органам в России относятся органы воен.-окруж. упр-ия и некоторые другие; и'' войсковые'', действующие внутри войсковой организации (ротные, полковые командиры и др.). Центральные органы в. А., по общему правилу, сосредоточивают в себе лишь надзор за деятельностью подчиненной, направляя эту последнюю к непосредственному осуществлению задач управления и внося в нее необходимое единство. Строй в. А. может покоиться на начале централизационном или децентрализационном. Централизационная система заключается в том, что все существенные элементы в.-адм. власти и её функции сосредоточиваются исключительно в центр. органе (министерстве); местные органы, будучи лишены почти всякой инициативы и самостоятельности, обращаются при этом лишь в пассивных исполнителей предначертаний центральн. учреждения. Такая централизация в. А. господствует теперь во Франции и существовала у нас до введения воен.-окружн. упр-ия при Александре II. При децентрализации мы видим иное. Значительная доля самостоятельной власти переходит здесь из центра к местн. учреждениям. Эти последние, внося в управление элемент инициативы и применяясь к особым условиям и потребностям данной местности, делают упр-ие более жизненным и плодотворным. Но децентрализация может идти и в другом направлении, а именно путем разграничения центральн. деятельности на несколько самостоятельных частей, заведование которыми поручается равным по власти и независимым друг от друга органам, непосредственно подчиненным главе государства. Такая система лишена принципа необходимого единства. Она существует в настоящее время в Пруссии и существовала последние годы в России (1905—1909 г.). — Таково понятие в. А. в широком смысле этого слова; к этому понятию приурочиваются термины: военное управление (Militärverwaltung), administration Militaire, régime Militaire, Heervesen, Militärwesen, Verwaltung Des Heerwesens и т. п. Иногда понятию в. А. придается совершенно неправильно более узкое значение, когда под нею разумеется лишь та воен.-администр. деятельность, которая непосредственно направляется на удовлетворение хозяйственных, материальных потребностей войска (военное хозяйство). (''Тарасов, И.'' Краткий очерк науки администр. права, т. I, Ярославль, 1888 г. ''Ивановский, В.'' Учебник админист. права. Казань, 1907. ''Макшеев''. Военное хозяйство. Спб., 1904. ''Л. Штейн''. Учение о военном. быте, как часть науки о государстве. Спб., 1875. ''Добровольский, А.'' Основы организации централ. воен. управления. Спб., 1901. ''Laband''. Das Staatsrecht Des Deutschen Reiches, т. II, IV. Leipzig, 1901. ''Meyer, G''. Lehrbuch Des Deutschen Verwaltungsrechts, т. II. Leipzig, 1894. ''Schimd, F''. Das Heeresrecht Des Österreichisch-ungarischen Monarchie. Wien, 1903).

[[Категория:ВЭ:]]</text>
      <sha1>l6na4xzwzxi4gtmzfw3ol0jflmb6pj6</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727745</id>
      <parentid>5727744</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:57:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727745</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14998" sha1="md97cxhwuoytyzuqaskyptf9c2gesym" xml:space="preserve">{{ВЭ
|КАЧЕСТВО=2
|ВИКИПЕДИЯ = Военная администрация
}}

'''АДМИНИСТРАЦИЯ ВОЕННАЯ''' (administration, управление, заведование). Под воен. администрацией, как одной из частей общегосударств. администрации, разумеется деятельность государства, непосредственно направленная на осуществление одной из важнейших его задач — на создание, организацию и содержание войска. Этими своими признаками в. А. отличается от воен. законодательства и юстиции. Сущность законодательства заключается в установлении отвлеченных юридич. принципов; сущность юстиции — в поддержании и охране правовых норм в войсках. Но существование войска и выполнение им своего назначения не обеспечивается одними лишь законодательством и юстицией. Изданные законы прежде всего должны быть применены к жизни; но этого мало: необходимо еще поддержание в армии установленного в ней порядка, удовлетворение всех её материальн. потребностей, обеспечение и развитие её духовного благосостояния и т. д. Осуществление этих задач, путем регулируемой законом деятельности воен. органов, и составит то, что называется в. А. Вместе с тем в. А. отличается и от командной деятельности. Когда государство распределяет так или иначе армию на своей територии в целях более совершенной её мобилизации, когда оно назначает военачальников и бросает армию на врага для достижения конечной цели борьбы, то эта деятельность, заключающаяся в простом распоряжении армией, ни в каком случае не может быть названа администрацией; она составляет то, что называется воен. командованием и всецело находится в руках главы государства, осуществляющего эту функцию вполне свободно, вне всяких юридич. ограничений. Внешнее, формальное различие между верховной админист. деятельностью и верховным командованием в современных конституционных государствах выражается, глав. образ., в том, что акты верхов. воен.-админист. деятельности, как деятельности ответственной перед законом, контрассигнуются мннистром, тогда как акты, издаваемые в порядке верхов. командования от такого контрассигнования свободны. Администр. деятельность, будучи деятельностью подзаконной, т. е. подчиненной закону, в то же время, как деятельность исполнительная, по самому существу своему должна быть более свободной и гибкой и поэтому не может совершаться по заранее установленным шаблонам. Избрание тех или других путей и средств к наиболее совершенному достижению намеченных задач в соответствии с обстоятельствами времени, места и обстановки не подлежит законодательной регламентации; такая регламентация не всегда возможна и часто нецелесообразна. Поэтому в этой сфере воен. деятельности должно быть дано место свободному усмотрению в границах, очерченных законом. Затем, т. к. в. А. есть деятельность, подчиняющаяся исключительному господству и руководству главы государства, то последний осуществляет высшую военн. адм. власть без всякого сотрудничества с народным представительством. Эта власть выражается в свободе назначения всех военно-должностных лиц, в указании наилучших способов достижения поставленных администрации целей и т. д. В России, как и в других государствах, во главе в. А. стоит глава государства — Монарх, осуществляющий Свою волю в этой области путем издания в порядке верхов. упр-ия указов, повелений и приказов и действующий непосредственно или через воен. министра, который в своей деятельности и деятельности подчиненных ему органов является ответственным перед одним лишь Монархом (ст. 10, 11 Основ. зак.; ст. 8 и 25 I кн. С. В. П., изд. 3). Органы народн. представительства — государствен. совет и государствен. дума — до известной степени могут контролировать деятельность воен. управления, но лишь в том смысле, что этим учреждениям предоставляется право обращаться к воен. министру с запросами по поводу таких действий его и подчиненных ему лиц и учреждений, которые представляются незакономерными. Однако, при признании советом и думою объяснений министра по сделанному запросу неудовлетворительными, возникшее по запросу дело представляется на усмотрение Монарха и Им окончательно разрешается (ст. 44, 57—58 учрежд. госуд. сов.; ст. 33, 58—60 учрежд. госуд. думы). Наконец, в. А., как деятельность, направленная на удовлетворение потребностей армии, предполагает наличность специальных военных органов, состав и сфера деятельности которых определяется законом. Высшим воен.-админист. органом в России, руководящим всей деятельностью в. А. и направляющим ее, согласно указаниям Монарха, к осуществлению поставленных ей задач, является военный министр. Он действует в этой области через отделы военного министерства и другие подчиненные ему органы и направляет воен.-админист. деятельность к единству, путем объявления собственных его приказов по воен. вед. и утверждаемых им инструкций относительно порядка исполнения Высочайше утвержденных законоположений (ст. 8, 10, 18, 522—525, кн. I. СВП.). Что же касается непосредственной реализации воен.-адм. задач, то она возлагается на целый ряд учреждений и должн. лиц воен. вед-ва. Иногда в. А. очень близко соприкасается с гражданской, напр., по делам о комплектовании армии, об учете запасных; с другой стороны, внутри самой военной организации, она часто осуществляется органами командования, сливаясь с деятельностью строевой (ротные и полковые командиры и т. д.). В чистом своем виде в.-адм. деятельность осуществляется в России отделами воен. минис-ва и органами военно-окружного упр-ия. — Органы в. А., образуя особую систему, подразделяются по пространству своего действия на'' центральные'', действующие на всём пространстве госуд. територии, — к ним принадлежит воен. министерство;'' местные'', проявляющие свою деятельность в пределах определенного местного района, — к таким органам в России относятся органы воен.-окруж. упр-ия и некоторые другие; и'' войсковые'', действующие внутри войсковой организации (ротные, полковые командиры и др.). Центральные органы в. А., по общему правилу, сосредоточивают в себе лишь надзор за деятельностью подчиненной, направляя эту последнюю к непосредственному осуществлению задач управления и внося в нее необходимое единство. Строй в. А. может покоиться на начале централизационном или децентрализационном. Централизационная система заключается в том, что все существенные элементы в.-адм. власти и её функции сосредоточиваются исключительно в центр. органе (министерстве); местные органы, будучи лишены почти всякой инициативы и самостоятельности, обращаются при этом лишь в пассивных исполнителей предначертаний центральн. учреждения. Такая централизация в. А. господствует теперь во Франции и существовала у нас до введения воен.-окружн. упр-ия при Александре II. При децентрализации мы видим иное. Значительная доля самостоятельной власти переходит здесь из центра к местн. учреждениям. Эти последние, внося в управление элемент инициативы и применяясь к особым условиям и потребностям данной местности, делают упр-ие более жизненным и плодотворным. Но децентрализация может идти и в другом направлении, а именно путем разграничения центральн. деятельности на несколько самостоятельных частей, заведование которыми поручается равным по власти и независимым друг от друга органам, непосредственно подчиненным главе государства. Такая система лишена принципа необходимого единства. Она существует в настоящее время в Пруссии и существовала последние годы в России (1905—1909 г.). — Таково понятие в. А. в широком смысле этого слова; к этому понятию приурочиваются термины: военное управление (Militärverwaltung), administration Militaire, régime Militaire, Heervesen, Militärwesen, Verwaltung Des Heerwesens и т. п. Иногда понятию в. А. придается совершенно неправильно более узкое значение, когда под нею разумеется лишь та воен.-администр. деятельность, которая непосредственно направляется на удовлетворение хозяйственных, материальных потребностей войска (военное хозяйство). (''Тарасов, И.'' Краткий очерк науки администр. права, т. I, Ярославль, 1888 г. ''Ивановский, В.'' Учебник админист. права. Казань, 1907. ''Макшеев''. Военное хозяйство. Спб., 1904. ''Л. Штейн''. Учение о военном. быте, как часть науки о государстве. Спб., 1875. ''Добровольский, А.'' Основы организации централ. воен. управления. Спб., 1901. ''Laband''. Das Staatsrecht Des Deutschen Reiches, т. II, IV. Leipzig, 1901. ''Meyer, G''. Lehrbuch Des Deutschen Verwaltungsrechts, т. II. Leipzig, 1894. ''Schimd, F''. Das Heeresrecht Des Österreichisch-ungarischen Monarchie. Wien, 1903).

[[Категория:ВЭ:]]</text>
      <sha1>md97cxhwuoytyzuqaskyptf9c2gesym</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/Военная администрация</title>
    <ns>0</ns>
    <id>408981</id>
    <revision>
      <id>5727743</id>
      <parentid>4596810</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:56:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727743</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="307" sha1="1l1mi0j2ms0ljvzq4nn0qcxxl6kwlda" xml:space="preserve">{{ВЭ
|КАЧЕСТВО=3
|ВИКИПЕДИЯ = Военная администрация
}}

'''ВОЕННАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ.''' См. '''[[../Администрация военная|Администрация военная]].'''

[[Категория:ВЭ:Перенаправления]]</text>
      <sha1>1l1mi0j2ms0ljvzq4nn0qcxxl6kwlda</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/Военная археография</title>
    <ns>0</ns>
    <id>408982</id>
    <revision>
      <id>5727746</id>
      <parentid>4181305</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:58:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727746</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="27822" sha1="htjwrntv3ceeh7qiodwpe00lf17k8o2" xml:space="preserve">{{ВЭ
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИДАННЫЕ=
|ВИКИВЕРСИТЕТ=
|ВИКИГИД=
|ВИКИВИДЫ=
|БЭАН=
|БЭЮ=
|ВЭ=
|ЕЭБЕ=
|МЭСБЕ=
|НЭС=
|РБС=
|ТСД=
|ЭСБЕ=
|ADB=
|Британника=
|БСЭ1=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=
}}

'''ВОЕННАЯ АРХЕОГРАФИЯ,''' имеет предметом описание и издание письм. памятников воен. старины, преимущ-но архивн. первоисточников. Для воен. истории В. арх. имеет первенствующее значение, но сознание этого усвоено сравнительно недавно, и В. арх. прошла длинный путь развития, вполне разделяя судьбу, постигшую археографию общую. Начало рус. В. арх. относится к XVIII в. Первонач-но издание воен. актов сосредоточивалось исключ-но в общих истор. сборниках. Так, Н. И. Новиков в своей «Древней Российской Вивлиофике» напечатал ряд воен. документов, но, в виду младенческого состояния тогдашнего науч. знания, этими документами нужно пользоваться с большою осторожностью. Затем воен. первоисточниками в нек-рой степени д. быть считаемы печатные реляции о воен. действиях, помещавшиеся во 2-ой половине XVIII в. в столичных ведомостях, выпускавшихся потом отдел. изданиями. В XIX в., в последние его десятилетия, В. арх. знач-но двинулась, оконч-но обособившись от общей археографии. В наст. же время рассматриваемая отрасль воен. науки получила небывалое доселе развитие. Этому, между прочим, весьма способствовало поднятие науч. образования среди служеб. персонала в архивах, появились архивисты, прошедшие школу археол. институтов. При издании документов в.-истор. характера самый несовершенный способ — помещение их в периодич. изданиях. «Рус. Стар.», «Рус. Арх.» и др. журналы весьма часто печатали и печатают материалы по воен. старине: мемуары, дневники и письма воен. деятелей, а также документы официал. характера. Пользование помещаемыми в журналах последнего рода документами требует больш. осмотрительности, т. к. достоверность их остается на доброй совести лица, сообщившего документ, а проверка его с первоисточником часто затрудняется отсутствием точной ссылки на место его хранения. Кроме того, сообщаемые материалы часто не снабжаются какими-либо пояснениями. Так, напр., за посл. время (1909—10 гг.), без всякого комментария б. напечатаны очень важные записки гр. А. Ф. Ланжерона. Во всяком случае, опубликование таких крупных материалов, как записки Манштейна, писем кн. М. И. Голенищева-Кутузова, Дохтурова и др. составляет большую заслугу издателей рус. истор. журналов М. И. Семевского и П. И. Бартенева. Точно также не так давно неск. страниц стал отводить воен. старине «Воен. Сб.», и с 1911 г. при нём издается даже особый журнал — «В.-Истор. Сборник». Затем документы в.-истор. характера помещаются и во многих друг. периодич. изданиях и даже там, где, казалось бы, весьма мало вероятия их встретить, напр., в «Записках в.-топограф. депо и в.-топограф. отд. гл. штаба». Следующий способ печатания документов, это — издание их частными лицами. Т. обр., в большинстве случаев использованы записки, дневники, письма, но не всегда редакция их удовлетворяет первейшим науч. требованиям: материалы выходят без пояснит. примечаний, без указателей, без предисловия. К числу частн. изданий несомненно науч. достоинства нужно отнести: архив гр. Мордвинова (под ред. В. А. Бильбасова), архив кн. Куракина (под ред. М. И. Семевского, а затем В. Н. Смолянинова), архив кн. Воронцова (под ред. П. И. Бартенева) и архив Раевских (под ред. Б. Л. Модзалевского). М. П. Погодин издал целый том материалов для биографии А. П. Ермолова. По особой тщательности редакции и обилию цен. примечаний заслуживает особого упоминания Остафьевский архив кн. П. А. Вяземского, лишь отчасти касающийся воен. старины. Исключит. интерес представляют сборники П. И. Щукина, к-рых вышло до 40 т., из коих 4-я часть посвящена Отеч. войне. Этим собирателем напечатаны такие важные документы, как приказы по армиям, реляции, наградные списки. Сюда же нужно причислить труды крупных деятелей рус. в. истор. науки. Д. Ф. Масловским изданы: 3 вып. «Сборника в.-истор. материалов», 3 вып. «Материалов по истории воен. искусства в России», «Строев. и полев. служба рус. войск при Петре и Елисавете», «Рус. армия в Семилет. войну», «Реляции ген.-пор. Фролова-Багреева». А. З. Мышлаевский издал: «Военно-походный журнал гр. Шереметева за 1711—12 гг.» и «Гарнизоны южн. России в 1718 г.». Наконец, Н. Н. Обручев напечатал в «Воен. Журн.» (1853 г., №№ 4 и 5 и отд.) «Обзор рукописных и печатных памятников, относящихся до истории воен. искусства в России по 1725 г.». Этою работою Обручев положил основание дальнейшим архивным исследованиям и изучению отеч. воен. истории по подлинным документам. Третий способ издания документов по воен. старине составляет печатание их в виде приложения к большим исследованиям, посвященным отдельным войнам. Первые наши воен. историки обык-но пренебрегали приложениями сырых документов. Первым здесь нужно упомянуть Е. Фукса, к-рый в изданной им в 1825 г. «Истории Российско-австрийской кампании 1799 г.» 2 части из трех отвел под документы, при чём, по отзыву Петрушевского, напечатал их с произвольными исправлениями и сокращениями. А. И. Михайловский-Данилевский в предисловии к истории Отеч. войны писал: «Критическая воен. история не была моею целью; оставим ее военным схоластикам, любителям стратегии и тактики». Подобные взгляды совершенно отжили свой век. Впервые документальную, археографическую сторону выдвинул гр. Д. А. Милютин, к-рый в своем классич. труде о загранич. походе А. В. Суворова напечатал много ценных документов. Такой прием представлял для того времени новшество, и автор д. б. в предисловии оправдываться и как бы извиняться за обилие приложений, «так сказать, основу самого повествования, они служат ему поверкою и дополнением». А. Н. Петров, в предисловии к истории 2-ой тур. войны пишет: «Отрывочность, сбивчивость, неопределенность сведений, часто одно другому противоречащих, к-рые приходится встречать в печатных сочинениях, заставили меня пользоваться, по преимуществу, подлин. рукопис. делами той эпохи, хранящимися в в.-учен. архиве гл. штаба и в госуд. архиве в Спб.». Такое признание не побудило, однако, автора напечатать документы в приложениях, почему А. Н. Петрову, с археограф. точки зрения м. б. сделан в этом отношении упрек. У А. К. Пузыревского, историка польско-рус. войны, приведено недостат. число материалов. Очень важным в в.-археограф. отношении является труд А. К. Баиова по истории тур. кампании 1736—39 гг. Это двухтомное исследование снабжено двумя крупными томами приложений, при чём следует отметить обилие обнародованных документов, к к-рым несомненно придется прибегать позднейшим историкам, большое количество обследованных архивов, точное указание архивн. нахождения каждого документа, подробные указатели и установление автором участия каждого полка даже в каждом незначит. событии. К сожалению, автор допустил перегрузку материалов, приведя наряду с важными документами материалы и очень невысокой ценности. Нек-рую роль в археограф. отношении сыграли и полков. истории, нередко уделяющие обширное место приложениям, где печатаются документы. Приложения эти являются иногда весьма обширного размера; напр., у П. О. Бобровского (в «Ист. л.-гв. Ул. Её В. п.»), у С. А. Гулевича (в «Ист. л.-гв. Финлянд. п.»), у В. К. Судравского (в Ист. л.-гв. Грен. п.&quot;). Науч. метод разработки полков. историй по документам в наст. время м. считать твердо установленным, и полков. история без ссылок на документы и без текстуального приведения самых главных из них д. быть признана неудовлетворительной. За самое последнее время появились и издания одних только историч. материалов для полков. историй. Так, А. И. Федотов издал один том материалов для истории Белорус. гус. п., Б. В. Адамович издал 3 тома сборника в.-истор. материалов для истории л.-гр. Кексгольм. п., а в 1911 г. вышел сборник «Из прошлого», включающий и документы XVIII в. по истории л.-гв. Семеновского п. Из учреждений, поработавших в деле издания в.-истор. документов, нужно упомянуть Имп. академию наук, издавшую 2 тома дел Моск. стола Разрядного приказа под названием «Акты Моск. гос-тва» (под ред. Н. А. Попова): и ряд изданий (под ред. Н. Ф. Дубровина): «Присоединение Крыма к России»; «Письма главнейших деятелей в царст-ние Александра I»; «Отеч. война в письмах современников»; Ласковский и Савельев напечатали ряд материалов по Вост. войне. В общих историях также встречаются приложения в.-истор. характера. Тут необходимо упомянуть Устрялова с его историею Петра В. и биографов имп. Александра I, М. И. Богдановича и Н. К. Шильдера. далее, необходимо упомянуть о 13 выпусках «Сб. истор. материалов», извлеченных из архива собственной Е. В. канцелярии и касающихся в значит. части воен. старины (под ред. Н. Ф. Дубровина). Под ред. А. Энгеля изданы два тома описания дел, хранящихся в архиве вилен. ген.-губ-ра. Затем следуют издания в.-учен. архива. По крупному объему своей научно-издательской деятельности в.-учен. архив занимает совершенно особое место в летописи рус. археографии (см. ''[[../Военно-ученый архив Главного Управления Генерального Штаба|Военно-ученый архив]]''). Заслуживает еще внимания по своей в.-археол. деят-сти истор. отдел Кавказского воен. округа. Долгое время руководимый г.-л. Потто, этот отдел выпустил неск. десятков томов «Кавказ. Сб.» и во многом облегчил издание историй полков Кавказ. воен. округа. Наконец, надо сказать о деят-сти комиссий, к-рые учреждались для описания рус.-тур. войны 1877—78 гг. и рус.-яп. войны. Первая к-сия, еще не закончившая своих работ, издала более 50 выпусков материалов. Вторая же к-сия закончила свои занятия и выпустила в конце 1910 г. девять томов с многочисл. текстуальными и картограф. приложениями. Постепенно в обыкновение в в.-археограф. работе входит коллективизм. Так, по случаю столетия воен. мин-ства, исполнившегося в 1902 г., б. предприняты издания отдельных очерков гл. упр-ний мин-ства; гл. ред-ром их состоял Д. А. Скалон, под рук-ством к-раго б. издано ок. 30 томов. Гл. материалом явился архив, и во многих очерках напечатаны впервые обильные документал. приложения. Пользование этим капитальным трудом облегчается указателями. Издание в наст. время приближается к концу. В деле В. арх. проявили видное участие также разл. частные общества. На первом месте здесь нужно поставить Имп. рус. истор. общество. Не говоря уже о том, что почти в каждом томе его трудов имеются документы воен. характера, но и целые выпуски бывают посвящены только воен. старине. Так, в 73 и 78 томах напечатана переписка гр. А. А. Закревского, а в 121 и 122 томах бумаги кн. А. И. Чернышева. Наконец, обществом предпринято издание актов, документов и материалов для истории 1812 г., под ред. К. А. Военского. Затем нужно поставить Имп. общ-во истории и древностей Российских, к-рое в своих «Чтениях» напечатало не мало в.-истор. материала (напр., «Архив в.-походной канцелярии гр. П. А. Румянцева-Задунайского», под ред. М. О. Судиенко). Наконец, нельзя обойти молчанием губернские учен. к-сии, к-рые, имея в своей среде скромных тружеников науки, часто отводили страницы изданий для В. археографии. Напр., в изданиях рязан. к-сии напечатаны воспоминания кн. Докудовского, таврич. к-сиею — материалы для воен. деят-сти кн. Потемкина-Таврического, недавно основанною витебск. к-сиею — записки ген. Карпова, тамбов. к-сия приступает к печатанию архива Пален-Сухтелен-Ламберт, костром. к-сия напечатала очерк Костромского ополчения в 1812 г. Примыкают к архивн. к-сиям памятные книжки губерний. Весьма знач-ной в области В. арх. является деят-сть Имп. рус. в.-истор. общ-ва с его разрядами и провинц. отделами. Один разряд этого общества предназначен для разработки воен. археологии и археографии. В сожалению, в задачу разряда включены две совершенно самостоят. отрасли древлеведения; воен. археология, имеющая дело с памятниками вещественными, и В. арх., имеющая дело с архивами и изданием письм. памятников. В 1911 г. разряд выпустил один том самостоят. записок. В теч. 1910—11 гг. общ-вом издавался журнал, к-рый отводил большое место письм. памятникам. Наиболее же проявилась археограф. деят-сть общ-ва в издании 4 томов его «Трудов». При их издании б. употреблен вполне науч. прием: заключившись в тесные рамки неб. промежутка времени с 1708 по 1709 г., общ-во применило принцип коллективизма и привлекло к участию в работе свыше 20 воен. архивистов, обследовав ряд архивов. Разысканные документы напечатаны хронологически, вне зависимости от их архивного местонахождения, и, т. обр., «Труды» по полноте далеко оставляют за собою издания одного какого-либо архива. Оба тома «Трудов» снабжены указателями, а двухтомное исследование, написанное по этим материалам Н. Л. Юнаковым, придает им стройность и науч. освещение. Нельзя не упомянуть, что в этих документах встретились ошибки и неверные чтения подлинников; перечень этих ошибок приведен Н. Ф. Зезюлинским в «Зап. разр. В. арх.», занимая 12 стр. При посредстве же в.-истор. общ-ва Н. П. Волынский приступил к печатанию материалов по истории рус. конницы за 1698—1706 гг., во многом вносящих поправки к существующим ныне хроникам полков. Московский отдел приступил к печатаню Росписного списка Москвы за 1638 г., к-рый является старейшим в.-истор. памятником Москвы. К археографии же примыкает каталогизация архивов, к-рая, если не обращает архивные документы в науч. оборот, всё-таки знакомит общество с хранящимися в архивах делами и облегчает труд науч. исследователя. К сожалению, каталогизация архивов заставляет желать многого. В.-ученый архив приступил первоначально к изданию своих каталогов в 1887 г.; б. издано несколько выпусков, но затем в 1898 г. работа приостановилась, и к новому изданию каталогов, по иной системе, б. приступлено в 1905 г. До наст. времени в свет вышло 3 тома каталогов. В них, к сожалению, указатели отсутствуют, переименование дел ведется разбросанно, деталировка нек-рых дел случайна, указаний на число листов в деле не имеется и пр. Каталога весьма важного архива канцелярии воен. мин-ства нет совершенно. Богатейшее собрание Моск. отделения гл. шт. с его 1.200 т. дел и 117 т. книг остается почти без печатных каталогов. В. К. Судравским напечатан в «Воен. Сб.» перечень 111 описей, т. е. около половины архива. Д. Ф. Масловский и А. К. Ильенко издали 8 описей, а И. И. Дмитренко — 3 описи. К первым описям приложено небольшое число материалов. К сожалению, пользование этими документами затруднительно, т. к. после составления описей дела б. перепутаны и теперь произошла «архивная неразбериха». При этом же отделении архива работает особое делопроизводство, к-рое наносит дела на карточки и описало свыше 100 т. дел. Карточки начаты печатанием. Работа ведется под рук-ством сведущего архивиста Н. П. Поликарпова. Образцовым же архивным каталогом, по систематизации материала и тщательному выполнению работы, нужно признать «Архив рус. арт-рии» (1700—18 гг.), указатель к архиву Арт. истор. музея, составленный Н. Е. Бранденбургом; особенно ценен помещенный здесь указатель, составленный Д. П. Струковым: в нём упоминаются имена, встречаемые не только в описях, но и в подлинных делах. В.-истор. общ-во, обратив внимание на архивы уездн. воин. нач-ков, приступило к печатанию их описей, а также к печатанию перечня дел, хранящихся в разл. воен. упр-ниях и штабах и принадлежащих другим воин. частям — В.-мор. археография представляется двумя крупн. изданиями: 10 томами описания архива мор. мин-ства и 17 томами материалов для истории рус. флота. Кроме того, в мин-стве имеется особая мор. в.-истор. комиссия.

[[Категория:Археография]]</text>
      <sha1>htjwrntv3ceeh7qiodwpe00lf17k8o2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/Военная галлерея Зимнего Дворца</title>
    <ns>0</ns>
    <id>408985</id>
    <revision>
      <id>5727748</id>
      <parentid>1286151</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:04:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727748</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3796" sha1="kwy39xxl9dk75wxtt097avm6rrls74g" xml:space="preserve">{{ВЭ
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИДАННЫЕ=
|ВИКИВЕРСИТЕТ=
|ВИКИГИД=
|ВИКИВИДЫ=
|БЭАН=
|БЭЮ=
|ВЭ=
|ЕЭБЕ=
|МЭСБЕ=
|НЭС=
|РБС=
|ТСД=
|ЭСБЕ=
|ADB=
|Британника=
|БСЭ1=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=
}}

'''ВОЕННАЯ ГАЛЛЕРЕЯ ЗИМНЯГО ДВОРЦА,''' находится в середине Зимн. Дворца, между Белой и Георгиевской залами и создана в 1822—30 гг. по мысли имп. Александра I для увековечения памяти героев 1812—14 гг. «Сверху до низу, во всю длину, кругом, своею кистью свободной и широкой, ее разрисовал художник быстроокий», тут «всё плащи да шпаги, да лица, полные воинственной отваги; толпою тесною художник поместил сюда начальников народных наших сил, покрытых славою чудесного похода и вечной памятью двенадцатого года» — так описал эту «не золотом, не бархатом богатую палату» Пушкин в своем «Полководце», навеянном одним из портретов этой галереи — Барклая-де-Толли. Еще 3 таких же больших портрета (В. К. Константина Павловича, Кутузова и Веллингтона) и до 350 поясных портретов генералов, поразительных по живописи и энергии выражения, принадлежат блестящей кисти талантл. англ. художника Георга Доу (1781—1829), исполнившего этот громадный труд при содействии рус. своего ученика из крепостных, Полякова. Три кон. портрета в той же галерее имп. Александра I и Франца II и кор. Фридриха-Вильгельма писаны изв. берлинским художником Крюгером. Англ. граверы Генри Доу и Райт начали издание этих портретов в великолепных гравюрах, но не довели этой работы до конца. В 1845—50 гг. вышло капитальное 6-томное изд. Песоцкого и Межевича «В. галл. Зимн. дворца. Имп. Александр I и его сподвижники в 1812—13 гг.», в к-ром воспроизведены 152 портрета галереи, правда, в литографиях весьма посредственных, но сопровождаемых обстоятельными биографиями, составленными изв. историком Отеч. войны, г.-л. Михайловским-Данилевским. В «Русских портретах XVIII и XIX ст.», изданных В. К. Николаем Михайловичем, из В. галл. воспроизведено еще 22 портрета; 10 из них появились впервые. Подробное описание В. галл. издано отд. брошюрой в неб. количестве экземпляров В. К. Судравским («Воен. Сб.» 1910).</text>
      <sha1>kwy39xxl9dk75wxtt097avm6rrls74g</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/Военная гимнастика</title>
    <ns>0</ns>
    <id>408988</id>
    <revision>
      <id>5727751</id>
      <parentid>4596813</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:17:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727751</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="275" sha1="t97zaiii50g2bfuwsbhq2d3atfqq3qm" xml:space="preserve">
{{ВЭ
|КАЧЕСТВО=2
|ЭСБЕ=Военная гимнастика
}}

'''ВОЕННАЯ ГИМНАСТИКА.''' См. '''[[../Гимнастика военная|Гимнастика в войсках]].'''

[[Категория:ВЭ:Перенаправления]]</text>
      <sha1>t97zaiii50g2bfuwsbhq2d3atfqq3qm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/Военная доктрина</title>
    <ns>0</ns>
    <id>408992</id>
    <revision>
      <id>5727773</id>
      <parentid>4596816</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T11:39:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727773</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="337" sha1="4orujpkqyzfoex7806dkv4k6kax8ukj" xml:space="preserve">{{ВЭ
|ВИКИТЕКА =
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=Военная доктрина Российской Федерации
|КАЧЕСТВО=4
}}

'''ВОЕННАЯ ДОКТРИНА.''' См. '''[[../Доктрина военная|Доктрина военная]].'''

[[Категория:ВЭ:Перенаправления]]</text>
      <sha1>4orujpkqyzfoex7806dkv4k6kax8ukj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/Военная игра</title>
    <ns>0</ns>
    <id>408994</id>
    <revision>
      <id>5727775</id>
      <parentid>1286159</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T11:49:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727775</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="45095" sha1="2sy5kpq28imllxanicmcv13pmqczbxb" xml:space="preserve">{{ВЭ
|ВИКИПЕДИЯ=Военная игра
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИДАННЫЕ=
|ВИКИВЕРСИТЕТ=
|ВИКИГИД=
|ВИКИВИДЫ=
|БЭАН=
|БЭЮ=
|ВЭ=
|ЕЭБЕ=
|МЭСБЕ=
|НЭС=
|РБС=
|ТСД=
|ЭСБЕ=
|ADB=
|Британника=
|БСЭ1=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=2
}}

'''ВОЕННАЯ ИГРА,''' групповое двухстор. решение стратегич. и тактич. задач на планах, характеризуется беспрерывным видоизменением обстановки, почему занятия ею носят характер состязания, доходящего иногда до азарта. Каждая враждующая сторона получает определ. тактич. (стратег.) задание и первонач. сведения о прот-ке. Имея эти данные, обе стороны, распределив между участниками роли, приступают к решению своих задач, при чём общий руководитель обеих групп, питая каждую сторону сведениями о прот-ке, дает движение игре, а определяя для них время того или другого действия (давая т. наз. ход), регулирует взаимное положение сражающихся. Войска изображаются шашками или особыми знаками, перемещаемыми на карте. Успешность тактич. мероприятий, а также исход столкновений руков ль определяет по своему усмотрению, в зав-сти от обстановки; при этом, каждое такое решение служит уже исходным положением для послед. действий. Мероприятия сторон докладываются руков-лю устно или излагаются письменно. Сражающиеся стороны помещаются обык-но в разных комнатах, чтобы не слышать разговоров и не видеть расположения прот-ка и узнают друг о друге лишь то, что сообщит им руков ль, применяющийся в этом случае, по возможности, к условиям действит. боев. обстановки. В особом помещении раскладывается план или карта для руков-ля, на к-рой, обозначается положение обеих сторон. В. игра продолжается один или неск. дней, смотря по характеру задачи и числу участников. Она прекращается, по усмотрению руков-ля, либо в случайный момент, либо по достижении какой-нибудь из сторон поставленной ей цели. По окончании В. игры, обе стороны собираются вместе, имея при себе свои карты с закрепленными на них положениями войск и учреждений к последнему моменту игры. После докладов, сделанных гл. участниками обеих сторон, руков ль делает разбор и оценку действий их. При решении стратег. задач игра ведется на картах мелкого масштаба (3 вер. и мельче), для тактических — крупного (от 1 вер. до 50 сж.). Стратег. В. игра («Наставление для офиц. занятий», 1909) служит обык-но практикой для высш. нач-щих лиц, от нач-ков д-зий и выше, под рук-ством ком-щих войсками в округах, тактическая же — для ком-ров бр-д, полков и нач-ков дивиз. штабов, под рук-ством корп. ком-ров, последняя производится и в частях войск. Последняя может касаться тактич. действий в разл. областях деят-сти войск: пол. боя, действий под кр-стями (см. ниже), обеспечения тыла, воен.-санит. службы и др. Вообще же, В. игра считается в наст. время обязат. конечн. этапом в тактич. образовании оф-ров, как бы венцом их тактич. занятий. Родиной В. игры является Германия, где она вызвала обширную лит-ру еще с 1664 г. С тех пор и до наст. времени все европ. армии заимствуют у Германии основ. взгляды и технич. указания по части её орг-ции. Знакомство же с лит-рой этого предмета теперь облегчено благодаря обзору, приложенному к сочинению Альтрока: «Военная игра» (пер. с нем. под ред. Д. Лебедева). В Австрии В. игре придают больш. значение, о чём свидетельствует обшир. лит-ра предмета. В Италии игра ведется гл. обр. в период зимн. занятий, начиная с решения простейш. задач. Приготовит. упражнения состоят в чтении карт, черчении кроки и схем, редактировании донесений и т. п. Лица, предназначенные с объявлением мобилизации на должности инт-в, этап. к-дантов и оф-ров ген. штаба, подготовляются к исполнению своих обяз-стей больш. ген. штабом во время спец. В. игры. Во Франции В. игра ведется в г-зонах старш. нач-ками, преимущ-но среди высш. нач-щих лиц, в массе же офицерства привилась знач-но слабее. Иногда В. игра ведется в присутствии высш. нач-щих лиц и тогда служит как бы экзаменом для кандидатов на производство. В Англии точные указания для В. игры даны пол. уставом 1905 г. Большая оперативная игра, продолжающаяся неск. дней, ведется на картах в мас. 1:64.000, а неб. тактич. эпизоды на планах 1:10000. Признается желательным вести В. игру на планах окр-стей стоянок войск, чтобы детальную разработку задачи м. б. перенести на местность. В Америке (''Livermore'', The American Kriegsspiel) В. игра ведется по герм. образцам. В Японии — тоже. В России с В. игрой познакомились в 1824 г., когда прус. лейт. Рейсвиц б. командирован к В. К. Николаю Павловичу; под рук-ством Рейсвица, фельдм. Дибич вел неск. В. игр на бывших полях сражений. Зимой 1824—25 гг. в корол. дворце Берлина шла В. игра, закончившаяся сраж. при Бауцене. Руков-лями были ген-лы Мюфлин и Рейсвиц; нач-ками сторон пр. Вильгельм Прусский и В. К. Николай Павлович. Первые рус. рук-ства по В. игре — ''Кузьминского'', ''Колоднева'' и ''Казанского'' — представляют собой сколок с устаревших прус. пособий школы Рейсвица. В 1873 г. появилось 1-е, а в 1875 г. — 2-е изд. «В. игры» ''А. Скугаревского''. Автор заявил себя прот-ком сложных правил, таблиц потерь и вообще всяческих шаблонов. Он считает достаточным, если руков ль будет знать свое дело, от участников же требуется лишь знание элементар. тактики. Пособие дает 40 задач в рамках пех. д-зии. Предварит. работы и изложение письменные; игра доводится до столкновения. Кроме вышеуказанных, пособиями по В. игре являются: ''В. Паруцкий'', «Тактич. игра»; ''А. Н. Суворов'', «Пособие для ведения занятий с оф-рами. В. игра, тактич. занятия и доклады»; ''Э. А. Верцинский'', «Постановка стратег.-тактич. занятий в XVIII арм. к-се». Хорошими пособиями служат и переведенные с нем. яз. труды ''Альтрока, Гриппекерля'' и ''ф.-Альтена''.'' Военная игра крепостная ''отличается особенностями, свойственными характеру боев. действий войск под кр-стями. Она наглядно знакомит с взаим. связью боев. действий, с разного рода осад. и креп. работами и технич. средствами и с гармонич. взаимодействием всех родов войск под кр-стями. Предметом креп. В. игры м. б. борьба за овладение кр-стью постепен. атакой, атакой открыт. силой, ускорен. атакой, бомбард-нием, нечаян. нападением и блокадой. Постеп. атака и оборона больш. кр-сти м. разыгрываться или против всей кр-сти, как креп. маневр на две стороны по законченным периодам, или на том или другом секторе (отделе) креп. района. Предметом игры м. б. также атака и оборона малой кр-сти, форта-заставы или какой-либо частн. эпизод, как напр.: подход войск к кр-сти, бой ав-рдов за перед. позиции и перед. укр. пункты, дальняя и ближняя разведка, вылазки и их отражение, сторожев. охранение и пр. Общие основы орг-ции и рук-ства для креп. В. игры те же, что и для В. игры вообще, с обязат. только привлечением к игре оф-ров спец. родов войск по возм-сти всех нужных технич. спец-стей. Особенно хорошо поставлена креп. В. игра в нашей Ник. инж. ак-мии.'' Военно-морская игра ''имеет те же основания и назначение, что и воен.-сухоп. игра. Участники игры детально изучают состояние сил и средств, а также обстановку свою и прот-ка, развивая, по партиям, подготовку к действиям, в точн. согласии с полученными от руков-лей или посредников заданиями. ''Стратегическая игра'' требует обшир. подготовки кажд. партии; без такой подготовки не только немыслимо получение каких-либо реальных выводов, но даже и самое течение игры будет прерываться на кажд. шагу по причине неразработанности деталей, к-рые и в действит-сти всегда разрабатываются еще в мирн. обстановке заблаговременной подготовкой в.-мор. сил и театра войны. В действит. жизни стратегия получает директивы от политики и, если эта последняя ведется при условии точной осведомленности о ходе мировой жизни и ясного понимания госуд. задач, то все построения стратегов базируются на тверд. фундаменте реальн. фактов. Несомненно, что установление подобных директив не под силу немногочисл. составу участников игры, как по недостат. их осведомл-сти, так и по отсутствию надлежащ. опыта в политич. деят-сти, а потому область зарождения основ. начал взаимодействия политики и стратегии д. б. совершенно исключена из сферы игры и подготовки к ней. Поэтому задание для стратег. игры д. б. совершенно определенным и обык-но заключает в себе след. пункты: 1) ''состав сил каждой стороны'', 2) ''политическую обстановку'', ясно очерчивающую отношение не участвующих в войне сопредел. гос-тв к каждой из воюющих сторон, 3) ''основную операционную линию'' для каждой стороны и 4) ''обстановку начала воен. действий.'' Такими границами задания подготовка к игре сводится к детальн. изучению сил, средств и обстановки, своих и прот-ка, и составлению всех соображений относ-но способов достижения целей, указанных в задании операцион. линией. Самая подготовка к игре заключается в ''работах общих'', без разделения участников на партии, и ''работах специальных'', во время игры, с соблюдением обоюдной тайны. Работы общие заключаются в изучении театра войны, для чего участники игры по указаниям руков-лей знакомятся с существующими источниками и занимаются решением частн. задач по определению стратег. ценности разл. частей театра в зав-сти от поставленной себе прот-ком цели, а также степени подготовки своих сил и частей театра к воен. действиям. Одновр-но составляются в.-статистич. карты театра, с нанесением на них воен. и коммерч. портов обеих сторон, с условным изображением доков сухих и плавучих, запасов боевых, угля, масла, мощности мастерских, наличия обслуживающей в.-мор. силы промышл-сти, вместимости рейдов и гаваней и т. п. Обозначаются места, удобные для высадки десанта, наносятся пути сообщения; прочерчиваются телегр. и телеф. линии с показанием станций, кабели подводные общ. пользования и специально в.-морские, радиостанции, посты службы наблюдения и связи. В особых таблицах сгруппировываются данные о движении разл. товаров между портами вражд. сторон и нейтральными, прочерчиваются пути пароходов и парусных судов всех нац-стей, так что является возм-сть во время игры населить театр воен. действий торгов. судами разных свойств и наций в согласии со статистич. указаниями, изобразив т. обр. обстановку на море, возможно близкую к действ-сти. Такому же подроб. изучению подвергаются и вооруж. силы воюющих сторон, при чём, конечно, центром внимания являются их в.-мор. силы, а сухопутные, лишь поскольку они имеют отношение к действиям на море (десант. экспедиции). Изучение в.-мор. сил сводится к составлению таблиц стратег. и тактич. эл-тов судов; к первым относятся данные о судовых механизмах, ск-стях хода в разл. условиях плавания и расходе топлива, им соответствующего, а тактич. свойства определяются сбором сведений о вооружении, бронировании, боев. запасах и т. п. Те же данные собираются и относ-но прибреж. укр-ний театра. Для удобного, быстрого сравнения сил отд. судов и тактич. соединений, на основании совокупности всех свойств к-бля или берег. укр-ния, каждому из них вычисляется и присваивается нек-рый ''числовой коэффициент.'' Конечно, характеристика к-бля одной цифрой далека от истины; но для целей стратег. игры, соблюдения особой точности в дан. вопросе и не требуется. В дальнейшем подготовка ведется уже по партиям с соблюдением обоюдной тайны. В основу работы д. ставиться лишь такие сведения о состоянии сил и средств прот-ка, какими окажется возможным располагать в случае действит. столкновения. Т. к. операц. линия кажд. стороны точно определена заданием, и, след., кажд. партии уже известно, какую основ. цель будет преследовать прот-к, то дальнейшая подготовит. работа в партиях располагается по след. схеме. На кажд. участника партии возлагается исполнение определ. обяз-сти по ком-нию в.-мор. силами и учреждениями; на всё время игры и подготовки к ней назначаются: гл-щий, нач-ки эс-др, д-зий, бр-д, десант. экс-ций, служб наблюдения и связи, ком-ры портов и пр. Гл-щему м. придаваться пом-ки, исполняющие обяз-сти нач-ков мор. и сухоп. штабов. Совместно с этими лицами гл-щий определяет наивероятнейший способ действий прот-ка, намечает скелет плана операций в.-мор. сил своей партии и дает подчиненным ему нач-кам письмен. предписания, в коих д. б. точно изложены: 1) ''цель и сущность предстоящей операции'', 2) ''силы, для неё назначаемые'', 3) ''время её производства'' (начало и предел. продолжит-сть) и 4) если то вызывается обстоятельствами, ''специальные указания относительно'' характерных особ-стей могущей встретиться на деле ''обстановки''. В ответном донесении на предписание гл-щего нач-к отд. части д. подробно изложит принимаемый им способ действий для достижения цели операции; определить необходимые вспомогат. средства; представить подроб. расчет времени, необходимого для выполнения всех операций и каждой её части в отд-сти. Получив донесения от всех нач-ков отд. частей, гл-щий со своим штабом, при участии этих нач-ков, рассматривает, критикует, исправляет и связывает между собой ''в один общий оперативный план'' все отдельно разработанные операции. Исходя из дан. политич. обстановки, действит. расположения портов и наличия всевозмож. средств, гл-щий определяет ''мирную дислокацию вверенных ему мор. сил'', памятуя, что эта дислокация д. удовлетворять наилучш. образом требованиям разнообраз. воен. комбинаций, при действии против всех возможных прот-ков, а не против одного какого-либо, заданного игрой. Ком-ры портов, намеченных для дислокации, обязуются представить расчеты необходимого количества всевозм. запасов, для снабжения соответств. части флота в условиях мирн. времени. Одновр-но с этим гл-щий, основываясь на том соображении, чтобы силы, назначенные для выполнения важнейших первонач. операций, могли в скорейший срок прибыть в полной готовности на назначенные им исходные пункты, ''избирает для различных частей флота порта мобилизации'', руководясь, кроме только что изложенного, также и возм-стью сосредоточить в избранных портах должные запасы и снабдить их всеми необход. для мобилизации средствами. Имея в своем распоряжении сведения о наим. количестве запасов, всегда находящихся на к-блях, и зная из донесений частн. нач-ков, какие им необходимы вспомогат. средства, гл-щий дает ком-рам портов ''мобилизационные задания'', и в дальнейшем, по существующим на сей предмет правилам, при участии всех, кому надлежит, составляется план мобилизации, соответствующий избранному оператив. плану. Если в этот последний входит десант. эксп-ция, то она д. б. подробно разработана по след. схеме: а) план соср-чения войск к портам посадки, б) план соср-чения к этим же портам транспортов, в) расписание посадки войск и погрузки грузов, г) план и расписание высадки в определ. портах и вне их, д) расчет и план устройства и поддержки мор. коммуникац. линий. В дальнейшем, исходя из данных планов операции и мобилизационного, составляется ''план стратег. развертывания мор. сил'', из коего отд. инструкции сообщаются кажд. нач-ку. Наконец, составляется схема оповещения о начале мобилизации и открытия воен. действий. Для практики в применении ''норм международного права'', а также для рук-ства к разрешению вопросов, возникающих во время самой игры, одновр-но с началом воен. действий опубликовываются заранее составленные, под рук-ством спец-ста-посредника, ''декларации нормирующие отношения сил воюющих сторон к нейтральной торговле'', о воен. контрабанде и пр. Во всё время подготовки партий к игре посредники, избираемые всегда из числа авторит. оф-ров и представителей теоретич. исследования в.-мор. наук, отнюдь не навязывают участникам игры своих взглядов или планов, но только следят, чтобы при составлении таковыхь не допускалось: 1) ''грубых, очевидных ошибок против теории'' и 2) ''отвлечений от реальной почвы'' в сторону создания фантастич. обстановки. По окончании подготовит. периода приступают к игре и ведут ее по след. по существу правилам: 1) с момента начала мобилизации все распоряжения гл-щих и проч. нач-ков записываются в вахтен. журналы по особ. форме, а все передвижения сил и отд. судов прочерчиваются на картах — отдельно для кажд. партии и одновр-но, — на одной общей карте гл. посредника; 2) все эти действия проделываются в партиях под наблюдением поср-ков, сообщающих все сведения гл. поср-ку, к-рый ведет общую запись, а также прокладку на своей карте; 3) всякий раз, когда по ходу прокладки гл. поср-ка суда прот-ков сближаются ''до пределов видимости или входят в горизонт наблюдат. постов'', поср-ки сообщают о том или гл-щим, или нач-кам соотв. судов, или нач-кам службы наблюдения и связи, при чём донесения по начальству делаются подчиненными нач-ками по существующим инструкциям. Эти донесения, а также сношения между собой отд. нач-ков делаются письменно через поср-ков, с учетом последними времени на передачу, по особ. правилам, в зав-сти от способа сообщения. Т. к. в правила учета необходимо входит эл-т погоды, то таковая, на каждые 4 часа вперед задается порайонно гл. поср-ком, для чего заранее, в подготовит. период, участниками игры составляется, на основании официал. отчетов за прежние года, таблица погоды для неск. районов театра. Выбор способа сообщений и руководящих инструкций зависит не только от подлежащего нач-ка, но и от решения поср-ков, к-рые, по ходу игры, м. указывать на невозм-сть в дан. обстановке пользоваться тем или другим способом связи. Когда силы прот-ков сближаются до извест. предела, ''то происходит бой, при чём тактич. сторона боя совершенно не разбирается'', а исход его ''решается постановлением поср-ков'', на основании ранее упоминавшихся ''цифровых коэф-тов''. Поср-ки сообщают сторонам, какие к-бли потоплены, какие выведены из строя и сколько времени потребно для их ремонта в порту; какие устройства по инж. оборудованию театра уничтожены и какие из них и через сколько времени м. б. восстановлены, до того времени существуя с понижен. коэффициентом. Подобный же учет ведется для действий подвод. лодок. После каждого боев. столкновения соответств. нач-ки принимают ''решения для дальнейш. действий'', сообщая о них письменно своим непосред. нач-кам через поср-ков, к-рые передают эти сообщения с учетом времени по правилам или задерживают их совсем, смотря по обстановке. Такой ход игры в значит. степени приближает ее к действит-сти, и стратег. игра, являясь отличной практикой, м. служить подготовкой для осуществления начальнической деят-сти на к-бле и в море, в действит. жизни. Законченная игра подвергается подроб. разбору поср-ками, в присутствии всех участников игры; поср-ками составляется отчет, представляемый обычно мор. нач-ву. Т. обр., большое практич. значение в.-мор. игры, помимо учебного, для участников её заключается в исследовании вопросов, связанных с подготовкой в.-мор. сил страны к ведению войны на море. Отд. столкновения в течение игры, являясь эпизодами частн. характера, не входят в сферу названного исследования, т. к. вопросы о подготовке морской силы к бою и исследование о ведении самого боя составлают задачи тактики и организации. ''Тактическая игра'' заключается в решении на планах, с точным прочерчиванием путей судов, задач, связанных с орг-цией и деят-стью тактич. организмов перед боем и в бою. Задание для тактич. игры должно, т. обр., ограничиваться рамками непосред-наго соприкосновения мор. сил между собой с момента схождения хотя бы пары разведчиков на расстояние видимости. Все дальнейшие движения судов, направленные к занятию наилучш. положения перед боем, входят в сферу тактики, как и самый бой. Исключением из этого общ. ограничения сферы тактич. игры являются вопросы ''разведки и организации движения в море'' при разл. обстоятельствах, но и те и другие, относясь непосред-но к области тактики, м. служить заданиями для тактич. игры. В этой последней, как и в игре стратегической, для сколько-нибудь серьез. решения в столь сложном процессе, как соврем. мор. бой и подготовка к нему, необходимо предварит. исследование всех тактич. свойств каждого типа к-бля, что и является подготовит. к игре периодом. В ''задании игры'' д. б. точно указаны: 1) состав сил обеих сторон, 2) тактич. задачи для кажд. стороны и 3) обстановка. Изучение тактич. свойств к-блей, а также различ. устройств позицион. борьбы сводится к составлению таблиц и диаграмм, характеризующих наступат. и оборонит. их силу. Участники игр в кажд. партии получают определ. назначение: нач-ками эс-др, бр-д, ком-рами отд. судов и проч. Все действия их следуют существующим во флоте тактич. и организац. инструкциям, а также особ. правилам игры, сообразованной с постановкой её в условия, по возможности близкие к действительным. Для этой цели все сношения нач-ков между собой производятся исключ-но через поср-ков, с учетом времени, в зав-сти от избранного способа сообщений; для учета имеются спец. правила, нормирующие видимость сигналов и время, необходимое для их разбора, в зав-сти от состояния погоды, задаваемой поср-ками на тех же основаниях, что и в стратег. игре. Переговоры по телеграфу и телефону также учитываются по времени, необходимому для их осуществления, а депеши по искров. телеграфу, посылаемые участниками через поср-ков, передаются в порядке очереди, т. е. в зав-сти от свободы атмосферы. Все передвижения мор. сил до боя и во время его прочерчиваются на картах каждой партии и обеих партий — на карте гл. поср-ка; все приказания, сигналы и маневры записываются соответств. нач-ками, под наблюдением поср-ков. Для воспроизведения самого боя прибегают к применению действующих во флоте правил ведения огня или мин. стрельбы. Выбор цели предоставляет-ся нач-кам, и соср-чение огня по ней сообщается поср-ками противной стороне, к-рая, в свою очередь, указывает напр-ние своего огня. Поср-ки, руководясь нормами меткости арт. огня или мин. стрельбы, а также данными таблиц и диаграмм, характеризующих тактич. свойства к-блей, и, пользуясь заранее составленным способом характерных легких и тяжелых повреждений, назначают таковые для обстреленных к-блей; эти повреждения сообщаются ком-рам судов, и они должны донести немедля о принятых ими решениях поср-кам и своему нач-ву. Нач-ки тактич. соединений, наблюдая за маневрированием своих частей и получая от ком-ров донесения (сигналы и пр.) о повреждениях к-блей, а также сообщение о том поср-ков, направляют дальнейший ход действий своих сил. Во всех тех случаях, когда возникает вопрос о совершении определ. маневра всеми силами или отд. к-блями, движения их, по минутам, точно расчерчиваются на планах помощью особ. лекал, имеющих кривизны разл. радиусов, соответствующих действ-но возможным движениям судов разных типов на воде. При остановившемся курсе, для выражения движения сложных соединений прочерчивается движение одной точки строя. Во время розыгрыша боя, по решению поср-ков, успех постепенно склоняется на одну сторону; продолжение игры становится всё труднее. Наиб. пользу тактич. игра м. принести при исследовании подготовит. мер, принимаемых перед боем и в период сближения для такового; но и самый бой м. б. до извест. степени исследован этим путем в тех своих частях, кои особенно наглядно вырисовываются при прочерчивании на планах, напр., вопросы о наилуч. способах соср-чения огня по одной цели, о наивыгоднейшем, с точки зрения стрельбы, способе маневр-ния в разл. условиях боя, о маневр-нии сторон в связи с мин. атаками и т. п. Тактич. игра является весьма цен. пособием при изучении мор. тактики и, требуя меньшей подготовки, доступнее для обычных в.-мор. кружков, как-то: к.-компаний и собраний. Стратегическая же игра, как требующая сбора оч. большого количества сведений, времени и сравнит. больш. числа участников, ведется гл. обр. в мор. ак-миях, связывая эти последние со строевым флотом через участие в игре оф-ров-слушателей, руководимых старшими оф-рами-поср-ками в тесном единении с профессорской коллегией ак-мии.'' Военно-санитарная игра''. У нас «наставлением для офицерских занятий» (пр. по в. в. 1911 г. № 511) врачи наравне с оф-рами привлечены как к пол. поездкам, так равно и к В. игре. («Наставление для санит. тактич. занятий воен. врачей», пр. по в. в. 1911 г. № 135). Организация упражнений в.-санит. игры имеет у нас еще существ. недочеты. Воен. обстановка в ней задается специалистами-офи-церами. Назначение врачей состоит в том, чтобы, сообразно обстановке, наиб. целесообразно использовать подч-ные им санит.-тактич. единицы, в целях наивозможно успешной эвакуации отработавшего боев. эл-та в тыл и в то же время искусного лечения и скорейш. возвращения в ряды армии людей, временно потерявших боеспособность. Для этого врачам сверх всего необходимо ясно понимать чистовоен. мероприятия. Положит. сторонами в.-санит. игры является полное отсутствие зав-сти её от места, времени, а главное от войск, а потому и большая возм-сть развить у участников последовательность в мышлении. К отрицат. сторонам её относятся: отвлеченность от действит. обстановки в виде войск, местности (особенно же путей сообщения), времени дня и года, климата, погоды и пр. Поэтому в.-санит. игра и не может дать полной картины орг-ции врачеб. помощи в бою, в смысле полев. прикрытий, тактики в.-санит. обозов и вообще возм-сти эвакуации. Вследствие этого рекомендуется предварит. детальн. ознакомление участников лично с местностью, климатом, жилищным вопросом и пр. будущ. театров войны; лишь при этих условиях в.-санит. игра м. принести всю ожидаемую от неё пользу.</text>
      <sha1>2sy5kpq28imllxanicmcv13pmqczbxb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/«Военная жизнь»</title>
    <ns>0</ns>
    <id>409437</id>
    <revision>
      <id>5727774</id>
      <parentid>4595287</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T11:46:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727774</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1312" sha1="hefayk0zb7c8xo4o5prtgpv5i57gtj9" xml:space="preserve">{{ВЭ
|КАЧЕСТВО=2
}}

'''«ВОЕННАЯ ЖИЗНЬ».''' 1) Ежедн. газ., издававшаяся в Харбине штабом тыла Манчж. армии в 1906 г., под ред. Н. Десино. Газета давала место, по преимуществу, статьям политич. содержания, в духе «партии правового порядка». Воен.-науч. статей не было. Вопросы же воен. быта, дисциплины и т. п. трактовались вскользь, в тенденц. освещении. Цена номера — 10 коп. Издание прекратилось 31 мая 1906 г. на № 120. 2) Под этим же названием в 1911 г. в Варшаве начал выходить еженед. илл. «в.-обществ., науч. и попул. журнал», ред.-изд. С. Н. Колычев, при сотрудничестве молод. воен. писателей, б. ч. новичков в воен. лит-ре. Задача журнала — осветить духовн. и матер. стороны быта оф-ров и воен. чиновников.

[[Категория:ВЭ:Печатные издания]]</text>
      <sha1>hefayk0zb7c8xo4o5prtgpv5i57gtj9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/География военная</title>
    <ns>0</ns>
    <id>409712</id>
    <revision>
      <id>5727749</id>
      <parentid>5194222</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:13:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727749</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16133" sha1="b5kwt36sr9zdfwujg7mlhj4boy5c1vr" xml:space="preserve">{{ВЭ
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИДАННЫЕ=
|ВИКИВЕРСИТЕТ=
|ВИКИГИД=
|ВИКИВИДЫ=
|БЭАН=
|БЭЮ=
|ВЭ=
|ЕЭБЕ=
|МЭСБЕ=
|НЭС=
|РБС=
|ТСД=
|ЭСБЕ=
|ADB=
|Британника=
|БСЭ1=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|КАЧЕСТВО=
}}

'''ГЕОГРАФИЯ ВОЕННАЯ (статистика военная).''' Д. А. Милютин в своем классич. труде «Критич. исследование значения воен. географии и воен. статистики» (Спб., 1846 г.), так определяет цель и назначение воен. Г.: цель воен. Г. заключается не только в критич. исслед-нии местн. данных в отношении стратегическом, а также не в одном собирании фактич. сведений о земной пов-сти; воен. Г. д. заключать в себе и все те данные, к-рые в кажд. гос-тве определяют его средства и способы к ведению войны, выгоды и невыгоды географ., этнограф. и полит. положения в отношении к общим воен. соображениям. Вообще, в.-геогр. исследование д. распространяться на всё гос-тво в его полном объеме и вести к определению силы и могущества гос-тва в воен. отношении. Только при этом условии, по мнению Милютина, воен. Г. м. составить особый и весьма важный предмет изучения; при чём собственно изучение местности, определяющее собой стратег. выгоды или невыгоды гос-тва, сильные или слабые его стороны, войдет в это исслед-ние только как часть обшир. целого, охватывающего собой все средства страны, независимо от характера местности; след., такую область знаний невозможно назвать воен. Г., а правильнее дать ей название воен. статистики. К этому определению предмета и цели воен. Г. и воен. статистики, данному более 65 л. тому назад, ничего до сих пор не прибавлено. И наша воен. ак-мия держится до наст. времени этого определения, почему и большинство трудов в этой области именуются ''военно-статистич.'' ''описаниями.'' Наряду с этим тот же предмет, введенный в курс наших воен. уч-щ, носит официал. название воен. Г.; наконец, за гр-цей воен. Г. и воен. стат-ка являются отдел. предметами изучения. Разобрав взгдяды на воен. стат-ку разл. авторов, среди к-рых были писатели (Бальби), полагавшие, что гл. различие между Г. и стат-кой заключается лишь в том, что первая ограничивается общ. сведениями, а вторая стремится вдаваться в подробности, или (как Don ant, De-Luca и др.), признававшие Г. частью стат-ки, Д. А. Милютин ставит целью воен. стат-ки ''исследование в дан. момент сил и средств государств в воен. отношении.'' Подобное определение воен. стат-ки существовало, собственно, и до Милютина, но в более тесн. смысле, разумея под сдовом воен. силы только вооруж. силы, а потому ограничиваясь лишь перечислением войск и описанием их устройства. Установив цель воен. стат-ки, Д. А. Милютин дал определение её содержания и указал систему исследования. И то, и другое осталось почти неизменным до наших дней. Чтоб оценить воен. силу гос-тва, по его мнению, д. решить след. вопрос: имеет ли оно все средства для успеш. ведения войны с той или другой державой (наступат. или оборонит. войны, с союзниками или без них). Для этого необходимо рассмотреть вооруж. силы и всё, что имеет влияние на их устройство, снабжение, содержание и на образ их действий против непр-ля и исследовать те местн. данные, к-рые на самом театре войны д. иметь влияние на план воен. действий, а след-но, и на исход кампании. В виду этого, воен. стат-ка д. подразделяться на след. отделы: общее обозрение гос-тва в воен. отношении (тер-рия, население, госуд. устройство, финансы), исслед-ние вооруж. сил и исслед-ние отдел. театров войны при наиб. вероят. обстановке. Понимаемая т. обр. воен. стат-ка обнимает собой почти весь состав гос-тва, исследуя в нём все элементы с воен. точки зрения, и воен. Г. является лишь частью воен. статистики. Столь полное, законченное и исчерпывающее определение воен. стат-ки, данное Д. А. Милютиным, привело к тому, что в нашей воен. литературе нет разделения на воен. Г. и воен. стат-ку, а последняя является объемлющим по содержанию предметом. Указанная же Милютиным система изложения и преподанный им метод исследования поставили воен. стат-ку на твердое науч. основание. По существу дела, как кафедра воен. стат-ки в ак-мии, так и лекции воен. Г. в воен. уч-щах преследуют одинак. цели, следуя одной программе, но лишь в разл. объемах. Программа эта в гл. чертах след. Предмет делится на общую и прикладную части. В общ. части рассматриваются: географ. положение страны, размеры тер-рии, гр-цы, устройство пов-сти, орошение, почва, климат, население и все виды его деят-сти, имеющие воен. значение, политич., администр. и воен. устройство, средства, пути сообщения и вооруж. силы. В связи с общ. частью воен. Г. д. б. исследована и история постепен. расширения тер-рии. В приклад. части исследуются отдел. театры, а именно: гр-цы театра (их свойства и значение в зав-сти от географ. данных, стратег. значение), устройство пов-сти, орошение, леса, климат, почва, население театра (численность, размещение населения, племен. и религиоз. состав, образ жизни и деят-сти, характер насел. пунктов и построек и отношение к вражд. армиям), статистич. данные о средствах района, пути сообщения в отношении вероят. операц. направлений и подготовка театра в инж. отношении. Все эти отделы исследуются с точки зрения данного политич. момента, основанной на общей оценке взаимоотношений соеед. стран и народов. Изложенное показывает, что соврем. программа воен. стат-ки осталась, в общих чертах, Милютинской. В послед. 25—30 л. б. сделано отступление от неё лишь в том, что из общ. курса воен. стат-ки начали выделять в особый отдел излед-ние вооруж. сил, т. к. таковые, разрастаясь в численности, осложняясь в орг-зации, в способах и средствах для приведения их на воен. положение, требующих снабжения мноогобраз. техн. средствами, и подвергаясь беспрерыв. изменениям, требуют спец. изучения, оставаясь отделом воен. статистики. Однако, прежде чем воен. стат-ка заняла подобающее ей место среди проч. отраслей воен. знаний, взгляд на этот предмет претерпел много видоизменений. Собирание географ. и статист. сведений о гос-твах, в к-рых могли возникнуть воен. действия, производилось почти во все времена, но до начала XIX ст. это делалось без определ. системы и имело случ. характер. Но уже в первые годы прошл. века, после Наполеоновских войн, потребовалось критич. исследование собираемого материала на науч. почве, сличение и оценка разл. данных и общие выводы. В иностр. гос-твах почти до нач. XIX ст. каждое в.-истор. сочинение начиналось географ. описанием местности, и этим, собственно говоря, ограничивалась вся роль воен. Г. Лишь после Наполеоновской эпохи воен. Г. начала отделятся от воен. истории. Но первые самостоят. сочинения по воен. Г. представляли лишь отдел. маршруты и монографии справоч. характера. Первые науч. труды по воен. Г. были своеобразны; нек-рые из них имели характер преимущ-но исторический и не давали в.-географ. выводов и заключений для будущ. войн, а составлялись лишь с целью нарисовать географ. обстановку минувших в.-истор. событий; таково отчасти и сочинение Наполеона I «Mémoires écrits à S-te-Hélène» par Gourgaud et montholon. Другие сочинения, хотя и давали в.-географ. разбор отдел. театров, но лишь с опред. тенденцией — доказать справедливость той или другой теории; напр., сочинение эрц. Карла «Grundsätze Der Strategie» оттеняло преимущ-ное влияние местности на важность охранения сообщений с базой и т. п., а также работа Ллойда («Mémoires politiques et militaires»), в к-рой изложены мысли о стратег. выгодах и невыгодах гр-ц Франции, Австрии, России, Турции и С.-Амер. С. Штатов. Оценивая географ. эл-ты в духе т. наз. «позиционной системы», Ллойд преувеличивал значение естеств. препятствий, встречаемых наступающим, и выгоды обороняющегося, полагая, что одно занятие сильной позиции м. прикрыть целую область. В наступившем после Наполеон. войн мирн. периоде появляется целый ряд трудов по воен. Г. Все они в общем м. б. подразделены на след. категории: 1) работы, дающие подроб. топограф. описания стран; 2) сборники сведений, пригодных для воен. дела и извлеченных из общей физич. и политич. Г. и 3) труды, представляющие попытку придать воен. Г. значение самостоят. науки. Работы первых двух категорий, принадлежащих по преимуществу иностр. авторам — без критич. оценки и выводов — не могли удовлетворить даже скром. науч. требованиям (разбор этих сочинений изложен в вышеупом. труде Милютина). Что же касается трудов 3-ей категории, то общий их недостаток заключается в том, что авторы, ограничиваясь исследованием одного географ. эл-та и устраняя все другие данные, неизбежно приходили к односторон. и услов. выводам. Труды позднейш. времени, являясь сами по себе прекрасными работами в области воен. стат-ки, составлены, в сущности, по системе, указанной Милютиным 65 л. тому назад и ничего нового к взглядам его не прибавили. К числу таковых у нас в России принадлежат капитальная работа, изданная под ред. Н. Н. Обручева (1867—71 гг.) «Военно-статист. Сб.» (4 т.); многочисл. труды бывшего воен.-учен. ком-та; ряд произведений профессоров ак-мии ген. штаба П. О. Щербов-Нефедовича, А. М. Золотарева, Г. Г. Христиани, А. И. Медведева, а также работы прочих оф-ров ген. штаба.</text>
      <sha1>b5kwt36sr9zdfwujg7mlhj4boy5c1vr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ВЭ/ВТ/Доктрина военная</title>
    <ns>0</ns>
    <id>411542</id>
    <revision>
      <id>5727772</id>
      <parentid>2511285</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T11:39:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5727772</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="820" sha1="kqgj40lnty831odhryyy7e02ssi4we8" xml:space="preserve">{{ВЭ
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИДАННЫЕ=
|ВИКИВЕРСИТЕТ=
|ВИКИГИД=
|ВИКИВИДЫ=
|БЭАН=
|БЭЮ=
|ВЭ=
|ЕЭБЕ=
|МЭСБЕ=
|НЭС=
|РБС=
|ТСД=
|ЭСБЕ=
|ADB=
|Британника=
|БСЭ1=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=Военная доктрина Российской Федерации
|КАЧЕСТВО=4
}}

'''ДОКТРИНА ВОЕННАЯ.''' См. ''Дополнения к Военной Энциклопедии''.{{Примечание ВТ|Дополнения не были изданы (вероятно, предполагались в последнем томе ВЭ).}}


{{Примечания ВТ}}</text>
      <sha1>kqgj40lnty831odhryyy7e02ssi4we8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Обсуждение участника:Vladis13</title>
    <ns>3</ns>
    <id>466254</id>
    <revision>
      <id>5727597</id>
      <parentid>5726742</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T14:05:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* vertical-align */ Ответ</comment>
      <origin>5727597</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="70120" sha1="e8e8dc9unhllvwfjwk2dallw7n68ukl" xml:space="preserve">&lt;!-- {{вики-отпуск}}--&gt;
{{архив|class=pretty1|2015|2016|2017|2018|2019|2020|2021|2022|2023|2024|2025|2026}}
[[Категория:Отказано в доставке сообщений]]

== отточки ==
раз проблема &quot;просто заполнить точками строку до конца&quot; судя по всему не имеет нормального решения (в en.wikisource для этого используется аналог нашего {{tl|Dotted cell}}, не ломающий строку только при запихивании в него всего абзаца целиком), то стоит причесать до максимально возможной пристойности уже имеющиеся отточки:
# 150 точек по умолчанию, выдаваемые шаблоном {{tl|отточка}} иногда выглядят перебором, - имеет смысл добавить возможность задавать их количество.
# было бы крайне желательно научить шаблон {{tl|отточка2}} уважать стандартную высоту строки. сейчас два шаблона, идущие подряд, просто схлопываются, разделение двумя пустыми строками даёт слишком большой интервал, а отношения отточки-2 с шаблоном {{tl|^}} исполнены такого драматизма, что могут показывать результат в диапазоне от полного игнорирования до выдачи двух различных результатов при одинаковых вводных на одной странице: см. трактовку промежутка в 3m на [https://ibb.co/CpxgrXSH скрине]. (я искренне пытался вникнуть в код отточки-2, но был напуган многозадачностью переменной &quot;hi&quot;).
# {{tl|ext}} и обе отточки используют разные единицы измерения для интервалов (ex и em). поскольку 2ex не эквивалентны 1em, то при расположении шаблонов рядом (стандартное сочетание: {{tl|ext}} изображает отточие до конца строки, {{tl|отточка2}} заполняет следующую строку) создаётся мелкое, но достаточно раздражающее смещение в ритме. (хотя не вижу, как это поправить без глобального слома всех любовно настроенных за годы интервалов. возможно, это повод для {{tl|ext2}}).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 15:39, 13 июня 2025 (UTC)
* Не хочется трогать шаблоны «отточка, отточка2, ext». Поскольку они могут использоваться на массе страниц, причём старых, с дикой вёрсткой, которую трудозатратно разгребать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:50, 13 июня 2025 (UTC)
* Мне кажется лучше просто использовать вариант из [[Обсуждение участника:Vladis13#Ещё проблемы с оформлением|пред. обсуждения выше]]: «Нужное число точек можно сделать просто их введя „............“ или сделав повторения: {{tc|loop|13|.}}, с интервалом между символами: {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}.» [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:51, 13 июня 2025 (UTC)
*:{{tl|loop}} всё-таки более примитивный инструмент по сравнению с отточками. loop|150 просто отрывает стоящее вплотную перед ним слово на новую строку и уходит за горизонт без надежды на перенос строки, {{tl|отточка}} же действительно умеет добивать строку точками до конца, а {{tl|отточка2}} просто расползаться по ширине строки без лишних вопросов. если нормальная настройка высоты строки это не очередная задача без решения, то можно начать жизнь с нового листа с отточками 3 и 4. заодно и задав им промежутки в ex для окончательной гармонизации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:19, 13 июня 2025 (UTC)
*:* [[Файл:Screenshot 20250625-025800 Chrome.jpg|200px|мини|справа]] [[Страница:Аркадий Аверченко - Синее съ золотомъ (Пбг 1917).pdf/27|Вот такая]] беда получается, на узком экране смартфона весь текст сужен в 2 раза. Там применен шаблон {{t|ext}}, который запрещает перенос строк. Это никуда не годится. Оформление книги это дело ее верстальщиков, с отдельными авторскими правами. Нам же важна адаптивность под разные размеры экранов и окон браузеров. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:15, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:да, чего-нибудь в этом роде я от {{tl|ext}} и ожидал, он никогда не выглядел полноценной заменой отточкам. для таких случаев (добивка точками до конца строки с переносом) я уже решил для себя делать клон первой отточки с регулированием количества точек. для полной же строки подходит {{tl|Dotted TOC 1em|||}} - результат хоть и обкусан по краям, но при необходимости шаблон нормально ложится в несколько строк подряд без истерик отточки 2. и здесь мы всё-таки пока ещё находимся не в пространстве поиска идеальной вёрстки, а скорее в пространстве попыток добиться соблюдения шаблонами минимальных приличий, — и жёстко зафиксированные 150 точек, и странности поведения второй отточки в многострочных ситуациях, на мой взгляд, уже находятся вне этих рамок. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:23, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* {{t|dotted TOC 1em}} — это оглавление, html-таблица из тегов &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;table&gt;&lt;/table&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Вставлять его внутрь тега &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;p&gt;&lt;/p&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; (абзац) ломает адаптивность. Браузер Chrome при отображении исправит эту ошибку, вынув «table» из «p», но этого нельзя сказать за другие браузеры на разных устройствах. Ну и будет спам ошибок в [[Служебная:LintErrors/html5-misnesting]] и [[Служебная:LintErrors]].&lt;br&gt;Может вы имели ввиду {{t|отточка1em}}. Но это вроде тоже только для таблиц оглавлений, что сказано в его документации. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:насколько я помню, в сыром виде {{tl|отточка1em}} тоже уходила за горизонт вправо, так что как вариант она не рассматривалась. что касается ограничения её применения. то ведь и отточка2 это по сути рамка именно для отточки1em. наблюдались ли какие-то кроссбраузерные проблемы такого же характера, что и у {{tl|dotted TOC 1em}} у второй отточки? если нет, значит решение всё-таки было нащупано, и если в принципе возможно избавиться от проблем с высотой строки для {{tl|отточка2}}, то жизнь становится более-менее прекрасной. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:47, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* Основываться надо на html-коде, поскольку вики-код и отображение — это вторичные удобства над html.&lt;br&gt;Отточку до края страницы кажется невозможно сделать средствами html, [https://chat.qwen.ai/s/098731bd-4931-4d76-8e59-7addf1f6a0ac поискал решения с нейронкой]. Была идея вставить в тег «p» тег «span» содержащий точки, а его обрезать по границам контейнера страницы— тега «div», но тогда в контенте текста будет ерунда из кучи ненужных точек, и это не работает. Ещё есть какие-то варианты генерировать точки средствами css. Но тогда наоборот, точек не будет в тексте. Это нежелательно, поскольку текст теряет контент (в частности, эти элементы будут утеряны при конвертациях текста пользователями в другие форматы), и эти элементы могут не не отображаться при каких-то особенностях браузеров читателей.&lt;br&gt;Точки должны быть в тексте. {{pb}}Так что я вижу единственный вариант — {{tc|loop|60| .}}. Обязательно с пробелом между точками, иначе они не переносятся, получается проблема как на скрине. Вышесказанные варианты имеют эту проблему (просто писать много точек, использовать {{tc|loop|13|.}}, с интервалом {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:Удивительно, что во всяких вордах и офисах эти точки реализованы много десятилетий назад, а в html/css никак не могут сделать что-то вменяемое. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 19:41, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::Разные форматы файлов, поддержку этого никогда не добавят. (Да и зачем, ради нескольких случаев в нескольких антикварных русских книгах? Есть специальные издательские системы, но не уверен что такая отточка вообще используется в современных изданиях.) html это относительно простой универсальный формат, plain text с тегами семантической верстки и оформления, отображаемый на любых устройствах. Даже проще xml, с которым используется хоть на программируемых утюгах. Word и Office это текстовые процессоры, а не текстовые редакторы. В их форматах много своих функций, но размер файлов чрезмерный и в &quot;блокноте&quot; его не прочесть. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:04, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::: Раззипуйте &lt;code&gt;.docx&lt;/code&gt; или &lt;code&gt;.odf&lt;/code&gt; и читайте в блокноте сколько угодно. Там внутри xml. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 06:56, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:да, {{tl|loop}} плюс {{tl|gap}} это по сути и есть первая отточка. действительно, можно и не громоздить лишние сущности, — что именно вставлять в автозамену разницы особо нет. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:* Да нет… Проверил html — [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Vladis13/test&amp;diff=prev&amp;oldid=5573470  это жесть]!… смеяться или плакать. 😱 [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 02:04, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:*:ну это уже {{tl|gap}} такую красоту навёл [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:36, 26 июня 2025 (UTC)

продолжение старой истории. &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|42|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; отказывается переноситься на новую строку. вёл ли он так себя всегда, или что-то где-то сломалось? (сама проблема решена малой кровью, через &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;ensp; .&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, также нормально переносится &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&amp;amp;ZeroWidthSpace;.&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:07, 2 сентября 2025 (UTC)
* Да, как я [[#c-Vladis13-20250625183300-TheyStoleMyNick-20250625082300-1|выше упоминал]]. Нужно использовать простые пробелы в этой инструкции. &lt;br&gt;&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; — это оказывается вид неразрывного пробела. Поэтому &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|13|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; является длинной неделимой строкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:14, 2 сентября 2025 (UTC)

== Неофициальная Вики-премия 2026 ==

{| style=&quot;border: 0px solid gray; background-color: #fdffe7;&quot;
|rowspan=&quot;2&quot; valign=&quot;top&quot; | [[File:Wiki Laureate insignia of Wiki Award (Wikimedia movement).svg|120px]]
|rowspan=&quot;2&quot; |
|style=&quot;font-size: x-large; padding: 0; vertical-align: middle; height: 1.1em;&quot; | ''' [[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|Лауреат неофициальной Вики-премии 2026 года]]'''
|-
|style=&quot;vertical-align: middle; border-top: 1px solid gray;&quot; | '''[[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|За наибольшее количество правок (6598) в рускоязычном портале проекта «Викитека» в 2025 году]]!''' 
|}
''С уважением,'' [[Участник:KOMISSAR Russia|KOMISSAR Russia]] ([[Обсуждение участника:KOMISSAR Russia|обсуждение]]) 15:29, 2 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки ==
Посмотрите, пожалуйста, я никак не пойму почему в статье [[БСЭ1/Мясные отравления]] фамилия автора остается красной и не отображается как активная ссылка.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 23:08, 16 февраля 2026 (UTC)
* Кэш не обновился. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:55, 17 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо, почему-то в одних случаях всё появляется быстро (достаточно сделать нулевую правку или перезагрузить страницу), а в других случаях проходится ждать несколько часов. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 10:00, 17 февраля 2026 (UTC)

== [[Пушкин (Тынянов)]] ==

думаю, имеет смыл реимпортировать, на азлибе как минимум уже почищена кривая разбивка по строкам. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:09, 18 февраля 2026 (UTC)
* По одной странице мало смысла. Много ручной работы.&lt;br&gt;Надо бы скрипт импортирования прогнать по страницам обновившимся с последней заливки, внизу [http://az.lib.ru/t/tynjanow_j_n/text_0030.shtml на az.lib.ru] есть timestamp «Обновлено: 01/09/2025». Но скрипт сложный https://github.com/vladiscripts/importer_from_lib_ru , +базу данных надо пересоздавать, +вносить обновления что тут делались ботом, а это не просто (заново регэкспы придумывать не хочется), +изменения делали другие участники (см. историю правок). Не знаю когда за это возьмусь.{{pb}}Ещё вариант: Сделать тут скрипт на Lua с шаблоном. Вроде открываешь страницу на редактирование, копируешь туда html страницы из az.lib.ru, нажимаешь предпросмотр, и он выводит вики-код для вставки, чистя его от тегов и мусора. Но это сложно, поскольку на az.lib.ru в html обычно хаос и помойка, я год скрипт писал и на выходе все ровно был викикод с массой недостатков; это сайт вроде приватной Викитеки — у них тексты натасканы из массы разных источников, с самым разным форматом в html. … И такой скрипт будет никому не нужен, и заброшен и забыт после десятка страниц… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:35, 18 февраля 2026 (UTC)
*:ладно, выглядит слишком трудоёмко. я надеялся на что-то простое волшебное в пару кнопок. что же до lua скрипта, то я б поиграл в такое, но для сайта [https://bibra.ru/sbcategory/author/ bibra.ru] — тексты там выглядят достаточно унифицированно (хотя я по сути не выползал за рамки поэзии начала XIX в.) и довольно мощно проработаны публикации в периодике. для примера можно взять тех же [[Автор:Вильгельм Карлович Тило|В. К. Тило]] - https://bibra.ru/subject/tilo-v/ и [[Автор:Иван Матвеевич Петров|И. М. Петрова]] - https://bibra.ru/subject/petrov-i/ , чьих текстов у нас ноль. (хотя половина там может оказаться и без распознанного текста, просто pdf-болванки под распознавание). [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 17:24, 18 февраля 2026 (UTC)
*:* Ну там такое же… Вот первое что я открыл оттуда: https://bibra.ru/composition/merkaba/ - в html тег pre, как на [[Пушкин (Тынянов)]]; и у меня смутные сомнения, что в стихотворении должны быть пустые строки между куплетами, которых нет, а между строками не должны быть пустые строки, которые есть. А вот по вашей ссылке: https://bibra.ru/composition/v-albom-devyatiletnej-e-g-k-r/ - каждая строка в отдельном теге p абзаце. Подписи и заголовки впихнуты в котейнер со стихотворением, так что не распознать и не извлечь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:45, 18 февраля 2026 (UTC)
== Извлечение данных с неоткрывающегося сайта ==
Продолжая искать сведения об авторах БСЭ1, столкнулся со следующей проблемой. В поисковике Яндекса по запросу «Арон Яковлевич Коган», выскакивает сайт «Базы данных online - Оцифрованные документы...
gaspito.68edu.ru›materials/all-databases/online-… Описание: Арон Яковлевич Коган, год рождения 1897, член КПСС с 1918 г. В марте 1919 г. после окончания специальных курсов при ЦК РКП (б) в группе...», но он не открывается. Сделав поиск с Алисой получил: „Коган был членом КПСС с 1918 года, участником подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующим отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства.“, со ссылкой на тот же самый сайт, который не открывается.  Очень похоже, что речь идет как раз об авторе БСЭ1 — [[Автор:Арон Яковлевич Коган]]. Есть ли способ прочесть содержимое страницы данного сайта, ведь Алиса это как-то делает?--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:11, 18 февраля 2026 (UTC)
* Да эти … заблокировали всё подряд… каждый второй сайт не открывается, включая технические сайты, проправительственные общественники даже [https://t.me/ekaterina_mizulina/18250 возмущаются]. 🤬 Приходится использовать VPN. Волна блокировок в эти дни, сразу массовым пакетом — забанен YouTube, ещё сайты, критически замедлен Telegram с локальными блокировками (тестируют полную блокировку), массовая блокировка VLESS протокола (используемого многими VPN), и блокировка хостингов, на которых стоит масса сайтов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Касательно gaspito.68edu.ru. Он не открывается и с VPN. Ошибка «504 Gateway Time-out», возможно, проблема с хостингом, может позже ответит. &lt;br&gt;Для мёртвых сайтов используйте Internet Archive https://web.archive.org. Но для данного сайта https://web.archive.org/web/*/https://gaspito.68edu.ru/materials/all-databases/online-databases/1164-kogan-aron-yakovlevich-ed-khr-416* данных там нет. &lt;br&gt;Если Алиса ссылается на этот сайт, возможно он в её кэше (может записанном вчера, а может год назад). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Алиса — это нейросеть, по точным данным они лгут (если это не физические константы или метрики, которые разработчики чётко прописали соблюдать). Нейросети по своей природе выдумывают данные и обобщают массу разных текстов, для генерации выдумок. Поэтому она найдёт одно упоминание, и обобщит его с миллионами других Ааронов и Коганов, это так называемые «галлюцинации нейросетей». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Я пользуюсь Google, тоже [https://www.google.com/search?q=%22Арон+Яковлевич+Коган%22+%221897%22&amp;num=10 находит] только этот сайт, вверху нейронка обобщает результаты оттуда. Я заключил слова в кавычки для строго поиска, чтобы меньше примешивало других людей. Для черновика возможно взять эту инфу, но с осторожностью и перепроверить потом. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:49, 18 февраля 2026 (UTC)
** Да блокировки это жуть, я сегодня целый день не мог по Whatsapp’у дозвониться заграницу,   Whatsapp заработал лишь после перезагрузки смартфона. На выдумки Алисы это непохоже, если задать запрос для неё «участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующий отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства»,  то получим: «Арон Яковлевич Коган — участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах. В марте 1919 года после окончания специальных курсов при ЦК РКП(б) был направлен на работу в Тамбовскую губернию.»  Кэш Алисы возможно посмотреть или нет? И ёще один вопрос: возможно ли  блокировать сайты для загрузки в нейросети, чтобы получить нужный ответ? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:59, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Нет, кэши Яндекса (на котором работает Алиса) и Google (с его нейросетью Gemini) посмотреть нельзя. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Если нейросеть в виде гаджета на странице результатов поиска, то это обобщающая результаты надстройка. Можно заключить запрос в кавычки, как я выше сделал. Но все ровно что-то постороннее может попасть в обобщение. В обобщении в Google указывается ссылка, с какого сайта взята инфа. Но я к этому все ровно осторожно отношусь.&lt;br&gt;Нейросети на отдельных страницах там уже в полной мере могут выдумывать, вроде https://alice.yandex.ru, https://www.google.com/search?udm=50, https://chat.deepseek.com. Они используют не только результаты поисковой выдачи, но и колоссальные массивы других источников, литературных и технических текстов и сайтов, и там уже полная каша из выдумок. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)

== Удаление списков ==

Прошу объяснить причины, по которым вы предлагаете удалить страницы из категории Одесситы. [[Участник:M. Korotkov|M. Korotkov]] ([[Обсуждение участника:M. Korotkov|обсуждение]]) 21:32, 20 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки в словнике ==
Посмотрите, пожалуйста, никак не хочет отображаться ссылка на [[Автор:Мария Генриховна Скундина|автора]] в [[Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/44|словнике]] (статья «Переливание крови») --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 14:33, 27 февраля 2026 (UTC)
* {{done}}. Был необычный пробел. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:37, 27 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 15:32, 27 февраля 2026 (UTC)

== ссылки на категорию индексов ==

может, добавить прямо в журнальный шаблон ссылку на категорию индексов? можно и ручками ссылки персонально к каждому тому раскидывать, но это вещь не динамичная, да и глаз не так чтоб радует --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:30, 2 марта 2026 (UTC)
* М… а зачем, например на [[Новости литературы]] в карточке шаблона ссылка на категорию индекса? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:49, 2 марта 2026 (UTC)
*:затем же, зачем и в любом другом месте, - чтоб спокойно, в один клик, ознакомиться с текущим положением по наличным индексам данного издания в целом. шансы на то, что при создании индекс окажется в соответствующей категории, чуть больше, чем на то, что индексная ссылка будет добавлена на основную страницу. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 22:09, 2 марта 2026 (UTC)
*:* Не уверен. Внизу страницы есть категория издания, где желающие могут ознакомится со всем по теме. Номера/страницы индексов лучше выкладывать на страницу или подстраницу. Возится с редактирование страницы, указывая название категории трудоёмко, кмк. Примера как это будет выглядеть не представлено.&lt;br&gt;Если хотите, откройте тему на форуме. Будут согласные — добавим. Учитывая, что участники с большим стажем зачастую строгие консерваторы, касательно изменения интерфейса без очевидных доводов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:17, 2 марта 2026 (UTC)

== {{tl|Отексте}} ==

можно ли задать для ПРЕДЫДУЩИЙ и СЛЕДУЮЩИЙ приоритет над ОГЛАВЛЕНИЕ, чтоб без напряжения чинить ломаные ссылки вроде вроде ссылки на [[Проспер Мериме|Мериме]] в [[Полководец (Пушкин)]]? (в [[Стихотворения Пушкина 1826—1836]] предыдущим стихотворением подразумевалось [[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|«Что белеется на горе зеленой…»]]) [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:29, 5 марта 2026 (UTC)
* Это сломает рабочую навигацию массы страниц.&lt;br&gt;Там надо улучшить функцию, извлекающую ссылку из оглавления. Текущий скрипт читает одну ссылку из строки, а там: «* „[[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|Что белеется на горе зеленой…]]“ → ''[[Переводы Пушкина#Из фольклорных источников|Хорватский фольклор]] / [[Проспер Мериме|Мериме]]». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 5 марта 2026 (UTC)

== шаблон для аббревиатур ==

у нас нет какого-нибудь затерянного аналога шаблона [https://commons.wikimedia.org/wiki/Template:Abbr abbr]? по сути это тот же {{tl|Так в тексте}} — пунктирное подчёркивание первой переменной со всплывающим пояснением из второй переменной при наведении, но у {{tl|Так в тексте}} своя специфика в документации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:33, 9 марта 2026 (UTC)
* {{t|comment}}. Обратите внимание на документацию шаблона: подсказка не видна в мобильной версии, по возможности используйте сноски. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:49, 9 марта 2026 (UTC)

== О правке в Ган, Павел Васильевич ==

Правка была связана с тем, что у меня в этой статье отображался текст следующих двух или трёх статей. Теперь нормально. Вы, кроме отмены правки, сделали ещё что-нибудь? [[Участник:Nick Fishman|Nick Fishman]] ([[Обсуждение участника:Nick Fishman|обсуждение]]) 06:17, 13 марта 2026 (UTC)
* Да, [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Русский_биографический_словарь._Том_4_(1914).djvu/229&amp;diff=prev&amp;oldid=5698903 поправил] опечатку в трансклюзии. Вы отменяя пишите в комм. к правке причину. А лучше исправьте. Чтобы это не выглядело непонятной деструктивной правкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:44, 13 марта 2026 (UTC)

== Переименование поверх перенаправления ==

Не могли бы вы переименовать [[Старая сказка (Старая сказка) (Львова)]] в просто [[Старая сказка (Львова)]] без оставления перенаправления? Вторая ссылка раньше была страницей сборника, я переименовал её в [[Старая сказка (Львова, сборник)]], но не снял галочку с «Оставить перенаправление». Ссылки почистил так, чтобы они вели, куда надо.
P.S. на смежную тему: оказывается, здесь [[Индекс:Львова - Старая сказка, 1914.djvu|уже был индекс этого сборника]], правда, без включений в страницы основоного пространства. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:01, 13 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:04, 14 марта 2026 (UTC)
*:Спасибо! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 18:43, 14 марта 2026 (UTC)

== Удаление статьи ==

Добрый день. Вы удалили магистерскую работу Шостак ВА &quot;Особенности перевода речи Российского государственного деятеля на английский язык (на примере интервью В.В. Путина)&quot;, уточнить хотела по поводу нарушения авторских прав: работа ее личная, плагиат пройден, вроде остальных вопросов никаких нет. Далее еще будут выкладываться работы автора, ожидаем публикаций. Подскажите, где нарушение прав, чтобы я их исправила? Заранее спасибо [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 06:57, 23 марта 2026 (UTC)
* [[ВТ:VRTS]]. Также необходимо указывать источник и оформлять. [[Роль политических и выборных технологий в продолжении церковного и цивилизационного раскола на Украине (Ищенко)|Пример]], картинка как там не обязательна. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:26, 23 марта 2026 (UTC)
* Магистерская? В каком печатном или авторитетном онлайн издании она публиковалась? [[ВТ:ЧСВ]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:33, 23 марта 2026 (UTC)
*:https://istina.msu.ru/diplomas/98696451/?ysclid=mmks06tgb3724822412 публикация на ресурсе МГУ [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 08:43, 23 марта 2026 (UTC)

== [[Шаблон:Буквица3/Документация]] ==

если не затруднит, добейте документацию, - я не понимаю смысла переменных z-index и fl/fltop [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:43, 23 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:59, 23 марта 2026 (UTC)

== Прошу удалить ==

Еще выставил страницы в [[:к:К быстрому удалению]], прошу удалить. Также прошу восстановить [[Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2022)]], случайно удалилось. Спасибо. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 10:07, 21 апреля 2026 (UTC)
* Ок, в течении часа удалю. Как вариант, вы могли бы на ВТ:КУ открыть запрос на удаление всех подстраниц индекса. Это может быть проще, чем ставить везде шаблон &quot;d&quot;. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:13, 21 апреля 2026 (UTC)
Добрый день, прошу удалить подстраницы [[Индекс:Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2017).pdf]]. На КУ выставлял, не откликнулись. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 13:37, 10 мая 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 10 мая 2026 (UTC)

== Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД ==
Здравствуйте [[Участник:Vladis13|Vladis13]], скажите, пожалуйста, а нельзя ли ввести Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД? Это вообще реально где-либо обсудить в проекте? Этот шаблон есть ру ВП, в en ВП, в ру ВТ, возможно ещё где-то. Перетаскивать каждый раз изображение из одной ВП в другую или в ВТ отнимает время. На взгляд было бы гораздо удобнее было бы загрузить портрет на Викисклад, а затем на ВД, с оговоркой использования портрета только для иллюстрации статей на разных языках ВП и ВТ в проекте.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 09:09, 2 мая 2026 (UTC)
* Добросовестное использование разрешено с оговорками только в локальных языковых разделах, и то не во всех: [[meta:Non-free content#Wikisource]]. Викисклад и ВД - глобальные, там запрещено: [[meta:Non-free content#Other projects]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:53, 2 мая 2026 (UTC)
* Глобальный и локальный — вот это мне совершенно непонятно. Малоизвестный английский автор, его страница  с изображением только на английском, её и будут читать многие десятки лет  только на английском. Где же тут локальное использование изображения? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:26, 3 мая 2026 (UTC)

== Списки &quot;Моя Родина&quot; ==
{{перенесено на|Викитека:К удалению#Списки &quot;Моя Родина&quot;| [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:36, 22 мая 2026 (UTC)}}
&lt;small&gt;Для бота: 09:43, 22 мая 2026 (UTC)&lt;/small&gt;

== Книга сказок (Сологуб, 1905) ==

У меня была мысль удалить лишние страницы и загрузить на Викисклад новую версию файла под тем же именем, но не знаю, насколько корректно это было бы, учитывая указанный источник файла в НЭБ. К тому же, индекс пришлось бы частично переделывать. На будущее: можно ли в принципе в подобных случаях редактировать и перезаливать файлы? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:55, 26 мая 2026 (UTC)
* Да, но есть нюансы:
:* Если удалять страницы в FineReader, он при открытии pdf его перекодирует. Файл вместо размера например 10 Мб может стать 150 Мб, условно говоря. + Изменяет изображения страниц скана, иногда в худшую сторону. Надо проверять результат. Это не выгодно для загрузки, и возможных пользователей.
:* Старая версия pdf всё ровно останется на сервере.
:* Другая проблема: если созданы страницы скана, всю их массу придётся переименовывать. Это несколько хлопотно, поскольку надо создавать список с маппингом старых и новых названий, жонглируя номерами страниц...
: [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 26 мая 2026 (UTC)
::Спасибо за разъяснение.
::* Я сейчас попробовал просто открыть файл и дал команду напечатать его в PDF за исключением двух страниц. Не сразу, но получилось, и новый файл получился такого же размера (на полкилобайта меньше). Разница в качестве незаметна.
::* Это да, если уже много вычитано, то мороки много. В этом файле на данном этапе вычитки нужно было бы только поправить номера страниц в индексе и перенести без перенаправления две страницы оглавления и шесть пустых страниц. Ну, и на Викискладе есть ссылка на страницу с логотипом из [[:File:Гриф логотип.png|другого файла]]; там, наверно, тоже пришлось бы поменять номер страницы.
::Ещё не знаю, займусь ли этим файлом, и когда. Пока мало сделано, интересно будет проверить, насколько трудно будет здесь всё исправить. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 00:00, 27 мая 2026 (UTC)
::Заменил файл. Вроде, всё прошло гладко: пришлось переименовать только две страницы оглавления и отредактировать список страниц в Индексе. И ещё создать три пустых страницы: две на месте бывшего оглавления, а откуда взялась третья, я так и не понял. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:53, 28 мая 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Гамлета&quot; ==

Я разместил сделанный мной перевод &quot;Гамлета&quot;. Вы переименовали заголовок и убрали упоминание об использовании искусственного интеллекта. Хотелось бы подробнее обсудить с вами судьбу этой страницы, поскольку перевод мой, как мне кажется, представляет интерес (особенно в связи с переводом Г. Кружкова и недавней премьерой) и я собираюсь рекламировать его в соцсетях. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 11:09, 27 мая 2026 (UTC)
* С помощью нейросеток сейчас пишется половина статей в интернет. Не важно какой инструмент используется, MS Word, нейросетки, нанятые корректоры, литер.негры… Это не для названия страницы.&lt;br&gt; Остальное указано в причинах: [[Гамлет, принц Датский (перевод Вадима Николаева с использованием искусственного интеллекта)|тут]], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Вадим_Д._Николаев/Гамлет,_принц_Датский_(Шекспир;_Николаев)&amp;oldid=5714031 тут]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:35, 27 мая 2026 (UTC)
*:Наверное, вы правы, и я не буду указывать на искусственный интеллект даже и в начале перевода, как собирался. Из-за разных форматов в word и в Викитеке сбились почти все пробелы, но сейчас я всё это исправил. Посмотрите; может быть, уже можно всё поместить на сайт. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 17:07, 31 мая 2026 (UTC)
*:* Исправьте пожалуйста отмеченое шаблонами-предупреждениями. Кроме того, хотя это некритично, драмы обычно оформляются в определенном стиле, см. [[Справка:Руководство по размещению текстов#Оформление драматических произведений]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 31 мая 2026 (UTC)
*:*:Исправил. Что же касается стиля, то, раз не критично, наверное, можно оставить как есть? У меня текст оформлен в том стиле, какой был в использованном для работы  издании. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:34, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:17, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Спасибо. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:38, 2 июня 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Илиады&quot; Гнедича ==

Добрый день! Я постепенно исправляю текст &quot;Илиады&quot; в переводе Гнедича, в основном от ошибок при распознавании текста (типичные &quot;всо&quot;-&quot;все&quot;, &quot;далоко&quot;-&quot;далеко&quot; и подобные). Перепроверяя в одном месте слово, я углубился в вопрос и открыл для себя омерзительный мир различных изданий и редакций, которые порой существенно отличаются между собой.
Например: в издании 1861 года написано &quot;Посидаон&quot;, в издании 1960 — &quot;Посейдаон&quot;, и насколько я понял, ни один из вариантов не является опечаткой, а скорее представляет собой изменение традиции транслитерации имени Посейдона. Как вы порекомендуете поступать при обнаружении таких расхождений? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:17, 29 мая 2026 (UTC)
* Тут в «[[Илиада (Гомер; Гнедич)|Илиаде]]» источник не указан, есть предупреждение об этом.&lt;br&gt; Тексты должны придерживаться скана указанного издания, или авторитетного сайта где указано издание.&lt;br&gt; Если исправляете по такому же непонятному тексту, то исправлять лучше только очевидные опечатки. Поскольку второй текст тоже неизвестно насколько далек от источника, правка может быть оспорена.&lt;br&gt; Да, написание слов греч. мифологии сильно изменилось. Если вычитываете конкретное советское издание — вычитываете как в нём, издание надо указать в шапке. Если сами приводите ДО в СО (дореформеную в совр. орф.)— возможно лучше оставить оригинальное написание, тем более если связано с рифмой в стихах, но можно и перевести в СО. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:56, 29 мая 2026 (UTC)
* @[[У:Dobrivecher|Dobrivecher]], скажите, эти правки [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_девятая&amp;curid=6882&amp;diff=5715044&amp;oldid=5713639] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_десятая&amp;diff=prev&amp;oldid=5715043] по авторитетному источнику? Поскольку если Денница используется не как имя собственное, то исходное написание с маленькой буквы правильней, ср.: https://gramota.ru/spravka/vopros/296548. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:07, 29 мая 2026 (UTC)
*:Конкретно с Денницей я ошибся как раз, поправив её ранее на строчную букву. Перепроверив сканы книг, я выяснил, что она пишется там с большой буквы (и в издании 1861, и в 1960, и в 1978). Что же до ваших указаний в целом — я хочу в таком случае, сверяясь с изданием 1978 года, ещё раз перечитать и поправить текст по нему (судя по всему, распознан он либо с 1978 года, либо с 1960), пройдясь в том числе по тем частям, которые уже правил до этого. Соответственно укажу это издание как источник. Так будет верно? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 12:18, 29 мая 2026 (UTC)
*:* Да. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:30, 29 мая 2026 (UTC)
*:*:Ещё один вопрос: в изданиях 1960 и 78 года есть примечания, которые поясняют культурные или художественные образы, используемые в разных стихах. Они сгруппированы в конце книги в отдельном разделе и выглядят примерно как &quot;Песнь первая: Стих 225. ''С сердцем еленя'' — Елень — олень, который у греков считался воплощением трусости&quot;. Мне не кажется верным размещать их непосредственно на страницах с песнями либо вовсе оформлять их сносками, так как они к Гнедичу как таковому отношения не имеют. Стоит ли делать их в виде отдельной подстраницы? Для понимания текста их неплохо было бы иметь в каком-то виде, но, повторяюсь, их не Гнедич писал, а советская редактура.&lt;br/&gt;
*:*:Тот же самый вопрос касается словаря мифологических и географических названий и имён. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:28, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:* Примечания и словарь — [[w:Ошеров, Сергей Александрович|С. Ошерова]] — [https://fantlab.ru/edition83392], [https://search.rsl.ru/ru/record/01007643043]. Они под охраной АП, к сожалению, нельзя публиковать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:02, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Примечания редактора Гослитиздата, видимо, А. Бычковой либо А. Калитовской. Понял — нельзя так нельзя. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 11:13, 17 июня 2026 (UTC)
* Из старых изданий, вместо 1861 лучше использовать исправленные [[Илиада (Гомер; Гнедич)#Библиография|1904, 1912 годов]], кмк. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:38, 29 мая 2026 (UTC)
*:Ладно. В целом старое издание я планировал использовать только для сверки неочевидных опечаток; пока что спорные места совпадают что в 1861, что в 1904. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 20:54, 29 мая 2026 (UTC)

== Акут в словах что ==

Ваш бот оставляет латинскую о с грависом. Должно быть [[Special:Diff/5718219/prev|так]]. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 20:19, 29 мая 2026 (UTC)
* Спасибо, исправляю. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:23, 29 мая 2026 (UTC)

== Шаблон по годам ==

Здравствуйте! Сделал шаблон {{ш|Публикации в газете «Правда» по годам}} на основе аналогов (ранее делал {{ш|Предисловия по годам}} - работает отлично), однако, когда поместил тот на страницу [[:Категория:Публикации в газете «Правда» 1912 года]], вылезли ошибки пунктуации и пр. То же самое, когда вставляешь туда и другие подобные шаблоны. Помогите разобраться! [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:23, 13 июня 2026 (UTC)
* Доброй ночи. Причина ошибки: в шаблоне &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{1}}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; требует обязательный параметр. Тогда как в категории он [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:Публикации_в_газете_«Правда»_1912_года&amp;diff=next&amp;oldid=5722321 не был указан]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:37, 13 июня 2026 (UTC)

:Да, спасибо! Разобрался) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:43, 13 июня 2026 (UTC)

== К Чедаеву (Пушкин) ==

Спасибо, что помогли разобраться с версиями этого стиха. -- [[Участник:AKA MBG|Andrew Krizhanovsky]] ([[Обсуждение участника:AKA MBG|обсуждение]]) 06:07, 28 июня 2026 (UTC)

== vertical-align ==

почему не работает vertical-align:top, заданный для [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/13|всей таблицы]]? (но работает для отдельной строки).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:01, 1 июля 2026 (UTC)
* А должно? Вроде это свойство [https://web-standards.ru/articles/vertical-align/ только  для] отдельных ячеек. Пробовали заменить на valign=&quot;top&quot; (это свойство таблицы, указывается не в атрибуте style)? Я бы посоветовал вынести весь css в [[Индекс:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/styles.css]]. Там задать стиль для ячеек. Пример: [[Индекс:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/styles.css]] + [[Страница:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/92]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:18, 1 июля 2026 (UTC)
*:да, на valign реакции тоже не наблюдалось. всё выглядит, будто роковой день всё-таки настал и придётся вкатываться в styles.css --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:24, 1 июля 2026 (UTC)
*:* &lt;syntaxhighlight lang=&quot;css&quot;&gt;
table.td-valign-top td {  vertical-align: top; }
table.th-center th {  text-align: center; }
table.td-center td {  text-align: center; }
&lt;/syntaxhighlight&gt;Такое например задать, а потом у таблицы: class=&quot;td-valign-top”. Не проверял, не у ПК. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:39, 1 июля 2026 (UTC)
*:*:возможно ли как-то заставить функционировать параметр line-height в пространстве [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/46|страницы]]? (после шаблона {{tl|отексте}} он тоже перестаёт работать). ещё не очень понимаю, как отделаться от blockquotной вертикальной линии слева, но если line-height принципиально тут не работает, то линия пусть остаётся, - единственное, что тут важно это именно выделение цитаты, полное совпадение с форматированием источника уже дело десятое. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:05, 5 июля 2026 (UTC)

== Вики-конференция ==

Уважаемый коллега, здравствуйте! Мы (участники РуВики) планируем провести 18 июля в промежутке с 18:00 до 20:00 (МСК, UTC+3) онлайн Вики-конференцию. Не хотели бы вы выступить и рассказать о том, как сейчас живет Викитека? Болле подробно см. [[w:ru:Википедия:Форум/Новости#Первая онлайн-конференция Рувики]] [[Участник:S.Marchenko|S.Marchenko]] ([[Обсуждение участника:S.Marchenko|обсуждение]]) 13:46, 2 июля 2026 (UTC)</text>
      <sha1>e8e8dc9unhllvwfjwk2dallw7n68ukl</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727610</id>
      <parentid>5727597</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T14:40:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>/* vertical-align */ ответ участнику TheyStoleMyNick</comment>
      <origin>5727610</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="70454" sha1="87jdvn7mlcyxs2t6ae9387cut13qsnt" xml:space="preserve">&lt;!-- {{вики-отпуск}}--&gt;
{{архив|class=pretty1|2015|2016|2017|2018|2019|2020|2021|2022|2023|2024|2025|2026}}
[[Категория:Отказано в доставке сообщений]]

== отточки ==
раз проблема &quot;просто заполнить точками строку до конца&quot; судя по всему не имеет нормального решения (в en.wikisource для этого используется аналог нашего {{tl|Dotted cell}}, не ломающий строку только при запихивании в него всего абзаца целиком), то стоит причесать до максимально возможной пристойности уже имеющиеся отточки:
# 150 точек по умолчанию, выдаваемые шаблоном {{tl|отточка}} иногда выглядят перебором, - имеет смысл добавить возможность задавать их количество.
# было бы крайне желательно научить шаблон {{tl|отточка2}} уважать стандартную высоту строки. сейчас два шаблона, идущие подряд, просто схлопываются, разделение двумя пустыми строками даёт слишком большой интервал, а отношения отточки-2 с шаблоном {{tl|^}} исполнены такого драматизма, что могут показывать результат в диапазоне от полного игнорирования до выдачи двух различных результатов при одинаковых вводных на одной странице: см. трактовку промежутка в 3m на [https://ibb.co/CpxgrXSH скрине]. (я искренне пытался вникнуть в код отточки-2, но был напуган многозадачностью переменной &quot;hi&quot;).
# {{tl|ext}} и обе отточки используют разные единицы измерения для интервалов (ex и em). поскольку 2ex не эквивалентны 1em, то при расположении шаблонов рядом (стандартное сочетание: {{tl|ext}} изображает отточие до конца строки, {{tl|отточка2}} заполняет следующую строку) создаётся мелкое, но достаточно раздражающее смещение в ритме. (хотя не вижу, как это поправить без глобального слома всех любовно настроенных за годы интервалов. возможно, это повод для {{tl|ext2}}).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 15:39, 13 июня 2025 (UTC)
* Не хочется трогать шаблоны «отточка, отточка2, ext». Поскольку они могут использоваться на массе страниц, причём старых, с дикой вёрсткой, которую трудозатратно разгребать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:50, 13 июня 2025 (UTC)
* Мне кажется лучше просто использовать вариант из [[Обсуждение участника:Vladis13#Ещё проблемы с оформлением|пред. обсуждения выше]]: «Нужное число точек можно сделать просто их введя „............“ или сделав повторения: {{tc|loop|13|.}}, с интервалом между символами: {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}.» [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:51, 13 июня 2025 (UTC)
*:{{tl|loop}} всё-таки более примитивный инструмент по сравнению с отточками. loop|150 просто отрывает стоящее вплотную перед ним слово на новую строку и уходит за горизонт без надежды на перенос строки, {{tl|отточка}} же действительно умеет добивать строку точками до конца, а {{tl|отточка2}} просто расползаться по ширине строки без лишних вопросов. если нормальная настройка высоты строки это не очередная задача без решения, то можно начать жизнь с нового листа с отточками 3 и 4. заодно и задав им промежутки в ex для окончательной гармонизации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:19, 13 июня 2025 (UTC)
*:* [[Файл:Screenshot 20250625-025800 Chrome.jpg|200px|мини|справа]] [[Страница:Аркадий Аверченко - Синее съ золотомъ (Пбг 1917).pdf/27|Вот такая]] беда получается, на узком экране смартфона весь текст сужен в 2 раза. Там применен шаблон {{t|ext}}, который запрещает перенос строк. Это никуда не годится. Оформление книги это дело ее верстальщиков, с отдельными авторскими правами. Нам же важна адаптивность под разные размеры экранов и окон браузеров. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:15, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:да, чего-нибудь в этом роде я от {{tl|ext}} и ожидал, он никогда не выглядел полноценной заменой отточкам. для таких случаев (добивка точками до конца строки с переносом) я уже решил для себя делать клон первой отточки с регулированием количества точек. для полной же строки подходит {{tl|Dotted TOC 1em|||}} - результат хоть и обкусан по краям, но при необходимости шаблон нормально ложится в несколько строк подряд без истерик отточки 2. и здесь мы всё-таки пока ещё находимся не в пространстве поиска идеальной вёрстки, а скорее в пространстве попыток добиться соблюдения шаблонами минимальных приличий, — и жёстко зафиксированные 150 точек, и странности поведения второй отточки в многострочных ситуациях, на мой взгляд, уже находятся вне этих рамок. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:23, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* {{t|dotted TOC 1em}} — это оглавление, html-таблица из тегов &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;table&gt;&lt;/table&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;. Вставлять его внутрь тега &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&lt;p&gt;&lt;/p&gt;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; (абзац) ломает адаптивность. Браузер Chrome при отображении исправит эту ошибку, вынув «table» из «p», но этого нельзя сказать за другие браузеры на разных устройствах. Ну и будет спам ошибок в [[Служебная:LintErrors/html5-misnesting]] и [[Служебная:LintErrors]].&lt;br&gt;Может вы имели ввиду {{t|отточка1em}}. Но это вроде тоже только для таблиц оглавлений, что сказано в его документации. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:насколько я помню, в сыром виде {{tl|отточка1em}} тоже уходила за горизонт вправо, так что как вариант она не рассматривалась. что касается ограничения её применения. то ведь и отточка2 это по сути рамка именно для отточки1em. наблюдались ли какие-то кроссбраузерные проблемы такого же характера, что и у {{tl|dotted TOC 1em}} у второй отточки? если нет, значит решение всё-таки было нащупано, и если в принципе возможно избавиться от проблем с высотой строки для {{tl|отточка2}}, то жизнь становится более-менее прекрасной. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:47, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:* Основываться надо на html-коде, поскольку вики-код и отображение — это вторичные удобства над html.&lt;br&gt;Отточку до края страницы кажется невозможно сделать средствами html, [https://chat.qwen.ai/s/098731bd-4931-4d76-8e59-7addf1f6a0ac поискал решения с нейронкой]. Была идея вставить в тег «p» тег «span» содержащий точки, а его обрезать по границам контейнера страницы— тега «div», но тогда в контенте текста будет ерунда из кучи ненужных точек, и это не работает. Ещё есть какие-то варианты генерировать точки средствами css. Но тогда наоборот, точек не будет в тексте. Это нежелательно, поскольку текст теряет контент (в частности, эти элементы будут утеряны при конвертациях текста пользователями в другие форматы), и эти элементы могут не не отображаться при каких-то особенностях браузеров читателей.&lt;br&gt;Точки должны быть в тексте. {{pb}}Так что я вижу единственный вариант — {{tc|loop|60| .}}. Обязательно с пробелом между точками, иначе они не переносятся, получается проблема как на скрине. Вышесказанные варианты имеют эту проблему (просто писать много точек, использовать {{tc|loop|13|.}}, с интервалом {{tc|loop|13|&amp;amp;emsp;.}}). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:Удивительно, что во всяких вордах и офисах эти точки реализованы много десятилетий назад, а в html/css никак не могут сделать что-то вменяемое. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 19:41, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::Разные форматы файлов, поддержку этого никогда не добавят. (Да и зачем, ради нескольких случаев в нескольких антикварных русских книгах? Есть специальные издательские системы, но не уверен что такая отточка вообще используется в современных изданиях.) html это относительно простой универсальный формат, plain text с тегами семантической верстки и оформления, отображаемый на любых устройствах. Даже проще xml, с которым используется хоть на программируемых утюгах. Word и Office это текстовые процессоры, а не текстовые редакторы. В их форматах много своих функций, но размер файлов чрезмерный и в &quot;блокноте&quot; его не прочесть. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:04, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*::: Раззипуйте &lt;code&gt;.docx&lt;/code&gt; или &lt;code&gt;.odf&lt;/code&gt; и читайте в блокноте сколько угодно. Там внутри xml. — [[Участник:Monedula|Monedula]] ([[Обсуждение участника:Monedula|обсуждение]]) 06:56, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:да, {{tl|loop}} плюс {{tl|gap}} это по сути и есть первая отточка. действительно, можно и не громоздить лишние сущности, — что именно вставлять в автозамену разницы особо нет. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 20:33, 25 июня 2025 (UTC)
*:*:*:* Да нет… Проверил html — [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Vladis13/test&amp;diff=prev&amp;oldid=5573470  это жесть]!… смеяться или плакать. 😱 [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 02:04, 26 июня 2025 (UTC)
*:*:*:*:ну это уже {{tl|gap}} такую красоту навёл [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 08:36, 26 июня 2025 (UTC)

продолжение старой истории. &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|42|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; отказывается переноситься на новую строку. вёл ли он так себя всегда, или что-то где-то сломалось? (сама проблема решена малой кровью, через &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;ensp; .&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;, также нормально переносится &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&amp;amp;ZeroWidthSpace;.&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt;).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:07, 2 сентября 2025 (UTC)
* Да, как я [[#c-Vladis13-20250625183300-TheyStoleMyNick-20250625082300-1|выше упоминал]]. Нужно использовать простые пробелы в этой инструкции. &lt;br&gt;&lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;&amp;amp;emsp;&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; — это оказывается вид неразрывного пробела. Поэтому &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{loop|13|&amp;amp;emsp;.}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; является длинной неделимой строкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:14, 2 сентября 2025 (UTC)

== Неофициальная Вики-премия 2026 ==

{| style=&quot;border: 0px solid gray; background-color: #fdffe7;&quot;
|rowspan=&quot;2&quot; valign=&quot;top&quot; | [[File:Wiki Laureate insignia of Wiki Award (Wikimedia movement).svg|120px]]
|rowspan=&quot;2&quot; |
|style=&quot;font-size: x-large; padding: 0; vertical-align: middle; height: 1.1em;&quot; | ''' [[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|Лауреат неофициальной Вики-премии 2026 года]]'''
|-
|style=&quot;vertical-align: middle; border-top: 1px solid gray;&quot; | '''[[w:Википедия:Форум/Архив/Общий/2026/01#Википремия-2026 (неофициальная)|За наибольшее количество правок (6598) в рускоязычном портале проекта «Викитека» в 2025 году]]!''' 
|}
''С уважением,'' [[Участник:KOMISSAR Russia|KOMISSAR Russia]] ([[Обсуждение участника:KOMISSAR Russia|обсуждение]]) 15:29, 2 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки ==
Посмотрите, пожалуйста, я никак не пойму почему в статье [[БСЭ1/Мясные отравления]] фамилия автора остается красной и не отображается как активная ссылка.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 23:08, 16 февраля 2026 (UTC)
* Кэш не обновился. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:55, 17 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо, почему-то в одних случаях всё появляется быстро (достаточно сделать нулевую правку или перезагрузить страницу), а в других случаях проходится ждать несколько часов. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 10:00, 17 февраля 2026 (UTC)

== [[Пушкин (Тынянов)]] ==

думаю, имеет смыл реимпортировать, на азлибе как минимум уже почищена кривая разбивка по строкам. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 16:09, 18 февраля 2026 (UTC)
* По одной странице мало смысла. Много ручной работы.&lt;br&gt;Надо бы скрипт импортирования прогнать по страницам обновившимся с последней заливки, внизу [http://az.lib.ru/t/tynjanow_j_n/text_0030.shtml на az.lib.ru] есть timestamp «Обновлено: 01/09/2025». Но скрипт сложный https://github.com/vladiscripts/importer_from_lib_ru , +базу данных надо пересоздавать, +вносить обновления что тут делались ботом, а это не просто (заново регэкспы придумывать не хочется), +изменения делали другие участники (см. историю правок). Не знаю когда за это возьмусь.{{pb}}Ещё вариант: Сделать тут скрипт на Lua с шаблоном. Вроде открываешь страницу на редактирование, копируешь туда html страницы из az.lib.ru, нажимаешь предпросмотр, и он выводит вики-код для вставки, чистя его от тегов и мусора. Но это сложно, поскольку на az.lib.ru в html обычно хаос и помойка, я год скрипт писал и на выходе все ровно был викикод с массой недостатков; это сайт вроде приватной Викитеки — у них тексты натасканы из массы разных источников, с самым разным форматом в html. … И такой скрипт будет никому не нужен, и заброшен и забыт после десятка страниц… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:35, 18 февраля 2026 (UTC)
*:ладно, выглядит слишком трудоёмко. я надеялся на что-то простое волшебное в пару кнопок. что же до lua скрипта, то я б поиграл в такое, но для сайта [https://bibra.ru/sbcategory/author/ bibra.ru] — тексты там выглядят достаточно унифицированно (хотя я по сути не выползал за рамки поэзии начала XIX в.) и довольно мощно проработаны публикации в периодике. для примера можно взять тех же [[Автор:Вильгельм Карлович Тило|В. К. Тило]] - https://bibra.ru/subject/tilo-v/ и [[Автор:Иван Матвеевич Петров|И. М. Петрова]] - https://bibra.ru/subject/petrov-i/ , чьих текстов у нас ноль. (хотя половина там может оказаться и без распознанного текста, просто pdf-болванки под распознавание). [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 17:24, 18 февраля 2026 (UTC)
*:* Ну там такое же… Вот первое что я открыл оттуда: https://bibra.ru/composition/merkaba/ - в html тег pre, как на [[Пушкин (Тынянов)]]; и у меня смутные сомнения, что в стихотворении должны быть пустые строки между куплетами, которых нет, а между строками не должны быть пустые строки, которые есть. А вот по вашей ссылке: https://bibra.ru/composition/v-albom-devyatiletnej-e-g-k-r/ - каждая строка в отдельном теге p абзаце. Подписи и заголовки впихнуты в котейнер со стихотворением, так что не распознать и не извлечь. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:45, 18 февраля 2026 (UTC)
== Извлечение данных с неоткрывающегося сайта ==
Продолжая искать сведения об авторах БСЭ1, столкнулся со следующей проблемой. В поисковике Яндекса по запросу «Арон Яковлевич Коган», выскакивает сайт «Базы данных online - Оцифрованные документы...
gaspito.68edu.ru›materials/all-databases/online-… Описание: Арон Яковлевич Коган, год рождения 1897, член КПСС с 1918 г. В марте 1919 г. после окончания специальных курсов при ЦК РКП (б) в группе...», но он не открывается. Сделав поиск с Алисой получил: „Коган был членом КПСС с 1918 года, участником подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующим отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства.“, со ссылкой на тот же самый сайт, который не открывается.  Очень похоже, что речь идет как раз об авторе БСЭ1 — [[Автор:Арон Яковлевич Коган]]. Есть ли способ прочесть содержимое страницы данного сайта, ведь Алиса это как-то делает?--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:11, 18 февраля 2026 (UTC)
* Да эти … заблокировали всё подряд… каждый второй сайт не открывается, включая технические сайты, проправительственные общественники даже [https://t.me/ekaterina_mizulina/18250 возмущаются]. 🤬 Приходится использовать VPN. Волна блокировок в эти дни, сразу массовым пакетом — забанен YouTube, ещё сайты, критически замедлен Telegram с локальными блокировками (тестируют полную блокировку), массовая блокировка VLESS протокола (используемого многими VPN), и блокировка хостингов, на которых стоит масса сайтов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Касательно gaspito.68edu.ru. Он не открывается и с VPN. Ошибка «504 Gateway Time-out», возможно, проблема с хостингом, может позже ответит. &lt;br&gt;Для мёртвых сайтов используйте Internet Archive https://web.archive.org. Но для данного сайта https://web.archive.org/web/*/https://gaspito.68edu.ru/materials/all-databases/online-databases/1164-kogan-aron-yakovlevich-ed-khr-416* данных там нет. &lt;br&gt;Если Алиса ссылается на этот сайт, возможно он в её кэше (может записанном вчера, а может год назад). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Алиса — это нейросеть, по точным данным они лгут (если это не физические константы или метрики, которые разработчики чётко прописали соблюдать). Нейросети по своей природе выдумывают данные и обобщают массу разных текстов, для генерации выдумок. Поэтому она найдёт одно упоминание, и обобщит его с миллионами других Ааронов и Коганов, это так называемые «галлюцинации нейросетей». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:38, 18 февраля 2026 (UTC)
* Я пользуюсь Google, тоже [https://www.google.com/search?q=%22Арон+Яковлевич+Коган%22+%221897%22&amp;num=10 находит] только этот сайт, вверху нейронка обобщает результаты оттуда. Я заключил слова в кавычки для строго поиска, чтобы меньше примешивало других людей. Для черновика возможно взять эту инфу, но с осторожностью и перепроверить потом. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 19:49, 18 февраля 2026 (UTC)
** Да блокировки это жуть, я сегодня целый день не мог по Whatsapp’у дозвониться заграницу,   Whatsapp заработал лишь после перезагрузки смартфона. На выдумки Алисы это непохоже, если задать запрос для неё «участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах, заведующий отделом экономики Всесоюзного НИИ коневодства»,  то получим: «Арон Яковлевич Коган — участник подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии в 1919–1921 годах. В марте 1919 года после окончания специальных курсов при ЦК РКП(б) был направлен на работу в Тамбовскую губернию.»  Кэш Алисы возможно посмотреть или нет? И ёще один вопрос: возможно ли  блокировать сайты для загрузки в нейросети, чтобы получить нужный ответ? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 19:59, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Нет, кэши Яндекса (на котором работает Алиса) и Google (с его нейросетью Gemini) посмотреть нельзя. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)
*** Если нейросеть в виде гаджета на странице результатов поиска, то это обобщающая результаты надстройка. Можно заключить запрос в кавычки, как я выше сделал. Но все ровно что-то постороннее может попасть в обобщение. В обобщении в Google указывается ссылка, с какого сайта взята инфа. Но я к этому все ровно осторожно отношусь.&lt;br&gt;Нейросети на отдельных страницах там уже в полной мере могут выдумывать, вроде https://alice.yandex.ru, https://www.google.com/search?udm=50, https://chat.deepseek.com. Они используют не только результаты поисковой выдачи, но и колоссальные массивы других источников, литературных и технических текстов и сайтов, и там уже полная каша из выдумок. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:12, 18 февраля 2026 (UTC)

== Удаление списков ==

Прошу объяснить причины, по которым вы предлагаете удалить страницы из категории Одесситы. [[Участник:M. Korotkov|M. Korotkov]] ([[Обсуждение участника:M. Korotkov|обсуждение]]) 21:32, 20 февраля 2026 (UTC)
== Отсутствие отображения активной ссылки в словнике ==
Посмотрите, пожалуйста, никак не хочет отображаться ссылка на [[Автор:Мария Генриховна Скундина|автора]] в [[Викитека:Проект:БСЭ1/Словник/44|словнике]] (статья «Переливание крови») --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 14:33, 27 февраля 2026 (UTC)
* {{done}}. Был необычный пробел. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:37, 27 февраля 2026 (UTC)
* Спасибо. [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 15:32, 27 февраля 2026 (UTC)

== ссылки на категорию индексов ==

может, добавить прямо в журнальный шаблон ссылку на категорию индексов? можно и ручками ссылки персонально к каждому тому раскидывать, но это вещь не динамичная, да и глаз не так чтоб радует --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:30, 2 марта 2026 (UTC)
* М… а зачем, например на [[Новости литературы]] в карточке шаблона ссылка на категорию индекса? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:49, 2 марта 2026 (UTC)
*:затем же, зачем и в любом другом месте, - чтоб спокойно, в один клик, ознакомиться с текущим положением по наличным индексам данного издания в целом. шансы на то, что при создании индекс окажется в соответствующей категории, чуть больше, чем на то, что индексная ссылка будет добавлена на основную страницу. --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 22:09, 2 марта 2026 (UTC)
*:* Не уверен. Внизу страницы есть категория издания, где желающие могут ознакомится со всем по теме. Номера/страницы индексов лучше выкладывать на страницу или подстраницу. Возится с редактирование страницы, указывая название категории трудоёмко, кмк. Примера как это будет выглядеть не представлено.&lt;br&gt;Если хотите, откройте тему на форуме. Будут согласные — добавим. Учитывая, что участники с большим стажем зачастую строгие консерваторы, касательно изменения интерфейса без очевидных доводов. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:17, 2 марта 2026 (UTC)

== {{tl|Отексте}} ==

можно ли задать для ПРЕДЫДУЩИЙ и СЛЕДУЮЩИЙ приоритет над ОГЛАВЛЕНИЕ, чтоб без напряжения чинить ломаные ссылки вроде вроде ссылки на [[Проспер Мериме|Мериме]] в [[Полководец (Пушкин)]]? (в [[Стихотворения Пушкина 1826—1836]] предыдущим стихотворением подразумевалось [[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|«Что белеется на горе зеленой…»]]) [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 21:29, 5 марта 2026 (UTC)
* Это сломает рабочую навигацию массы страниц.&lt;br&gt;Там надо улучшить функцию, извлекающую ссылку из оглавления. Текущий скрипт читает одну ссылку из строки, а там: «* „[[Что белеется на горе зеленой? (Пушкин)|Что белеется на горе зеленой…]]“ → ''[[Переводы Пушкина#Из фольклорных источников|Хорватский фольклор]] / [[Проспер Мериме|Мериме]]». [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 5 марта 2026 (UTC)

== шаблон для аббревиатур ==

у нас нет какого-нибудь затерянного аналога шаблона [https://commons.wikimedia.org/wiki/Template:Abbr abbr]? по сути это тот же {{tl|Так в тексте}} — пунктирное подчёркивание первой переменной со всплывающим пояснением из второй переменной при наведении, но у {{tl|Так в тексте}} своя специфика в документации. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:33, 9 марта 2026 (UTC)
* {{t|comment}}. Обратите внимание на документацию шаблона: подсказка не видна в мобильной версии, по возможности используйте сноски. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:49, 9 марта 2026 (UTC)

== О правке в Ган, Павел Васильевич ==

Правка была связана с тем, что у меня в этой статье отображался текст следующих двух или трёх статей. Теперь нормально. Вы, кроме отмены правки, сделали ещё что-нибудь? [[Участник:Nick Fishman|Nick Fishman]] ([[Обсуждение участника:Nick Fishman|обсуждение]]) 06:17, 13 марта 2026 (UTC)
* Да, [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Страница:Русский_биографический_словарь._Том_4_(1914).djvu/229&amp;diff=prev&amp;oldid=5698903 поправил] опечатку в трансклюзии. Вы отменяя пишите в комм. к правке причину. А лучше исправьте. Чтобы это не выглядело непонятной деструктивной правкой. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:44, 13 марта 2026 (UTC)

== Переименование поверх перенаправления ==

Не могли бы вы переименовать [[Старая сказка (Старая сказка) (Львова)]] в просто [[Старая сказка (Львова)]] без оставления перенаправления? Вторая ссылка раньше была страницей сборника, я переименовал её в [[Старая сказка (Львова, сборник)]], но не снял галочку с «Оставить перенаправление». Ссылки почистил так, чтобы они вели, куда надо.
P.S. на смежную тему: оказывается, здесь [[Индекс:Львова - Старая сказка, 1914.djvu|уже был индекс этого сборника]], правда, без включений в страницы основоного пространства. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 23:01, 13 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 00:04, 14 марта 2026 (UTC)
*:Спасибо! [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 18:43, 14 марта 2026 (UTC)

== Удаление статьи ==

Добрый день. Вы удалили магистерскую работу Шостак ВА &quot;Особенности перевода речи Российского государственного деятеля на английский язык (на примере интервью В.В. Путина)&quot;, уточнить хотела по поводу нарушения авторских прав: работа ее личная, плагиат пройден, вроде остальных вопросов никаких нет. Далее еще будут выкладываться работы автора, ожидаем публикаций. Подскажите, где нарушение прав, чтобы я их исправила? Заранее спасибо [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 06:57, 23 марта 2026 (UTC)
* [[ВТ:VRTS]]. Также необходимо указывать источник и оформлять. [[Роль политических и выборных технологий в продолжении церковного и цивилизационного раскола на Украине (Ищенко)|Пример]], картинка как там не обязательна. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:26, 23 марта 2026 (UTC)
* Магистерская? В каком печатном или авторитетном онлайн издании она публиковалась? [[ВТ:ЧСВ]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:33, 23 марта 2026 (UTC)
*:https://istina.msu.ru/diplomas/98696451/?ysclid=mmks06tgb3724822412 публикация на ресурсе МГУ [[Участник:Anufrieva1202|Anufrieva1202]] ([[Обсуждение участника:Anufrieva1202|обсуждение]]) 08:43, 23 марта 2026 (UTC)

== [[Шаблон:Буквица3/Документация]] ==

если не затруднит, добейте документацию, - я не понимаю смысла переменных z-index и fl/fltop [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 11:43, 23 марта 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:59, 23 марта 2026 (UTC)

== Прошу удалить ==

Еще выставил страницы в [[:к:К быстрому удалению]], прошу удалить. Также прошу восстановить [[Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2022)]], случайно удалилось. Спасибо. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 10:07, 21 апреля 2026 (UTC)
* Ок, в течении часа удалю. Как вариант, вы могли бы на ВТ:КУ открыть запрос на удаление всех подстраниц индекса. Это может быть проще, чем ставить везде шаблон &quot;d&quot;. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:13, 21 апреля 2026 (UTC)
Добрый день, прошу удалить подстраницы [[Индекс:Обзор судебной практики Верховного Суда РФ № 3 (2017).pdf]]. На КУ выставлял, не откликнулись. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 13:37, 10 мая 2026 (UTC)
* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 10 мая 2026 (UTC)

== Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД ==
Здравствуйте [[Участник:Vladis13|Vladis13]], скажите, пожалуйста, а нельзя ли ввести Шаблон «Добросовестное использование» для портрета на Викискладе для ВД? Это вообще реально где-либо обсудить в проекте? Этот шаблон есть ру ВП, в en ВП, в ру ВТ, возможно ещё где-то. Перетаскивать каждый раз изображение из одной ВП в другую или в ВТ отнимает время. На взгляд было бы гораздо удобнее было бы загрузить портрет на Викисклад, а затем на ВД, с оговоркой использования портрета только для иллюстрации статей на разных языках ВП и ВТ в проекте.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 09:09, 2 мая 2026 (UTC)
* Добросовестное использование разрешено с оговорками только в локальных языковых разделах, и то не во всех: [[meta:Non-free content#Wikisource]]. Викисклад и ВД - глобальные, там запрещено: [[meta:Non-free content#Other projects]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:53, 2 мая 2026 (UTC)
* Глобальный и локальный — вот это мне совершенно непонятно. Малоизвестный английский автор, его страница  с изображением только на английском, её и будут читать многие десятки лет  только на английском. Где же тут локальное использование изображения? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 12:26, 3 мая 2026 (UTC)

== Списки &quot;Моя Родина&quot; ==
{{перенесено на|Викитека:К удалению#Списки &quot;Моя Родина&quot;| [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:36, 22 мая 2026 (UTC)}}
&lt;small&gt;Для бота: 09:43, 22 мая 2026 (UTC)&lt;/small&gt;

== Книга сказок (Сологуб, 1905) ==

У меня была мысль удалить лишние страницы и загрузить на Викисклад новую версию файла под тем же именем, но не знаю, насколько корректно это было бы, учитывая указанный источник файла в НЭБ. К тому же, индекс пришлось бы частично переделывать. На будущее: можно ли в принципе в подобных случаях редактировать и перезаливать файлы? [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 22:55, 26 мая 2026 (UTC)
* Да, но есть нюансы:
:* Если удалять страницы в FineReader, он при открытии pdf его перекодирует. Файл вместо размера например 10 Мб может стать 150 Мб, условно говоря. + Изменяет изображения страниц скана, иногда в худшую сторону. Надо проверять результат. Это не выгодно для загрузки, и возможных пользователей.
:* Старая версия pdf всё ровно останется на сервере.
:* Другая проблема: если созданы страницы скана, всю их массу придётся переименовывать. Это несколько хлопотно, поскольку надо создавать список с маппингом старых и новых названий, жонглируя номерами страниц...
: [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:17, 26 мая 2026 (UTC)
::Спасибо за разъяснение.
::* Я сейчас попробовал просто открыть файл и дал команду напечатать его в PDF за исключением двух страниц. Не сразу, но получилось, и новый файл получился такого же размера (на полкилобайта меньше). Разница в качестве незаметна.
::* Это да, если уже много вычитано, то мороки много. В этом файле на данном этапе вычитки нужно было бы только поправить номера страниц в индексе и перенести без перенаправления две страницы оглавления и шесть пустых страниц. Ну, и на Викискладе есть ссылка на страницу с логотипом из [[:File:Гриф логотип.png|другого файла]]; там, наверно, тоже пришлось бы поменять номер страницы.
::Ещё не знаю, займусь ли этим файлом, и когда. Пока мало сделано, интересно будет проверить, насколько трудно будет здесь всё исправить. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 00:00, 27 мая 2026 (UTC)
::Заменил файл. Вроде, всё прошло гладко: пришлось переименовать только две страницы оглавления и отредактировать список страниц в Индексе. И ещё создать три пустых страницы: две на месте бывшего оглавления, а откуда взялась третья, я так и не понял. [[Участник:Lanhiaze|Lanhiaze]] ([[Обсуждение участника:Lanhiaze|обсуждение]]) 21:53, 28 мая 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Гамлета&quot; ==

Я разместил сделанный мной перевод &quot;Гамлета&quot;. Вы переименовали заголовок и убрали упоминание об использовании искусственного интеллекта. Хотелось бы подробнее обсудить с вами судьбу этой страницы, поскольку перевод мой, как мне кажется, представляет интерес (особенно в связи с переводом Г. Кружкова и недавней премьерой) и я собираюсь рекламировать его в соцсетях. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 11:09, 27 мая 2026 (UTC)
* С помощью нейросеток сейчас пишется половина статей в интернет. Не важно какой инструмент используется, MS Word, нейросетки, нанятые корректоры, литер.негры… Это не для названия страницы.&lt;br&gt; Остальное указано в причинах: [[Гамлет, принц Датский (перевод Вадима Николаева с использованием искусственного интеллекта)|тут]], [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Участник:Вадим_Д._Николаев/Гамлет,_принц_Датский_(Шекспир;_Николаев)&amp;oldid=5714031 тут]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:35, 27 мая 2026 (UTC)
*:Наверное, вы правы, и я не буду указывать на искусственный интеллект даже и в начале перевода, как собирался. Из-за разных форматов в word и в Викитеке сбились почти все пробелы, но сейчас я всё это исправил. Посмотрите; может быть, уже можно всё поместить на сайт. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 17:07, 31 мая 2026 (UTC)
*:* Исправьте пожалуйста отмеченое шаблонами-предупреждениями. Кроме того, хотя это некритично, драмы обычно оформляются в определенном стиле, см. [[Справка:Руководство по размещению текстов#Оформление драматических произведений]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:25, 31 мая 2026 (UTC)
*:*:Исправил. Что же касается стиля, то, раз не критично, наверное, можно оставить как есть? У меня текст оформлен в том стиле, какой был в использованном для работы  издании. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:34, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:* {{done}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:17, 1 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Спасибо. [[Участник:Вадим Д. Николаев|Вадим Д. Николаев]] ([[Обсуждение участника:Вадим Д. Николаев|обсуждение]]) 10:38, 2 июня 2026 (UTC)

== Перевод &quot;Илиады&quot; Гнедича ==

Добрый день! Я постепенно исправляю текст &quot;Илиады&quot; в переводе Гнедича, в основном от ошибок при распознавании текста (типичные &quot;всо&quot;-&quot;все&quot;, &quot;далоко&quot;-&quot;далеко&quot; и подобные). Перепроверяя в одном месте слово, я углубился в вопрос и открыл для себя омерзительный мир различных изданий и редакций, которые порой существенно отличаются между собой.
Например: в издании 1861 года написано &quot;Посидаон&quot;, в издании 1960 — &quot;Посейдаон&quot;, и насколько я понял, ни один из вариантов не является опечаткой, а скорее представляет собой изменение традиции транслитерации имени Посейдона. Как вы порекомендуете поступать при обнаружении таких расхождений? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:17, 29 мая 2026 (UTC)
* Тут в «[[Илиада (Гомер; Гнедич)|Илиаде]]» источник не указан, есть предупреждение об этом.&lt;br&gt; Тексты должны придерживаться скана указанного издания, или авторитетного сайта где указано издание.&lt;br&gt; Если исправляете по такому же непонятному тексту, то исправлять лучше только очевидные опечатки. Поскольку второй текст тоже неизвестно насколько далек от источника, правка может быть оспорена.&lt;br&gt; Да, написание слов греч. мифологии сильно изменилось. Если вычитываете конкретное советское издание — вычитываете как в нём, издание надо указать в шапке. Если сами приводите ДО в СО (дореформеную в совр. орф.)— возможно лучше оставить оригинальное написание, тем более если связано с рифмой в стихах, но можно и перевести в СО. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:56, 29 мая 2026 (UTC)
* @[[У:Dobrivecher|Dobrivecher]], скажите, эти правки [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_девятая&amp;curid=6882&amp;diff=5715044&amp;oldid=5713639] [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Илиада_(Гомер;_Гнедич)/Песнь_десятая&amp;diff=prev&amp;oldid=5715043] по авторитетному источнику? Поскольку если Денница используется не как имя собственное, то исходное написание с маленькой буквы правильней, ср.: https://gramota.ru/spravka/vopros/296548. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:07, 29 мая 2026 (UTC)
*:Конкретно с Денницей я ошибся как раз, поправив её ранее на строчную букву. Перепроверив сканы книг, я выяснил, что она пишется там с большой буквы (и в издании 1861, и в 1960, и в 1978). Что же до ваших указаний в целом — я хочу в таком случае, сверяясь с изданием 1978 года, ещё раз перечитать и поправить текст по нему (судя по всему, распознан он либо с 1978 года, либо с 1960), пройдясь в том числе по тем частям, которые уже правил до этого. Соответственно укажу это издание как источник. Так будет верно? [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 12:18, 29 мая 2026 (UTC)
*:* Да. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:30, 29 мая 2026 (UTC)
*:*:Ещё один вопрос: в изданиях 1960 и 78 года есть примечания, которые поясняют культурные или художественные образы, используемые в разных стихах. Они сгруппированы в конце книги в отдельном разделе и выглядят примерно как &quot;Песнь первая: Стих 225. ''С сердцем еленя'' — Елень — олень, который у греков считался воплощением трусости&quot;. Мне не кажется верным размещать их непосредственно на страницах с песнями либо вовсе оформлять их сносками, так как они к Гнедичу как таковому отношения не имеют. Стоит ли делать их в виде отдельной подстраницы? Для понимания текста их неплохо было бы иметь в каком-то виде, но, повторяюсь, их не Гнедич писал, а советская редактура.&lt;br/&gt;
*:*:Тот же самый вопрос касается словаря мифологических и географических названий и имён. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 10:28, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:* Примечания и словарь — [[w:Ошеров, Сергей Александрович|С. Ошерова]] — [https://fantlab.ru/edition83392], [https://search.rsl.ru/ru/record/01007643043]. Они под охраной АП, к сожалению, нельзя публиковать. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:02, 17 июня 2026 (UTC)
*:*:*:Примечания редактора Гослитиздата, видимо, А. Бычковой либо А. Калитовской. Понял — нельзя так нельзя. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 11:13, 17 июня 2026 (UTC)
* Из старых изданий, вместо 1861 лучше использовать исправленные [[Илиада (Гомер; Гнедич)#Библиография|1904, 1912 годов]], кмк. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:38, 29 мая 2026 (UTC)
*:Ладно. В целом старое издание я планировал использовать только для сверки неочевидных опечаток; пока что спорные места совпадают что в 1861, что в 1904. [[Участник:Dobrivecher|Dobrivecher]] ([[Обсуждение участника:Dobrivecher|обсуждение]]) 20:54, 29 мая 2026 (UTC)

== Акут в словах что ==

Ваш бот оставляет латинскую о с грависом. Должно быть [[Special:Diff/5718219/prev|так]]. &lt;span class=&quot;clickable-image&quot;&gt;[[Участник:DonRumata|&lt;span style='color:black;font-family:&quot;Palatino Linotype&quot;; border-bottom: 1px dotted;'&gt;''Don&amp;nbsp;Rumata''&lt;/span&gt;]]&lt;/span&gt; 20:19, 29 мая 2026 (UTC)
* Спасибо, исправляю. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:23, 29 мая 2026 (UTC)

== Шаблон по годам ==

Здравствуйте! Сделал шаблон {{ш|Публикации в газете «Правда» по годам}} на основе аналогов (ранее делал {{ш|Предисловия по годам}} - работает отлично), однако, когда поместил тот на страницу [[:Категория:Публикации в газете «Правда» 1912 года]], вылезли ошибки пунктуации и пр. То же самое, когда вставляешь туда и другие подобные шаблоны. Помогите разобраться! [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:23, 13 июня 2026 (UTC)
* Доброй ночи. Причина ошибки: в шаблоне &lt;code&gt;&lt;nowiki&gt;{{{1}}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/code&gt; требует обязательный параметр. Тогда как в категории он [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Категория:Публикации_в_газете_«Правда»_1912_года&amp;diff=next&amp;oldid=5722321 не был указан]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:37, 13 июня 2026 (UTC)

:Да, спасибо! Разобрался) [[Участник:Albert Magnus|Albert Magnus]] ([[Обсуждение участника:Albert Magnus|обсуждение]]) 21:43, 13 июня 2026 (UTC)

== К Чедаеву (Пушкин) ==

Спасибо, что помогли разобраться с версиями этого стиха. -- [[Участник:AKA MBG|Andrew Krizhanovsky]] ([[Обсуждение участника:AKA MBG|обсуждение]]) 06:07, 28 июня 2026 (UTC)

== vertical-align ==

почему не работает vertical-align:top, заданный для [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/13|всей таблицы]]? (но работает для отдельной строки).--[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:01, 1 июля 2026 (UTC)
* А должно? Вроде это свойство [https://web-standards.ru/articles/vertical-align/ только  для] отдельных ячеек. Пробовали заменить на valign=&quot;top&quot; (это свойство таблицы, указывается не в атрибуте style)? Я бы посоветовал вынести весь css в [[Индекс:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/styles.css]]. Там задать стиль для ячеек. Пример: [[Индекс:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/styles.css]] + [[Страница:Папюс. Пер. Трояновский. Практическая магия. 1912. Репринт 1992.djvu/92]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:18, 1 июля 2026 (UTC)
*:да, на valign реакции тоже не наблюдалось. всё выглядит, будто роковой день всё-таки настал и придётся вкатываться в styles.css --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 18:24, 1 июля 2026 (UTC)
*:* &lt;syntaxhighlight lang=&quot;css&quot;&gt;
table.td-valign-top td {  vertical-align: top; }
table.th-center th {  text-align: center; }
table.td-center td {  text-align: center; }
&lt;/syntaxhighlight&gt;Такое например задать, а потом у таблицы: class=&quot;td-valign-top”. Не проверял, не у ПК. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:39, 1 июля 2026 (UTC)
*:*:возможно ли как-то заставить функционировать параметр line-height в пространстве [[Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/46|страницы]]? (после шаблона {{tl|отексте}} он тоже перестаёт работать). ещё не очень понимаю, как отделаться от blockquotной вертикальной линии слева, но если line-height принципиально тут не работает, то линия пусть остаётся, - единственное, что тут важно это именно выделение цитаты, полное совпадение с форматированием источника уже дело десятое. [[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 14:05, 5 июля 2026 (UTC)
*:*:* [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=Индекс:Belinskiy_yego_zhizn_i_perepiska.pdf/styles.css&amp;diff=prev&amp;oldid=5727609 Вот], всем сестрам по серьгам. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:40, 5 июля 2026 (UTC)

== Вики-конференция ==

Уважаемый коллега, здравствуйте! Мы (участники РуВики) планируем провести 18 июля в промежутке с 18:00 до 20:00 (МСК, UTC+3) онлайн Вики-конференцию. Не хотели бы вы выступить и рассказать о том, как сейчас живет Викитека? Болле подробно см. [[w:ru:Википедия:Форум/Новости#Первая онлайн-конференция Рувики]] [[Участник:S.Marchenko|S.Marchenko]] ([[Обсуждение участника:S.Marchenko|обсуждение]]) 13:46, 2 июля 2026 (UTC)</text>
      <sha1>87jdvn7mlcyxs2t6ae9387cut13qsnt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ТСД2/Чудо</title>
    <ns>0</ns>
    <id>481041</id>
    <revision>
      <id>5727767</id>
      <parentid>3136479</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T10:31:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727767</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="370" sha1="azuwz14xf9r9ibhtph4hxmfnumh4o7f" xml:space="preserve">{{ТСД
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=чудо
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИВИДЫ=
|ЭСБЕ=
|МЭСБЕ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ТСД1=Чудо
|ТСД2=Чудо
|ТСД3=Чудо
|СЕКЦИЯ=
}}

[[Категория:ТСД:Растения]]
[[Категория:ТСД:Загадки]]</text>
      <sha1>azuwz14xf9r9ibhtph4hxmfnumh4o7f</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ТСД2/Борона</title>
    <ns>0</ns>
    <id>500030</id>
    <revision>
      <id>5727756</id>
      <parentid>3093732</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:39:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727756</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="372" sha1="p9tdd0vs7b4ju1sqyhox3ffjemp173r" xml:space="preserve">{{ТСД
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=борона
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИВИДЫ=
|ЭСБЕ=
|МЭСБЕ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ТСД1=Борона
|ТСД2=Борона
|ТСД3=Борона
|СЕКЦИЯ=
}}

{{Примечания ВТ}}

[[Категория:ТСД:Растения]]</text>
      <sha1>p9tdd0vs7b4ju1sqyhox3ffjemp173r</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Толковый словарь Даля (2-е издание). Том 1 (1880).pdf/209</title>
    <ns>104</ns>
    <id>523788</id>
    <revision>
      <id>5727753</id>
      <parentid>5663785</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:35:06Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727753</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="29896" sha1="55hyf9k8whbmbdizlq205ev157tb8rv" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;
{{колонтитул||'''Боро{{акут}}вчатый — бортови{{акут}}на.'''|119}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Борона&quot; /&gt;''{{перенос2|бо|роній}} зубъ заговариваютъ зубную боль.'' '''''Боро{{акут}}нчатый''''', на борону похожій. '''''Боронова{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''борони{{акут}}ть, бора{{акут}}нивать''''', скородить, волочить; обрабатывать пашню бороною. ''Жена родитъ — мужъ песокъ боронитъ,'' &lt;small&gt;отъ обычая&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Птрб. легков. извощ.&lt;/small&gt; ѣздить шагомъ, съ оглядкой, отыскивая сѣдоковъ. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Драть козла, пѣть нестройно, хрипло, вразладъ. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск.&lt;/small&gt;'' городить вздоръ, нести чепуху. '''''—ся,''''' быть боронуему. &lt;small&gt;''Взборонить,'' взодрать. ''Выборонилъ,'' заработалъ, либо нашелъ боронуя. ''Добороновали,'' кончили. ''Заборонуй посѣвъ. Избороновалъ все поле,'' изъѣздилъ, искрестилъ. ''Много ль набороновалъ? Отбороновались,'' кончили. ''Поборонить. Переборонить снова.''&lt;/small&gt; '''''Боронова{{акут}}ніе, бороне{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср. длит.&lt;/small&gt; '''''бороно{{акут}}вка, бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окнч.&lt;/small&gt; дѣйст. по гл. ''Бороньба не молотьба,'' &lt;small&gt;не работа&lt;/small&gt;. '''''Борони{{акут}}льный''''', къ бороньбѣ относящ. '''''Боро{{акут}}нникъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; дрязгъ, сорная трава и коренья, которые вязнутъ въ борону, во время бороньбы, и складываются ворохами по обмежкам. ''Мы печи топимъ боро{{акут}}нникомъ, дровъ у насъ мало.'' '''''Боронщи{{акут}}къ, бороновщи{{акут}}къ, борони{{акут}}льщикъ, боронова{{акут}}льщикъ, борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; боронующій пашню, скородникъ, волочильщикъ; погонщикъ, правящій лошадью при бороньбѣ; &lt;small&gt;обычно это&lt;/small&gt; '''''бороноволо{{акут}}къ''''', парнишка лѣтъ 10—15, негодный еще въ иную работу. ''Свой бороноволокъ дороже чужаго работника.'' {{!}}{{!}} ''Бороноволо{{акут}}къ,'' растн. пырей, {{lang|la|Triticum repens}}, &lt;small&gt;коего долгіе коренья вязнутъ въ боронѣ&lt;/small&gt;. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;об. ''ярс.''&lt;/small&gt; '''''боронопля{{акут}}съ''''' &lt;small&gt;м. ''ниж.''&lt;/small&gt; стригунъ, двулѣтокъ, молодая лошаденка, которую еще только въ борону впрягаютъ, по легкости работы.&lt;section end=&quot;Борона&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Боронить&quot; /&gt;'''Борони{{акут}}ть, ''бора{{акут}}нивать''''' &lt;small&gt;что, кому или отъ чего;&lt;/small&gt; запрещать, возбранять, заказывать, не давать дѣлать; защищать, отстаивать, оберегать, охранять, стеречь, блюсти. ''Я тебѣ не бороню и не боранивалъ дѣла дѣлать, а бороню дурить. Собаки насъ отъ волковъ боронятъ. Борони{{акут}} Богъ пожара.'' '''''→ся''''', охраняться, защищаться, оберегаться, стеречься; запрещаться, недозволяться. ''Онъ лѣзетъ въ драку, а мнѣ и не борониться? Пущѣ всего боронись вина. Самъ не боронишься'' (не остерегаешься), ''никто не оборо{{акут}}нит. У насъ хлѣбъ отъ скота боро{{акут}}нится караульщиками. Боронись хлѣбомъ и солью,'' &lt;small&gt;ищи друзей хлѣбосольством. ''Обора{{акут}}нивать кого. Отборониться отъ кого. Поборонись,'' посторонись.&lt;/small&gt; '''''Бороне{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср. дл.&lt;/small&gt; '''''бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окн.&lt;/small&gt; дѣйст. по гл. '''''Бо{{акут}}ронь''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; запретъ, запрещеніе, заказъ. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' сторо{{акут}}жка, караулка. '''''Борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто боро{{акут}}нитъ, не даетъ что дѣлать, перечитъ, претитъ, запрещаетъ, мѣшаетъ, препятствуетъ.&lt;section end=&quot;Боронить&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бороть&quot; /&gt;'''Боро{{акут}}ть, ''ба{{акут}}рывать''''' &lt;small&gt;кого,&lt;/small&gt; осиливать въ борьбѣ, одолѣвать борючись; валять, ломать, бросать на{{акут}}земь, пытая силы и ловкость, или же въ дракѣ. '''''ся''''' &lt;small&gt;съ кѣмъ,&lt;/small&gt; '''''боруха{{акут}}ться''''' ''&lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'', '''''борюкаться''''' ''&lt;small&gt;юж.&lt;/small&gt;'' схватясь съ противникомъ, шутя или въ бою, въ дракѣ, одинъ на одинъ, стараться повалить его, свалить на{{акут}}земь. &lt;small&gt;Выражая взаимность и полное равенство дѣйствія, гл. ''бороться'' можетъ счесться ''начальнымъ,'' а гл. ''боро{{акут}}ть'' послѣдовательнымъ: ''бороть'' только можно ''борясь.''&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} — съ чѣмъ, противиться всѣми силами, телесно или душевно, какому либо насилію, вліянію, дѣйствію; биться, стараясь одолѣть сопротивленіе, помѣху, нападеніе. ''Давай бороться, кто кого поборет. Ба{{акут}}рывался я съ нимъ, да нѣтъ, не сборишь. Мы боролись съ бурею, съ голодомъ, холодомъ'' &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Онъ борется со страстями своими; борется самъ съ собою,'' не рѣшается, соблазняется чѣмъ. ''Не учи борючись, учи побораючи. Не силой борются, а сноровкой (а умѣньемъ). &lt;small&gt;Выборолъ ставку. Доборолся до у{{акут}}стали. Наборолъ цѣлый пято{{акут}}къ; поборолъ, переборолъ всѣхъ. Отбарывайся, какъ знаешь. Подбарывай ногою. Приборолись пле{{акут}}ча,'' устали. ''Проборолись до ночи. Разборолись, не уймешь;'' разохотились. ''Сборолъ его съ ногъ.''&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''борьба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; вообще, усиліе одолѣть противника, состязаніе двухъ силъ; {{!}}{{!}} единоборство безъ оружія и безъ побоевъ и драки, гдѣ противники только стараются побороть другъ друга, свалить съ ногъ. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Духовное усиліе или состязаніе на одолѣніе чего. ''Внутреннѣе бореніе,'' разладъ сердца и ума, нерѣшимость. ''У казаковъ будетъ борьба и скачка. Борьба Европы съ Росіей, запада и востока. Борьба христіанства и исламизма. Стрѣльба да борьба — ученье; а конское сидѣніе — кому Богъ дастъ. Борьба,'' какъ ристаніе, единоборство, различна, по обычаямъ и условіямъ: &lt;small&gt;Рускіе борются либо съ носка — одной рукой другъ друга за воротъ, а другою не хватать; либо накрестъ руками, черезъ плечо и подъ силки, и валяютъ черезъ ногу, подламываютъ подъ себя и, припадая на колѣно, перекидываютъ черезъ себя. Татары и башкиры закидываютъ другъ другу поясъ на поясницу, не хватаясь за одежу и упершись лѣвымъ плечомъ другъ въ друга, а перехватывать руками и подставлять носковъ не дозволяется. Калмыки, полунагіе, въ однихъ порткахъ, сходятся, кружа другъ около друга, и вцѣпляются какъ ни попало, ломая другъ друга по произволу.&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}цъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; единоборецъ, искусный въ борьбѣ, или пытающій въ ней силы, могуту, ловкость; кто борется. ''Вызвать борцовъ на борьбу.'' {{!}}{{!}} Кто борется тѣлесно &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; духовно, съ посторонними силами, со страстями &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Пловецъ — борец. Не тотъ борецъ, кто поборолъ, а тотъ, кто вывернулся. Безъ борца — нѣтъ вѣнца;'' &lt;small&gt;духоборцы&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} Растеніе {{lang|la|Aconitum}}, см. ''{{tsdl|борец|}}''. '''''Борцо{{акут}}въ''''', ему лично принадлежщ. '''''Борцо{{акут}}вый, боре{{акут}}цкій''''', къ борцамъ, борьбѣ относящ. '''''Бори{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; борецъ побѣдитель, поборовшій противника. '''''Борби{{акут}}ще''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ристалище, борьба какъ зрѣлище, потѣха; {{!}}{{!}} мѣсто, поприще борьбы, арена, майданъ.&lt;section end=&quot;Бороть&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борошень&quot; /&gt;'''Бо{{акут}}рошень''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;ярс. влгд. арх. сиб.&lt;/small&gt;'' пожитки, скарбъ, буторъ, шара{{акут}}бара, хламъ, обиходное имущество; одежа и утварь, что есть въ домѣ; {{!}}{{!}} обноски, отрепье, ветошь, дрянь; {{!}}{{!}} щепенный товаръ? поклажа, путевой запасъ. ''Свита слѣдовала за нимъ'' (Петромъ I) ''съ борошнемъ'', (&lt;small&gt;Устр.&lt;/small&gt;) см. ''{{tsdl|брашно|}}''. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. смл.&lt;/small&gt;'' утроба, черева, потрохи, нутренности; гусакъ, ливеръ. ''До тла сгорѣли, и борошни{{акут}}шка-то ничего не вытаскали.'' '''''Бо{{акут}}рошно''''' &lt;small&gt;ср. ''кур. вор.&lt;/small&gt;'' ржаная мука{{акут}}. &lt;small&gt;''Въ ворон. губ.'', гдѣ вообще нѣтъ ср. р., переиначиваютъ слово это въ&lt;/small&gt;  ''борошенъ'' &lt;small&gt;м. и&lt;/small&gt; ''борошна'' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''Борошня''''' &lt;small&gt;ж. въ торговлѣ,&lt;/small&gt; мучной товаръ, всякаго рода мука{{акут}}.&lt;section end=&quot;Борошень&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бортогон&quot; /&gt;'''Бортого{{акут}}нъ?''' &lt;small&gt;''сиб''.&lt;/small&gt; лучшій видъ низкаго чая, не въ кирпичахъ.&lt;section end=&quot;Бортогон&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борт&quot; /&gt;'''Бортъ, ''бордъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;фрнц.&lt;/small&gt; край, крома{{акут}}, полоса съ краю, кайма{{акут}}, окраина, бокъ, сторона; пола{{акут}}, край или полоса{{акут}} запашной одежи, запа{{акут}}хъ. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Морс.&lt;/small&gt; корабельная стѣнка, бока, стѣны судна; верхній край ея, ребро, гребень; сторона, бокъ судна. ''Бросить что за бортъ,'' въ море. ''Сражаться на правый, на лѣвый бортъ; на оба борта'', палить вправо и влѣво. ''Бортъ съ бортомъ, бортъ о бортъ'', стоянка двухъ судовъ рядомъ и вплоть, близко. ''Койки укладываются по борту'', вдоль по ребру. ''Ба{{акут}}кбортъ'' и ''шти{{акут}}рбортъ'', правый, лѣвый бортъ; ходъ корабля ''бакбортъ'' и ''штирбортъ'', ходъ правымъ и лѣвымъ ''га{{акут}}лсом.'' &lt;small&gt;Наши переводчики ошибочно пишутъ: ''это было на бортѣ корабля, мы приняли его на бортъ'' ипр. Моряки говр.: на суднѣ, на кораблѣ, а ''бортъ'' въ этомъ знч. не уптрбл.&lt;/small&gt; '''''Бо{{акут}}ртный, бо{{акут}}ртовый, бортово{{акут}}й''''', къ борту относящійся. {{!}}{{!}} ''Бо{{акут}}ртный &lt;small&gt;ряз. смл.&lt;/small&gt;'' крайній, кромочный. '''''Бортови{{акут}}на''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бортовая барочная доска, обшивочная, со стѣнки судна. {{!}}{{!}} Каждая изъ двухъ рамъ (пялъ) парусинныхъ понтоновъ (мостовиковъ), составляющихъ&lt;section end=&quot;Борт&quot; /&gt;

{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Борона+&quot; /&gt;''{{перенос2|бо|роний}} зуб заговаривают зубную боль.'' '''''Боро{{акут}}нчатый''''', на борону похожий. '''''Боронова{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''борони{{акут}}ть, бора{{акут}}нивать''''', скородить, волочить; обрабатывать пашню бороною. ''Жена родит — муж песок боронит,'' &lt;small&gt;от обычая&lt;/small&gt;.{{ВТ|1=См. также {{tsdl|чудак}}: ''Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал '''боронить''')!''.}} {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Птрб. легков. извощ.&lt;/small&gt; ездить шагом, с оглядкой, отыскивая седоков. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Драть козла, петь нестройно, хрипло, вразлад. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск.&lt;/small&gt;'' городить вздор, нести чепуху. '''''—ся,''''' быть боронуему. &lt;small&gt;''Взборонить,'' взодрать. ''Выборонил,'' заработал, либо нашел боронуя. ''Добороновали,'' кончили. ''Заборонуй посев. Избороновал все поле,'' изъездил, искрестил. ''Много ль набороновал? Отбороновались,'' кончили. ''Поборонить. Переборонить снова.''&lt;/small&gt; '''''Боронова{{акут}}ние, бороне{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср. длит.&lt;/small&gt; '''''бороно{{акут}}вка, бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окнч.&lt;/small&gt; дейст. по гл. ''Бороньба не молотьба,'' &lt;small&gt;не работа&lt;/small&gt;. '''''Борони{{акут}}льный''''', к бороньбе относящ. '''''Боро{{акут}}нник''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; дрязг, сорная трава и коренья, которые вязнут в борону, во время бороньбы, и складываются ворохами по обмежкам. ''Мы печи топим боро{{акут}}нником, дров у нас мало.'' '''''Боронщи{{акут}}к, бороновщи{{акут}}к, борони{{акут}}льщик, боронова{{акут}}льщик, борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; боронующий пашню, скородник, волочильщик; погонщик, правящий лошадью при бороньбе; &lt;small&gt;обычно это&lt;/small&gt; '''''бороноволо{{акут}}к''''', парнишка лет 10—15, негодный еще в иную работу. ''Свой бороноволок дороже чужего работника.'' {{!}}{{!}} ''Бороноволо{{акут}}к,'' растн. пырей, {{lang|la|Triticum repens}}, &lt;small&gt;коего долгие коренья вязнут в бороне&lt;/small&gt;. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;об. ''ярс.''&lt;/small&gt; '''''боронопля{{акут}}с''''' &lt;small&gt;м. ''ниж.''&lt;/small&gt; стригун, двулеток, молодая лошаденка, которую еще только в борону впрягают, по легкости работы.&lt;section end=&quot;Борона+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Боронить+&quot; /&gt;'''Борони{{акут}}ть, ''бора{{акут}}нивать''''' &lt;small&gt;что, кому или от чего;&lt;/small&gt; запрещать, возбранять, заказывать, не давать делать; защищать, отстаивать, оберегать, охранять, стеречь, блюсти. ''Я тебе не бороню и не боранивал дела делать, а бороню дурить. Собаки нас от волков боронят. Борони{{акут}} Бог пожара.'' '''''→ся''''', охраняться, защищаться, оберегаться, стеречься; запрещаться, недозволяться. ''Он лезет в драку, а мне и не борониться? Пуще всего боронись вина. Сам не боронишься'' (не остерегаешься), ''никто не оборо{{акут}}нит. У нас хлеб от скота боро{{акут}}нится караульщиками. Боронись хлебом и солью,'' &lt;small&gt;ищи друзей хлебосольством. ''Обора{{акут}}нивать кого. Отборониться от кого. Поборонись,'' посторонись.&lt;/small&gt; '''''Бороне{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср. дл.&lt;/small&gt; '''''бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окн.&lt;/small&gt; дейст. по гл. '''''Бо{{акут}}ронь''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; запрет, запрещение, заказ. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' сторо{{акут}}жка, караулка. '''''Борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто боро{{акут}}нит, не дает что делать, перечит, претит, запрещает, мешает, препятствует.&lt;section end=&quot;Боронить+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бороть+&quot; /&gt;'''Боро{{акут}}ть, ''ба{{акут}}рывать''''' &lt;small&gt;кого,&lt;/small&gt; осиливать в борьбе, одолевать борючись; валять, ломать, бросать на{{акут}}земь, пытая силы и ловкость, или же в драке. '''''ся''''' &lt;small&gt;с кем,&lt;/small&gt; '''''боруха{{акут}}ться''''' ''&lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'', '''''борюкаться''''' ''&lt;small&gt;юж.&lt;/small&gt;'' схватясь с противником, шутя или в бою, в драке, один на один, стараться повалить его, свалить на{{акут}}земь. &lt;small&gt;Выражая взаимность и полное равенство действия, гл. ''бороться'' может счесться ''начальным,'' а гл. ''боро{{акут}}ть'' последовательным: ''бороть'' только можно ''борясь.''&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} — с чем, противиться всеми силами, телесно или душевно, какому либо насилию, влиянию, действию; биться, стараясь одолеть сопротивление, помеху, нападение. ''Давай бороться, кто кого поборет. Ба{{акут}}рывался я с ним, да нет, не сборишь. Мы боролись с бурею, с голодом, холодом'' &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Он борется со страстями своими; борется сам с собою,'' не решается, соблазняется чем. ''Не учи борючись, учи побораючи. Не силой борются, а сноровкой (а уменьем). &lt;small&gt;Выборол ставку. Доборолся до у{{акут}}стали. Наборол целый пято{{акут}}к; поборол, переборол всех. Отбарывайся, как знаешь. Подбарывай ногою. Приборолись пле{{акут}}ча,'' устали. ''Проборолись до ночи. Разборолись, не уймешь;'' разохотились. ''Сборол его с ног.''&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''борьба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; вообще, усилие одолеть противника, состязание двух сил; {{!}}{{!}} единоборство без оружия и без побоев и драки, где противники только стараются побороть друг друга, свалить с ног. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Духовное усилие или состязание на одоление чего. ''Внутреннее борение,'' разлад сердца и ума, нерешимость. ''У казаков будет борьба и скачка. Борьба Европы с Россией, запада и востока. Борьба христианства и исламизма. Стрельба да борьба — ученье; а конское сидение — кому Бог даст. Борьба,'' как ристание, единоборство, различна, по обычаям и условиям: &lt;small&gt;Русские борются либо с носка — одной рукой друг друга за ворот, а другою не хватать; либо накрест руками, через плечо и под силки, и валяют через ногу, подламывают под себя и, припадая на колено, перекидывают через себя. Татары и башкиры закидывают друг другу пояс на поясницу, не хватаясь за одежу и упершись левым плечом друг в друга, а перехватывать руками и подставлять носков не дозволяется. Калмыки, полунагие, в одних портках, сходятся, кружа друг около друга, и вцепляются как ни попало, ломая друг друга по произволу.&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ц''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; единоборец, искусный в борьбе, или пытающий в ней силы, могуту, ловкость; кто борется. ''Вызвать борцов на борьбу.'' {{!}}{{!}} Кто борется телесно &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; духовно, с посторонними силами, со страстями &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Пловец — борец. Не тот борец, кто поборол, а тот, кто вывернулся. Без борца — нет венца;'' &lt;small&gt;духоборцы&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} Растение {{lang|la|Aconitum}}, см. ''{{tsdl|борец|}}''. '''''Борцо{{акут}}в''''', ему лично принадлежщ. '''''Борцо{{акут}}вый, боре{{акут}}цкий''''', к борцам, борьбе относящ. '''''Бори{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; борец победитель, поборовший противника. '''''Борби{{акут}}ще''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ристалище, борьба как зрелище, потеха; {{!}}{{!}} место, поприще борьбы, арена, майдан.&lt;section end=&quot;Бороть+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борошень+&quot; /&gt;'''Бо{{акут}}рошень''' &lt;small&gt;м. ''ярс. влгд. арх. сиб.&lt;/small&gt;'' пожитки, скарб, бутор, шара{{акут}}бара, хлам, обиходное имущество; одежа и утварь, что есть в доме; {{!}}{{!}} обноски, отрепье, ветошь, дрянь; {{!}}{{!}} щепенный товар? поклажа, путевой запас. ''Свита следовала за ним'' (Петром I) ''с борошнем'', (&lt;small&gt;Устр.&lt;/small&gt;) см. ''{{tsdl|брашно||so}}''. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. смл.&lt;/small&gt;'' утроба, черева, потрохи, нутренности; гусак, ливер. ''Дотла сгорели, и борошни{{акут}}шка-то ничего не вытаскали.'' '''''Бо{{акут}}рошно''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;кур.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;вор.&lt;/small&gt;'' ржаная мука{{акут}}. &lt;small&gt;''В воронежской губ.'', где вообще нет ср. р., переиначивают слово это в&lt;/small&gt; ''борошен'' &lt;small&gt;м. и&lt;/small&gt; ''борошна'' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''Борошня''''' &lt;small&gt;ж.в торговле,&lt;/small&gt;  мучной товар, всякого рода мука{{акут}}.&lt;section end=&quot;Борошень+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бортогон+&quot; /&gt;'''Бортого{{акут}}н?''' &lt;small&gt;''сиб''.&lt;/small&gt; лучший вид низкого чая, не в кирпичах.&lt;section end=&quot;Бортогон+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борт+&quot; /&gt;'''Борт, ''борд''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;фрнц.&lt;/small&gt; край, крома{{акут}}, полоса с краю, кайма{{акут}}, окраина, бок, сторона; пола{{акут}}, край или полоса{{акут}} запашной одежи, запа{{акут}}х. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Морс.&lt;/small&gt; корабельная стенка, бока, стены судна; верхний край её, ребро, гребень; сторона, бок судна. ''Бросить что за борт,'' в море. ''Сражаться на правый, на левый борт; на оба борта'', палить вправо и влево. ''Борт с бортом, борт о борт'', стоянка двух судов рядом и вплоть, близко. ''Койки укладываются по борту'', вдоль по ребру. ''Ба{{акут}}кборт'' и ''шти{{акут}}рборт'', правый, левый борт; ход корабля ''бакборт'' и ''штирборт'', ход правым и левым ''га{{акут}}лсом.'' &lt;small&gt;Наши переводчики ошибочно пишут: ''это было на борте корабля, мы приняли его на борт'' ипр. Моряки говр.: на судне, на корабле, а ''борт'' в этом знч. не уптрбл.&lt;/small&gt; '''''Бо{{акут}}ртный, бо{{акут}}ртовый, бортово{{акут}}й''''', к борту относящийся. {{!}}{{!}} ''Бо{{акут}}ртный &lt;small&gt;ряз. смл.&lt;/small&gt;'' крайний, кромочный. '''''Бортови{{акут}}на''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бортовая барочная доска, обшивочная, со стенки судна. {{!}}{{!}} Каждая из двух рам (пял) парусинных понтонов (мостовиков), составляющих&lt;section end=&quot;Борт+&quot; /&gt;


{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>55hyf9k8whbmbdizlq205ev157tb8rv</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727754</id>
      <parentid>5727753</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:37:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727754</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="29917" sha1="qquce3fbyldfauhfn7txll8oehehf02" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;
{{колонтитул||'''Боро{{акут}}вчатый — бортови{{акут}}на.'''|119}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Борона&quot; /&gt;''{{перенос2|бо|роній}} зубъ заговариваютъ зубную боль.'' '''''Боро{{акут}}нчатый''''', на борону похожій. '''''Боронова{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''борони{{акут}}ть, бора{{акут}}нивать''''', скородить, волочить; обрабатывать пашню бороною. ''Жена родитъ — мужъ песокъ боронитъ,'' &lt;small&gt;отъ обычая&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Птрб. легков. извощ.&lt;/small&gt; ѣздить шагомъ, съ оглядкой, отыскивая сѣдоковъ. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Драть козла, пѣть нестройно, хрипло, вразладъ. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск.&lt;/small&gt;'' городить вздоръ, нести чепуху. '''''—ся,''''' быть боронуему. &lt;small&gt;''Взборонить,'' взодрать. ''Выборонилъ,'' заработалъ, либо нашелъ боронуя. ''Добороновали,'' кончили. ''Заборонуй посѣвъ. Избороновалъ все поле,'' изъѣздилъ, искрестилъ. ''Много ль набороновалъ? Отбороновались,'' кончили. ''Поборонить. Переборонить снова.''&lt;/small&gt; '''''Боронова{{акут}}ніе, бороне{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср. длит.&lt;/small&gt; '''''бороно{{акут}}вка, бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окнч.&lt;/small&gt; дѣйст. по гл. ''Бороньба не молотьба,'' &lt;small&gt;не работа&lt;/small&gt;. '''''Борони{{акут}}льный''''', къ бороньбѣ относящ. '''''Боро{{акут}}нникъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; дрязгъ, сорная трава и коренья, которые вязнутъ въ борону, во время бороньбы, и складываются ворохами по обмежкам. ''Мы печи топимъ боро{{акут}}нникомъ, дровъ у насъ мало.'' '''''Боронщи{{акут}}къ, бороновщи{{акут}}къ, борони{{акут}}льщикъ, боронова{{акут}}льщикъ, борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; боронующій пашню, скородникъ, волочильщикъ; погонщикъ, правящій лошадью при бороньбѣ; &lt;small&gt;обычно это&lt;/small&gt; '''''бороноволо{{акут}}къ''''', парнишка лѣтъ 10—15, негодный еще въ иную работу. ''Свой бороноволокъ дороже чужаго работника.'' {{!}}{{!}} ''Бороноволо{{акут}}къ,'' растн. пырей, {{lang|la|Triticum repens}}, &lt;small&gt;коего долгіе коренья вязнутъ въ боронѣ&lt;/small&gt;. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;об. ''ярс.''&lt;/small&gt; '''''боронопля{{акут}}съ''''' &lt;small&gt;м. ''ниж.''&lt;/small&gt; стригунъ, двулѣтокъ, молодая лошаденка, которую еще только въ борону впрягаютъ, по легкости работы.&lt;section end=&quot;Борона&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Боронить&quot; /&gt;'''Борони{{акут}}ть, ''бора{{акут}}нивать''''' &lt;small&gt;что, кому или отъ чего;&lt;/small&gt; запрещать, возбранять, заказывать, не давать дѣлать; защищать, отстаивать, оберегать, охранять, стеречь, блюсти. ''Я тебѣ не бороню и не боранивалъ дѣла дѣлать, а бороню дурить. Собаки насъ отъ волковъ боронятъ. Борони{{акут}} Богъ пожара.'' '''''→ся''''', охраняться, защищаться, оберегаться, стеречься; запрещаться, недозволяться. ''Онъ лѣзетъ въ драку, а мнѣ и не борониться? Пущѣ всего боронись вина. Самъ не боронишься'' (не остерегаешься), ''никто не оборо{{акут}}нит. У насъ хлѣбъ отъ скота боро{{акут}}нится караульщиками. Боронись хлѣбомъ и солью,'' &lt;small&gt;ищи друзей хлѣбосольством. ''Обора{{акут}}нивать кого. Отборониться отъ кого. Поборонись,'' посторонись.&lt;/small&gt; '''''Бороне{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср. дл.&lt;/small&gt; '''''бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окн.&lt;/small&gt; дѣйст. по гл. '''''Бо{{акут}}ронь''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; запретъ, запрещеніе, заказъ. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' сторо{{акут}}жка, караулка. '''''Борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто боро{{акут}}нитъ, не даетъ что дѣлать, перечитъ, претитъ, запрещаетъ, мѣшаетъ, препятствуетъ.&lt;section end=&quot;Боронить&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бороть&quot; /&gt;'''Боро{{акут}}ть, ''ба{{акут}}рывать''''' &lt;small&gt;кого,&lt;/small&gt; осиливать въ борьбѣ, одолѣвать борючись; валять, ломать, бросать на{{акут}}земь, пытая силы и ловкость, или же въ дракѣ. '''''ся''''' &lt;small&gt;съ кѣмъ,&lt;/small&gt; '''''боруха{{акут}}ться''''' ''&lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'', '''''борюкаться''''' ''&lt;small&gt;юж.&lt;/small&gt;'' схватясь съ противникомъ, шутя или въ бою, въ дракѣ, одинъ на одинъ, стараться повалить его, свалить на{{акут}}земь. &lt;small&gt;Выражая взаимность и полное равенство дѣйствія, гл. ''бороться'' можетъ счесться ''начальнымъ,'' а гл. ''боро{{акут}}ть'' послѣдовательнымъ: ''бороть'' только можно ''борясь.''&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} — съ чѣмъ, противиться всѣми силами, телесно или душевно, какому либо насилію, вліянію, дѣйствію; биться, стараясь одолѣть сопротивленіе, помѣху, нападеніе. ''Давай бороться, кто кого поборет. Ба{{акут}}рывался я съ нимъ, да нѣтъ, не сборишь. Мы боролись съ бурею, съ голодомъ, холодомъ'' &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Онъ борется со страстями своими; борется самъ съ собою,'' не рѣшается, соблазняется чѣмъ. ''Не учи борючись, учи побораючи. Не силой борются, а сноровкой (а умѣньемъ). &lt;small&gt;Выборолъ ставку. Доборолся до у{{акут}}стали. Наборолъ цѣлый пято{{акут}}къ; поборолъ, переборолъ всѣхъ. Отбарывайся, какъ знаешь. Подбарывай ногою. Приборолись пле{{акут}}ча,'' устали. ''Проборолись до ночи. Разборолись, не уймешь;'' разохотились. ''Сборолъ его съ ногъ.''&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''борьба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; вообще, усиліе одолѣть противника, состязаніе двухъ силъ; {{!}}{{!}} единоборство безъ оружія и безъ побоевъ и драки, гдѣ противники только стараются побороть другъ друга, свалить съ ногъ. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Духовное усиліе или состязаніе на одолѣніе чего. ''Внутреннѣе бореніе,'' разладъ сердца и ума, нерѣшимость. ''У казаковъ будетъ борьба и скачка. Борьба Европы съ Росіей, запада и востока. Борьба христіанства и исламизма. Стрѣльба да борьба — ученье; а конское сидѣніе — кому Богъ дастъ. Борьба,'' какъ ристаніе, единоборство, различна, по обычаямъ и условіямъ: &lt;small&gt;Рускіе борются либо съ носка — одной рукой другъ друга за воротъ, а другою не хватать; либо накрестъ руками, черезъ плечо и подъ силки, и валяютъ черезъ ногу, подламываютъ подъ себя и, припадая на колѣно, перекидываютъ черезъ себя. Татары и башкиры закидываютъ другъ другу поясъ на поясницу, не хватаясь за одежу и упершись лѣвымъ плечомъ другъ въ друга, а перехватывать руками и подставлять носковъ не дозволяется. Калмыки, полунагіе, въ однихъ порткахъ, сходятся, кружа другъ около друга, и вцѣпляются какъ ни попало, ломая другъ друга по произволу.&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}цъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; единоборецъ, искусный въ борьбѣ, или пытающій въ ней силы, могуту, ловкость; кто борется. ''Вызвать борцовъ на борьбу.'' {{!}}{{!}} Кто борется тѣлесно &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; духовно, съ посторонними силами, со страстями &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Пловецъ — борец. Не тотъ борецъ, кто поборолъ, а тотъ, кто вывернулся. Безъ борца — нѣтъ вѣнца;'' &lt;small&gt;духоборцы&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} Растеніе {{lang|la|Aconitum}}, см. ''{{tsdl|борец|}}''. '''''Борцо{{акут}}въ''''', ему лично принадлежщ. '''''Борцо{{акут}}вый, боре{{акут}}цкій''''', къ борцамъ, борьбѣ относящ. '''''Бори{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; борецъ побѣдитель, поборовшій противника. '''''Борби{{акут}}ще''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ристалище, борьба какъ зрѣлище, потѣха; {{!}}{{!}} мѣсто, поприще борьбы, арена, майданъ.&lt;section end=&quot;Бороть&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борошень&quot; /&gt;'''Бо{{акут}}рошень''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;ярс. влгд. арх. сиб.&lt;/small&gt;'' пожитки, скарбъ, буторъ, шара{{акут}}бара, хламъ, обиходное имущество; одежа и утварь, что есть въ домѣ; {{!}}{{!}} обноски, отрепье, ветошь, дрянь; {{!}}{{!}} щепенный товаръ? поклажа, путевой запасъ. ''Свита слѣдовала за нимъ'' (Петромъ I) ''съ борошнемъ'', (&lt;small&gt;Устр.&lt;/small&gt;) см. ''{{tsdl|брашно|}}''. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. смл.&lt;/small&gt;'' утроба, черева, потрохи, нутренности; гусакъ, ливеръ. ''До тла сгорѣли, и борошни{{акут}}шка-то ничего не вытаскали.'' '''''Бо{{акут}}рошно''''' &lt;small&gt;ср. ''кур. вор.&lt;/small&gt;'' ржаная мука{{акут}}. &lt;small&gt;''Въ ворон. губ.'', гдѣ вообще нѣтъ ср. р., переиначиваютъ слово это въ&lt;/small&gt;  ''борошенъ'' &lt;small&gt;м. и&lt;/small&gt; ''борошна'' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''Борошня''''' &lt;small&gt;ж. въ торговлѣ,&lt;/small&gt; мучной товаръ, всякаго рода мука{{акут}}.&lt;section end=&quot;Борошень&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бортогон&quot; /&gt;'''Бортого{{акут}}нъ?''' &lt;small&gt;''сиб''.&lt;/small&gt; лучшій видъ низкаго чая, не въ кирпичахъ.&lt;section end=&quot;Бортогон&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борт&quot; /&gt;'''Бортъ, ''бордъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;фрнц.&lt;/small&gt; край, крома{{акут}}, полоса съ краю, кайма{{акут}}, окраина, бокъ, сторона; пола{{акут}}, край или полоса{{акут}} запашной одежи, запа{{акут}}хъ. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Морс.&lt;/small&gt; корабельная стѣнка, бока, стѣны судна; верхній край ея, ребро, гребень; сторона, бокъ судна. ''Бросить что за бортъ,'' въ море. ''Сражаться на правый, на лѣвый бортъ; на оба борта'', палить вправо и влѣво. ''Бортъ съ бортомъ, бортъ о бортъ'', стоянка двухъ судовъ рядомъ и вплоть, близко. ''Койки укладываются по борту'', вдоль по ребру. ''Ба{{акут}}кбортъ'' и ''шти{{акут}}рбортъ'', правый, лѣвый бортъ; ходъ корабля ''бакбортъ'' и ''штирбортъ'', ходъ правымъ и лѣвымъ ''га{{акут}}лсом.'' &lt;small&gt;Наши переводчики ошибочно пишутъ: ''это было на бортѣ корабля, мы приняли его на бортъ'' ипр. Моряки говр.: на суднѣ, на кораблѣ, а ''бортъ'' въ этомъ знч. не уптрбл.&lt;/small&gt; '''''Бо{{акут}}ртный, бо{{акут}}ртовый, бортово{{акут}}й''''', къ борту относящійся. {{!}}{{!}} ''Бо{{акут}}ртный &lt;small&gt;ряз. смл.&lt;/small&gt;'' крайній, кромочный. '''''Бортови{{акут}}на''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бортовая барочная доска, обшивочная, со стѣнки судна. {{!}}{{!}} Каждая изъ двухъ рамъ (пялъ) парусинныхъ понтоновъ (мостовиковъ), составляющихъ&lt;section end=&quot;Борт&quot; /&gt;

{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Борона+&quot; /&gt;''{{перенос2|бо|роний}} зуб заговаривают зубную боль.'' '''''Боро{{акут}}нчатый''''', на борону похожий. '''''Боронова{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''борони{{акут}}ть, бора{{акут}}нивать''''', скородить, волочить; обрабатывать пашню бороною. ''Жена родит — муж песок боронит,'' &lt;small&gt;от обычая&lt;/small&gt;.{{Примечение ВТ|1=См. также {{tsdl|чудак}}: ''Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал '''боронить''')!''.}} {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Птрб. легков. извощ.&lt;/small&gt; ездить шагом, с оглядкой, отыскивая седоков. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Драть козла, петь нестройно, хрипло, вразлад. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск.&lt;/small&gt;'' городить вздор, нести чепуху. '''''—ся,''''' быть боронуему. &lt;small&gt;''Взборонить,'' взодрать. ''Выборонил,'' заработал, либо нашел боронуя. ''Добороновали,'' кончили. ''Заборонуй посев. Избороновал все поле,'' изъездил, искрестил. ''Много ль набороновал? Отбороновались,'' кончили. ''Поборонить. Переборонить снова.''&lt;/small&gt; '''''Боронова{{акут}}ние, бороне{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср. длит.&lt;/small&gt; '''''бороно{{акут}}вка, бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окнч.&lt;/small&gt; дейст. по гл. ''Бороньба не молотьба,'' &lt;small&gt;не работа&lt;/small&gt;. '''''Борони{{акут}}льный''''', к бороньбе относящ. '''''Боро{{акут}}нник''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; дрязг, сорная трава и коренья, которые вязнут в борону, во время бороньбы, и складываются ворохами по обмежкам. ''Мы печи топим боро{{акут}}нником, дров у нас мало.'' '''''Боронщи{{акут}}к, бороновщи{{акут}}к, борони{{акут}}льщик, боронова{{акут}}льщик, борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; боронующий пашню, скородник, волочильщик; погонщик, правящий лошадью при бороньбе; &lt;small&gt;обычно это&lt;/small&gt; '''''бороноволо{{акут}}к''''', парнишка лет 10—15, негодный еще в иную работу. ''Свой бороноволок дороже чужего работника.'' {{!}}{{!}} ''Бороноволо{{акут}}к,'' растн. пырей, {{lang|la|Triticum repens}}, &lt;small&gt;коего долгие коренья вязнут в бороне&lt;/small&gt;. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;об. ''ярс.''&lt;/small&gt; '''''боронопля{{акут}}с''''' &lt;small&gt;м. ''ниж.''&lt;/small&gt; стригун, двулеток, молодая лошаденка, которую еще только в борону впрягают, по легкости работы.&lt;section end=&quot;Борона+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Боронить+&quot; /&gt;'''Борони{{акут}}ть, ''бора{{акут}}нивать''''' &lt;small&gt;что, кому или от чего;&lt;/small&gt; запрещать, возбранять, заказывать, не давать делать; защищать, отстаивать, оберегать, охранять, стеречь, блюсти. ''Я тебе не бороню и не боранивал дела делать, а бороню дурить. Собаки нас от волков боронят. Борони{{акут}} Бог пожара.'' '''''→ся''''', охраняться, защищаться, оберегаться, стеречься; запрещаться, недозволяться. ''Он лезет в драку, а мне и не борониться? Пуще всего боронись вина. Сам не боронишься'' (не остерегаешься), ''никто не оборо{{акут}}нит. У нас хлеб от скота боро{{акут}}нится караульщиками. Боронись хлебом и солью,'' &lt;small&gt;ищи друзей хлебосольством. ''Обора{{акут}}нивать кого. Отборониться от кого. Поборонись,'' посторонись.&lt;/small&gt; '''''Бороне{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср. дл.&lt;/small&gt; '''''бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окн.&lt;/small&gt; дейст. по гл. '''''Бо{{акут}}ронь''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; запрет, запрещение, заказ. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' сторо{{акут}}жка, караулка. '''''Борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто боро{{акут}}нит, не дает что делать, перечит, претит, запрещает, мешает, препятствует.&lt;section end=&quot;Боронить+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бороть+&quot; /&gt;'''Боро{{акут}}ть, ''ба{{акут}}рывать''''' &lt;small&gt;кого,&lt;/small&gt; осиливать в борьбе, одолевать борючись; валять, ломать, бросать на{{акут}}земь, пытая силы и ловкость, или же в драке. '''''ся''''' &lt;small&gt;с кем,&lt;/small&gt; '''''боруха{{акут}}ться''''' ''&lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'', '''''борюкаться''''' ''&lt;small&gt;юж.&lt;/small&gt;'' схватясь с противником, шутя или в бою, в драке, один на один, стараться повалить его, свалить на{{акут}}земь. &lt;small&gt;Выражая взаимность и полное равенство действия, гл. ''бороться'' может счесться ''начальным,'' а гл. ''боро{{акут}}ть'' последовательным: ''бороть'' только можно ''борясь.''&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} — с чем, противиться всеми силами, телесно или душевно, какому либо насилию, влиянию, действию; биться, стараясь одолеть сопротивление, помеху, нападение. ''Давай бороться, кто кого поборет. Ба{{акут}}рывался я с ним, да нет, не сборишь. Мы боролись с бурею, с голодом, холодом'' &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Он борется со страстями своими; борется сам с собою,'' не решается, соблазняется чем. ''Не учи борючись, учи побораючи. Не силой борются, а сноровкой (а уменьем). &lt;small&gt;Выборол ставку. Доборолся до у{{акут}}стали. Наборол целый пято{{акут}}к; поборол, переборол всех. Отбарывайся, как знаешь. Подбарывай ногою. Приборолись пле{{акут}}ча,'' устали. ''Проборолись до ночи. Разборолись, не уймешь;'' разохотились. ''Сборол его с ног.''&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''борьба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; вообще, усилие одолеть противника, состязание двух сил; {{!}}{{!}} единоборство без оружия и без побоев и драки, где противники только стараются побороть друг друга, свалить с ног. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Духовное усилие или состязание на одоление чего. ''Внутреннее борение,'' разлад сердца и ума, нерешимость. ''У казаков будет борьба и скачка. Борьба Европы с Россией, запада и востока. Борьба христианства и исламизма. Стрельба да борьба — ученье; а конское сидение — кому Бог даст. Борьба,'' как ристание, единоборство, различна, по обычаям и условиям: &lt;small&gt;Русские борются либо с носка — одной рукой друг друга за ворот, а другою не хватать; либо накрест руками, через плечо и под силки, и валяют через ногу, подламывают под себя и, припадая на колено, перекидывают через себя. Татары и башкиры закидывают друг другу пояс на поясницу, не хватаясь за одежу и упершись левым плечом друг в друга, а перехватывать руками и подставлять носков не дозволяется. Калмыки, полунагие, в одних портках, сходятся, кружа друг около друга, и вцепляются как ни попало, ломая друг друга по произволу.&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ц''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; единоборец, искусный в борьбе, или пытающий в ней силы, могуту, ловкость; кто борется. ''Вызвать борцов на борьбу.'' {{!}}{{!}} Кто борется телесно &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; духовно, с посторонними силами, со страстями &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Пловец — борец. Не тот борец, кто поборол, а тот, кто вывернулся. Без борца — нет венца;'' &lt;small&gt;духоборцы&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} Растение {{lang|la|Aconitum}}, см. ''{{tsdl|борец|}}''. '''''Борцо{{акут}}в''''', ему лично принадлежщ. '''''Борцо{{акут}}вый, боре{{акут}}цкий''''', к борцам, борьбе относящ. '''''Бори{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; борец победитель, поборовший противника. '''''Борби{{акут}}ще''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ристалище, борьба как зрелище, потеха; {{!}}{{!}} место, поприще борьбы, арена, майдан.&lt;section end=&quot;Бороть+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борошень+&quot; /&gt;'''Бо{{акут}}рошень''' &lt;small&gt;м. ''ярс. влгд. арх. сиб.&lt;/small&gt;'' пожитки, скарб, бутор, шара{{акут}}бара, хлам, обиходное имущество; одежа и утварь, что есть в доме; {{!}}{{!}} обноски, отрепье, ветошь, дрянь; {{!}}{{!}} щепенный товар? поклажа, путевой запас. ''Свита следовала за ним'' (Петром I) ''с борошнем'', (&lt;small&gt;Устр.&lt;/small&gt;) см. ''{{tsdl|брашно||so}}''. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. смл.&lt;/small&gt;'' утроба, черева, потрохи, нутренности; гусак, ливер. ''Дотла сгорели, и борошни{{акут}}шка-то ничего не вытаскали.'' '''''Бо{{акут}}рошно''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;кур.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;вор.&lt;/small&gt;'' ржаная мука{{акут}}. &lt;small&gt;''В воронежской губ.'', где вообще нет ср. р., переиначивают слово это в&lt;/small&gt; ''борошен'' &lt;small&gt;м. и&lt;/small&gt; ''борошна'' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''Борошня''''' &lt;small&gt;ж.в торговле,&lt;/small&gt;  мучной товар, всякого рода мука{{акут}}.&lt;section end=&quot;Борошень+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бортогон+&quot; /&gt;'''Бортого{{акут}}н?''' &lt;small&gt;''сиб''.&lt;/small&gt; лучший вид низкого чая, не в кирпичах.&lt;section end=&quot;Бортогон+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борт+&quot; /&gt;'''Борт, ''борд''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;фрнц.&lt;/small&gt; край, крома{{акут}}, полоса с краю, кайма{{акут}}, окраина, бок, сторона; пола{{акут}}, край или полоса{{акут}} запашной одежи, запа{{акут}}х. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Морс.&lt;/small&gt; корабельная стенка, бока, стены судна; верхний край её, ребро, гребень; сторона, бок судна. ''Бросить что за борт,'' в море. ''Сражаться на правый, на левый борт; на оба борта'', палить вправо и влево. ''Борт с бортом, борт о борт'', стоянка двух судов рядом и вплоть, близко. ''Койки укладываются по борту'', вдоль по ребру. ''Ба{{акут}}кборт'' и ''шти{{акут}}рборт'', правый, левый борт; ход корабля ''бакборт'' и ''штирборт'', ход правым и левым ''га{{акут}}лсом.'' &lt;small&gt;Наши переводчики ошибочно пишут: ''это было на борте корабля, мы приняли его на борт'' ипр. Моряки говр.: на судне, на корабле, а ''борт'' в этом знч. не уптрбл.&lt;/small&gt; '''''Бо{{акут}}ртный, бо{{акут}}ртовый, бортово{{акут}}й''''', к борту относящийся. {{!}}{{!}} ''Бо{{акут}}ртный &lt;small&gt;ряз. смл.&lt;/small&gt;'' крайний, кромочный. '''''Бортови{{акут}}на''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бортовая барочная доска, обшивочная, со стенки судна. {{!}}{{!}} Каждая из двух рам (пял) парусинных понтонов (мостовиков), составляющих&lt;section end=&quot;Борт+&quot; /&gt;


{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>qquce3fbyldfauhfn7txll8oehehf02</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727755</id>
      <parentid>5727754</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:38:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727755</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="29917" sha1="fh7a4vek1rvqq1g7ti7591ze3iewl2r" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;
{{колонтитул||'''Боро{{акут}}вчатый — бортови{{акут}}на.'''|119}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Борона&quot; /&gt;''{{перенос2|бо|роній}} зубъ заговариваютъ зубную боль.'' '''''Боро{{акут}}нчатый''''', на борону похожій. '''''Боронова{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''борони{{акут}}ть, бора{{акут}}нивать''''', скородить, волочить; обрабатывать пашню бороною. ''Жена родитъ — мужъ песокъ боронитъ,'' &lt;small&gt;отъ обычая&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Птрб. легков. извощ.&lt;/small&gt; ѣздить шагомъ, съ оглядкой, отыскивая сѣдоковъ. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Драть козла, пѣть нестройно, хрипло, вразладъ. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск.&lt;/small&gt;'' городить вздоръ, нести чепуху. '''''—ся,''''' быть боронуему. &lt;small&gt;''Взборонить,'' взодрать. ''Выборонилъ,'' заработалъ, либо нашелъ боронуя. ''Добороновали,'' кончили. ''Заборонуй посѣвъ. Избороновалъ все поле,'' изъѣздилъ, искрестилъ. ''Много ль набороновалъ? Отбороновались,'' кончили. ''Поборонить. Переборонить снова.''&lt;/small&gt; '''''Боронова{{акут}}ніе, бороне{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср. длит.&lt;/small&gt; '''''бороно{{акут}}вка, бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окнч.&lt;/small&gt; дѣйст. по гл. ''Бороньба не молотьба,'' &lt;small&gt;не работа&lt;/small&gt;. '''''Борони{{акут}}льный''''', къ бороньбѣ относящ. '''''Боро{{акут}}нникъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; дрязгъ, сорная трава и коренья, которые вязнутъ въ борону, во время бороньбы, и складываются ворохами по обмежкам. ''Мы печи топимъ боро{{акут}}нникомъ, дровъ у насъ мало.'' '''''Боронщи{{акут}}къ, бороновщи{{акут}}къ, борони{{акут}}льщикъ, боронова{{акут}}льщикъ, борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; боронующій пашню, скородникъ, волочильщикъ; погонщикъ, правящій лошадью при бороньбѣ; &lt;small&gt;обычно это&lt;/small&gt; '''''бороноволо{{акут}}къ''''', парнишка лѣтъ 10—15, негодный еще въ иную работу. ''Свой бороноволокъ дороже чужаго работника.'' {{!}}{{!}} ''Бороноволо{{акут}}къ,'' растн. пырей, {{lang|la|Triticum repens}}, &lt;small&gt;коего долгіе коренья вязнутъ въ боронѣ&lt;/small&gt;. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;об. ''ярс.''&lt;/small&gt; '''''боронопля{{акут}}съ''''' &lt;small&gt;м. ''ниж.''&lt;/small&gt; стригунъ, двулѣтокъ, молодая лошаденка, которую еще только въ борону впрягаютъ, по легкости работы.&lt;section end=&quot;Борона&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Боронить&quot; /&gt;'''Борони{{акут}}ть, ''бора{{акут}}нивать''''' &lt;small&gt;что, кому или отъ чего;&lt;/small&gt; запрещать, возбранять, заказывать, не давать дѣлать; защищать, отстаивать, оберегать, охранять, стеречь, блюсти. ''Я тебѣ не бороню и не боранивалъ дѣла дѣлать, а бороню дурить. Собаки насъ отъ волковъ боронятъ. Борони{{акут}} Богъ пожара.'' '''''→ся''''', охраняться, защищаться, оберегаться, стеречься; запрещаться, недозволяться. ''Онъ лѣзетъ въ драку, а мнѣ и не борониться? Пущѣ всего боронись вина. Самъ не боронишься'' (не остерегаешься), ''никто не оборо{{акут}}нит. У насъ хлѣбъ отъ скота боро{{акут}}нится караульщиками. Боронись хлѣбомъ и солью,'' &lt;small&gt;ищи друзей хлѣбосольством. ''Обора{{акут}}нивать кого. Отборониться отъ кого. Поборонись,'' посторонись.&lt;/small&gt; '''''Бороне{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср. дл.&lt;/small&gt; '''''бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окн.&lt;/small&gt; дѣйст. по гл. '''''Бо{{акут}}ронь''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; запретъ, запрещеніе, заказъ. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' сторо{{акут}}жка, караулка. '''''Борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто боро{{акут}}нитъ, не даетъ что дѣлать, перечитъ, претитъ, запрещаетъ, мѣшаетъ, препятствуетъ.&lt;section end=&quot;Боронить&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бороть&quot; /&gt;'''Боро{{акут}}ть, ''ба{{акут}}рывать''''' &lt;small&gt;кого,&lt;/small&gt; осиливать въ борьбѣ, одолѣвать борючись; валять, ломать, бросать на{{акут}}земь, пытая силы и ловкость, или же въ дракѣ. '''''ся''''' &lt;small&gt;съ кѣмъ,&lt;/small&gt; '''''боруха{{акут}}ться''''' ''&lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'', '''''борюкаться''''' ''&lt;small&gt;юж.&lt;/small&gt;'' схватясь съ противникомъ, шутя или въ бою, въ дракѣ, одинъ на одинъ, стараться повалить его, свалить на{{акут}}земь. &lt;small&gt;Выражая взаимность и полное равенство дѣйствія, гл. ''бороться'' можетъ счесться ''начальнымъ,'' а гл. ''боро{{акут}}ть'' послѣдовательнымъ: ''бороть'' только можно ''борясь.''&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} — съ чѣмъ, противиться всѣми силами, телесно или душевно, какому либо насилію, вліянію, дѣйствію; биться, стараясь одолѣть сопротивленіе, помѣху, нападеніе. ''Давай бороться, кто кого поборет. Ба{{акут}}рывался я съ нимъ, да нѣтъ, не сборишь. Мы боролись съ бурею, съ голодомъ, холодомъ'' &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Онъ борется со страстями своими; борется самъ съ собою,'' не рѣшается, соблазняется чѣмъ. ''Не учи борючись, учи побораючи. Не силой борются, а сноровкой (а умѣньемъ). &lt;small&gt;Выборолъ ставку. Доборолся до у{{акут}}стали. Наборолъ цѣлый пято{{акут}}къ; поборолъ, переборолъ всѣхъ. Отбарывайся, какъ знаешь. Подбарывай ногою. Приборолись пле{{акут}}ча,'' устали. ''Проборолись до ночи. Разборолись, не уймешь;'' разохотились. ''Сборолъ его съ ногъ.''&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''борьба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; вообще, усиліе одолѣть противника, состязаніе двухъ силъ; {{!}}{{!}} единоборство безъ оружія и безъ побоевъ и драки, гдѣ противники только стараются побороть другъ друга, свалить съ ногъ. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Духовное усиліе или состязаніе на одолѣніе чего. ''Внутреннѣе бореніе,'' разладъ сердца и ума, нерѣшимость. ''У казаковъ будетъ борьба и скачка. Борьба Европы съ Росіей, запада и востока. Борьба христіанства и исламизма. Стрѣльба да борьба — ученье; а конское сидѣніе — кому Богъ дастъ. Борьба,'' какъ ристаніе, единоборство, различна, по обычаямъ и условіямъ: &lt;small&gt;Рускіе борются либо съ носка — одной рукой другъ друга за воротъ, а другою не хватать; либо накрестъ руками, черезъ плечо и подъ силки, и валяютъ черезъ ногу, подламываютъ подъ себя и, припадая на колѣно, перекидываютъ черезъ себя. Татары и башкиры закидываютъ другъ другу поясъ на поясницу, не хватаясь за одежу и упершись лѣвымъ плечомъ другъ въ друга, а перехватывать руками и подставлять носковъ не дозволяется. Калмыки, полунагіе, въ однихъ порткахъ, сходятся, кружа другъ около друга, и вцѣпляются какъ ни попало, ломая другъ друга по произволу.&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}цъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; единоборецъ, искусный въ борьбѣ, или пытающій въ ней силы, могуту, ловкость; кто борется. ''Вызвать борцовъ на борьбу.'' {{!}}{{!}} Кто борется тѣлесно &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; духовно, съ посторонними силами, со страстями &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Пловецъ — борец. Не тотъ борецъ, кто поборолъ, а тотъ, кто вывернулся. Безъ борца — нѣтъ вѣнца;'' &lt;small&gt;духоборцы&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} Растеніе {{lang|la|Aconitum}}, см. ''{{tsdl|борец|}}''. '''''Борцо{{акут}}въ''''', ему лично принадлежщ. '''''Борцо{{акут}}вый, боре{{акут}}цкій''''', къ борцамъ, борьбѣ относящ. '''''Бори{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; борецъ побѣдитель, поборовшій противника. '''''Борби{{акут}}ще''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ристалище, борьба какъ зрѣлище, потѣха; {{!}}{{!}} мѣсто, поприще борьбы, арена, майданъ.&lt;section end=&quot;Бороть&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борошень&quot; /&gt;'''Бо{{акут}}рошень''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;ярс. влгд. арх. сиб.&lt;/small&gt;'' пожитки, скарбъ, буторъ, шара{{акут}}бара, хламъ, обиходное имущество; одежа и утварь, что есть въ домѣ; {{!}}{{!}} обноски, отрепье, ветошь, дрянь; {{!}}{{!}} щепенный товаръ? поклажа, путевой запасъ. ''Свита слѣдовала за нимъ'' (Петромъ I) ''съ борошнемъ'', (&lt;small&gt;Устр.&lt;/small&gt;) см. ''{{tsdl|брашно|}}''. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. смл.&lt;/small&gt;'' утроба, черева, потрохи, нутренности; гусакъ, ливеръ. ''До тла сгорѣли, и борошни{{акут}}шка-то ничего не вытаскали.'' '''''Бо{{акут}}рошно''''' &lt;small&gt;ср. ''кур. вор.&lt;/small&gt;'' ржаная мука{{акут}}. &lt;small&gt;''Въ ворон. губ.'', гдѣ вообще нѣтъ ср. р., переиначиваютъ слово это въ&lt;/small&gt;  ''борошенъ'' &lt;small&gt;м. и&lt;/small&gt; ''борошна'' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''Борошня''''' &lt;small&gt;ж. въ торговлѣ,&lt;/small&gt; мучной товаръ, всякаго рода мука{{акут}}.&lt;section end=&quot;Борошень&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бортогон&quot; /&gt;'''Бортого{{акут}}нъ?''' &lt;small&gt;''сиб''.&lt;/small&gt; лучшій видъ низкаго чая, не въ кирпичахъ.&lt;section end=&quot;Бортогон&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борт&quot; /&gt;'''Бортъ, ''бордъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;фрнц.&lt;/small&gt; край, крома{{акут}}, полоса съ краю, кайма{{акут}}, окраина, бокъ, сторона; пола{{акут}}, край или полоса{{акут}} запашной одежи, запа{{акут}}хъ. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Морс.&lt;/small&gt; корабельная стѣнка, бока, стѣны судна; верхній край ея, ребро, гребень; сторона, бокъ судна. ''Бросить что за бортъ,'' въ море. ''Сражаться на правый, на лѣвый бортъ; на оба борта'', палить вправо и влѣво. ''Бортъ съ бортомъ, бортъ о бортъ'', стоянка двухъ судовъ рядомъ и вплоть, близко. ''Койки укладываются по борту'', вдоль по ребру. ''Ба{{акут}}кбортъ'' и ''шти{{акут}}рбортъ'', правый, лѣвый бортъ; ходъ корабля ''бакбортъ'' и ''штирбортъ'', ходъ правымъ и лѣвымъ ''га{{акут}}лсом.'' &lt;small&gt;Наши переводчики ошибочно пишутъ: ''это было на бортѣ корабля, мы приняли его на бортъ'' ипр. Моряки говр.: на суднѣ, на кораблѣ, а ''бортъ'' въ этомъ знч. не уптрбл.&lt;/small&gt; '''''Бо{{акут}}ртный, бо{{акут}}ртовый, бортово{{акут}}й''''', къ борту относящійся. {{!}}{{!}} ''Бо{{акут}}ртный &lt;small&gt;ряз. смл.&lt;/small&gt;'' крайній, кромочный. '''''Бортови{{акут}}на''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бортовая барочная доска, обшивочная, со стѣнки судна. {{!}}{{!}} Каждая изъ двухъ рамъ (пялъ) парусинныхъ понтоновъ (мостовиковъ), составляющихъ&lt;section end=&quot;Борт&quot; /&gt;

{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Борона+&quot; /&gt;''{{перенос2|бо|роний}} зуб заговаривают зубную боль.'' '''''Боро{{акут}}нчатый''''', на борону похожий. '''''Боронова{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''борони{{акут}}ть, бора{{акут}}нивать''''', скородить, волочить; обрабатывать пашню бороною. ''Жена родит — муж песок боронит,'' &lt;small&gt;от обычая&lt;/small&gt;.{{Примечание ВТ|1=См. также {{tsdl|чудак}}: ''Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал '''боронить''')!''.}} {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Птрб. легков. извощ.&lt;/small&gt; ездить шагом, с оглядкой, отыскивая седоков. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Драть козла, петь нестройно, хрипло, вразлад. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск.&lt;/small&gt;'' городить вздор, нести чепуху. '''''—ся,''''' быть боронуему. &lt;small&gt;''Взборонить,'' взодрать. ''Выборонил,'' заработал, либо нашел боронуя. ''Добороновали,'' кончили. ''Заборонуй посев. Избороновал все поле,'' изъездил, искрестил. ''Много ль набороновал? Отбороновались,'' кончили. ''Поборонить. Переборонить снова.''&lt;/small&gt; '''''Боронова{{акут}}ние, бороне{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср. длит.&lt;/small&gt; '''''бороно{{акут}}вка, бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окнч.&lt;/small&gt; дейст. по гл. ''Бороньба не молотьба,'' &lt;small&gt;не работа&lt;/small&gt;. '''''Борони{{акут}}льный''''', к бороньбе относящ. '''''Боро{{акут}}нник''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; дрязг, сорная трава и коренья, которые вязнут в борону, во время бороньбы, и складываются ворохами по обмежкам. ''Мы печи топим боро{{акут}}нником, дров у нас мало.'' '''''Боронщи{{акут}}к, бороновщи{{акут}}к, борони{{акут}}льщик, боронова{{акут}}льщик, борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; боронующий пашню, скородник, волочильщик; погонщик, правящий лошадью при бороньбе; &lt;small&gt;обычно это&lt;/small&gt; '''''бороноволо{{акут}}к''''', парнишка лет 10—15, негодный еще в иную работу. ''Свой бороноволок дороже чужего работника.'' {{!}}{{!}} ''Бороноволо{{акут}}к,'' растн. пырей, {{lang|la|Triticum repens}}, &lt;small&gt;коего долгие коренья вязнут в бороне&lt;/small&gt;. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;об. ''ярс.''&lt;/small&gt; '''''боронопля{{акут}}с''''' &lt;small&gt;м. ''ниж.''&lt;/small&gt; стригун, двулеток, молодая лошаденка, которую еще только в борону впрягают, по легкости работы.&lt;section end=&quot;Борона+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Боронить+&quot; /&gt;'''Борони{{акут}}ть, ''бора{{акут}}нивать''''' &lt;small&gt;что, кому или от чего;&lt;/small&gt; запрещать, возбранять, заказывать, не давать делать; защищать, отстаивать, оберегать, охранять, стеречь, блюсти. ''Я тебе не бороню и не боранивал дела делать, а бороню дурить. Собаки нас от волков боронят. Борони{{акут}} Бог пожара.'' '''''→ся''''', охраняться, защищаться, оберегаться, стеречься; запрещаться, недозволяться. ''Он лезет в драку, а мне и не борониться? Пуще всего боронись вина. Сам не боронишься'' (не остерегаешься), ''никто не оборо{{акут}}нит. У нас хлеб от скота боро{{акут}}нится караульщиками. Боронись хлебом и солью,'' &lt;small&gt;ищи друзей хлебосольством. ''Обора{{акут}}нивать кого. Отборониться от кого. Поборонись,'' посторонись.&lt;/small&gt; '''''Бороне{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср. дл.&lt;/small&gt; '''''бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окн.&lt;/small&gt; дейст. по гл. '''''Бо{{акут}}ронь''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; запрет, запрещение, заказ. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' сторо{{акут}}жка, караулка. '''''Борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто боро{{акут}}нит, не дает что делать, перечит, претит, запрещает, мешает, препятствует.&lt;section end=&quot;Боронить+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бороть+&quot; /&gt;'''Боро{{акут}}ть, ''ба{{акут}}рывать''''' &lt;small&gt;кого,&lt;/small&gt; осиливать в борьбе, одолевать борючись; валять, ломать, бросать на{{акут}}земь, пытая силы и ловкость, или же в драке. '''''ся''''' &lt;small&gt;с кем,&lt;/small&gt; '''''боруха{{акут}}ться''''' ''&lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'', '''''борюкаться''''' ''&lt;small&gt;юж.&lt;/small&gt;'' схватясь с противником, шутя или в бою, в драке, один на один, стараться повалить его, свалить на{{акут}}земь. &lt;small&gt;Выражая взаимность и полное равенство действия, гл. ''бороться'' может счесться ''начальным,'' а гл. ''боро{{акут}}ть'' последовательным: ''бороть'' только можно ''борясь.''&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} — с чем, противиться всеми силами, телесно или душевно, какому либо насилию, влиянию, действию; биться, стараясь одолеть сопротивление, помеху, нападение. ''Давай бороться, кто кого поборет. Ба{{акут}}рывался я с ним, да нет, не сборишь. Мы боролись с бурею, с голодом, холодом'' &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Он борется со страстями своими; борется сам с собою,'' не решается, соблазняется чем. ''Не учи борючись, учи побораючи. Не силой борются, а сноровкой (а уменьем). &lt;small&gt;Выборол ставку. Доборолся до у{{акут}}стали. Наборол целый пято{{акут}}к; поборол, переборол всех. Отбарывайся, как знаешь. Подбарывай ногою. Приборолись пле{{акут}}ча,'' устали. ''Проборолись до ночи. Разборолись, не уймешь;'' разохотились. ''Сборол его с ног.''&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''борьба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; вообще, усилие одолеть противника, состязание двух сил; {{!}}{{!}} единоборство без оружия и без побоев и драки, где противники только стараются побороть друг друга, свалить с ног. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Духовное усилие или состязание на одоление чего. ''Внутреннее борение,'' разлад сердца и ума, нерешимость. ''У казаков будет борьба и скачка. Борьба Европы с Россией, запада и востока. Борьба христианства и исламизма. Стрельба да борьба — ученье; а конское сидение — кому Бог даст. Борьба,'' как ристание, единоборство, различна, по обычаям и условиям: &lt;small&gt;Русские борются либо с носка — одной рукой друг друга за ворот, а другою не хватать; либо накрест руками, через плечо и под силки, и валяют через ногу, подламывают под себя и, припадая на колено, перекидывают через себя. Татары и башкиры закидывают друг другу пояс на поясницу, не хватаясь за одежу и упершись левым плечом друг в друга, а перехватывать руками и подставлять носков не дозволяется. Калмыки, полунагие, в одних портках, сходятся, кружа друг около друга, и вцепляются как ни попало, ломая друг друга по произволу.&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ц''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; единоборец, искусный в борьбе, или пытающий в ней силы, могуту, ловкость; кто борется. ''Вызвать борцов на борьбу.'' {{!}}{{!}} Кто борется телесно &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; духовно, с посторонними силами, со страстями &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Пловец — борец. Не тот борец, кто поборол, а тот, кто вывернулся. Без борца — нет венца;'' &lt;small&gt;духоборцы&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} Растение {{lang|la|Aconitum}}, см. ''{{tsdl|борец|}}''. '''''Борцо{{акут}}в''''', ему лично принадлежщ. '''''Борцо{{акут}}вый, боре{{акут}}цкий''''', к борцам, борьбе относящ. '''''Бори{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; борец победитель, поборовший противника. '''''Борби{{акут}}ще''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ристалище, борьба как зрелище, потеха; {{!}}{{!}} место, поприще борьбы, арена, майдан.&lt;section end=&quot;Бороть+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борошень+&quot; /&gt;'''Бо{{акут}}рошень''' &lt;small&gt;м. ''ярс. влгд. арх. сиб.&lt;/small&gt;'' пожитки, скарб, бутор, шара{{акут}}бара, хлам, обиходное имущество; одежа и утварь, что есть в доме; {{!}}{{!}} обноски, отрепье, ветошь, дрянь; {{!}}{{!}} щепенный товар? поклажа, путевой запас. ''Свита следовала за ним'' (Петром I) ''с борошнем'', (&lt;small&gt;Устр.&lt;/small&gt;) см. ''{{tsdl|брашно||so}}''. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. смл.&lt;/small&gt;'' утроба, черева, потрохи, нутренности; гусак, ливер. ''Дотла сгорели, и борошни{{акут}}шка-то ничего не вытаскали.'' '''''Бо{{акут}}рошно''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;кур.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;вор.&lt;/small&gt;'' ржаная мука{{акут}}. &lt;small&gt;''В воронежской губ.'', где вообще нет ср. р., переиначивают слово это в&lt;/small&gt; ''борошен'' &lt;small&gt;м. и&lt;/small&gt; ''борошна'' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''Борошня''''' &lt;small&gt;ж.в торговле,&lt;/small&gt;  мучной товар, всякого рода мука{{акут}}.&lt;section end=&quot;Борошень+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бортогон+&quot; /&gt;'''Бортого{{акут}}н?''' &lt;small&gt;''сиб''.&lt;/small&gt; лучший вид низкого чая, не в кирпичах.&lt;section end=&quot;Бортогон+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борт+&quot; /&gt;'''Борт, ''борд''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;фрнц.&lt;/small&gt; край, крома{{акут}}, полоса с краю, кайма{{акут}}, окраина, бок, сторона; пола{{акут}}, край или полоса{{акут}} запашной одежи, запа{{акут}}х. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Морс.&lt;/small&gt; корабельная стенка, бока, стены судна; верхний край её, ребро, гребень; сторона, бок судна. ''Бросить что за борт,'' в море. ''Сражаться на правый, на левый борт; на оба борта'', палить вправо и влево. ''Борт с бортом, борт о борт'', стоянка двух судов рядом и вплоть, близко. ''Койки укладываются по борту'', вдоль по ребру. ''Ба{{акут}}кборт'' и ''шти{{акут}}рборт'', правый, левый борт; ход корабля ''бакборт'' и ''штирборт'', ход правым и левым ''га{{акут}}лсом.'' &lt;small&gt;Наши переводчики ошибочно пишут: ''это было на борте корабля, мы приняли его на борт'' ипр. Моряки говр.: на судне, на корабле, а ''борт'' в этом знч. не уптрбл.&lt;/small&gt; '''''Бо{{акут}}ртный, бо{{акут}}ртовый, бортово{{акут}}й''''', к борту относящийся. {{!}}{{!}} ''Бо{{акут}}ртный &lt;small&gt;ряз. смл.&lt;/small&gt;'' крайний, кромочный. '''''Бортови{{акут}}на''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бортовая барочная доска, обшивочная, со стенки судна. {{!}}{{!}} Каждая из двух рам (пял) парусинных понтонов (мостовиков), составляющих&lt;section end=&quot;Борт+&quot; /&gt;


{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>fh7a4vek1rvqq1g7ti7591ze3iewl2r</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727757</id>
      <parentid>5727755</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:41:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727757</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="29915" sha1="1akfctkmf7k89e2n51a9it7hx0hb5rw" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;
{{колонтитул||'''Боро{{акут}}вчатый — бортови{{акут}}на.'''|119}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Борона&quot; /&gt;''{{перенос2|бо|роній}} зубъ заговариваютъ зубную боль.'' '''''Боро{{акут}}нчатый''''', на борону похожій. '''''Боронова{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''борони{{акут}}ть, бора{{акут}}нивать''''', скородить, волочить; обрабатывать пашню бороною. ''Жена родитъ — мужъ песокъ боронитъ,'' &lt;small&gt;отъ обычая&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Птрб. легков. извощ.&lt;/small&gt; ѣздить шагомъ, съ оглядкой, отыскивая сѣдоковъ. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Драть козла, пѣть нестройно, хрипло, вразладъ. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск.&lt;/small&gt;'' городить вздоръ, нести чепуху. '''''—ся,''''' быть боронуему. &lt;small&gt;''Взборонить,'' взодрать. ''Выборонилъ,'' заработалъ, либо нашелъ боронуя. ''Добороновали,'' кончили. ''Заборонуй посѣвъ. Избороновалъ все поле,'' изъѣздилъ, искрестилъ. ''Много ль набороновалъ? Отбороновались,'' кончили. ''Поборонить. Переборонить снова.''&lt;/small&gt; '''''Боронова{{акут}}ніе, бороне{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср. длит.&lt;/small&gt; '''''бороно{{акут}}вка, бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окнч.&lt;/small&gt; дѣйст. по гл. ''Бороньба не молотьба,'' &lt;small&gt;не работа&lt;/small&gt;. '''''Борони{{акут}}льный''''', къ бороньбѣ относящ. '''''Боро{{акут}}нникъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; дрязгъ, сорная трава и коренья, которые вязнутъ въ борону, во время бороньбы, и складываются ворохами по обмежкам. ''Мы печи топимъ боро{{акут}}нникомъ, дровъ у насъ мало.'' '''''Боронщи{{акут}}къ, бороновщи{{акут}}къ, борони{{акут}}льщикъ, боронова{{акут}}льщикъ, борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; боронующій пашню, скородникъ, волочильщикъ; погонщикъ, правящій лошадью при бороньбѣ; &lt;small&gt;обычно это&lt;/small&gt; '''''бороноволо{{акут}}къ''''', парнишка лѣтъ 10—15, негодный еще въ иную работу. ''Свой бороноволокъ дороже чужаго работника.'' {{!}}{{!}} ''Бороноволо{{акут}}къ,'' растн. пырей, {{lang|la|Triticum repens}}, &lt;small&gt;коего долгіе коренья вязнутъ въ боронѣ&lt;/small&gt;. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;об. ''ярс.''&lt;/small&gt; '''''боронопля{{акут}}съ''''' &lt;small&gt;м. ''ниж.''&lt;/small&gt; стригунъ, двулѣтокъ, молодая лошаденка, которую еще только въ борону впрягаютъ, по легкости работы.&lt;section end=&quot;Борона&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Боронить&quot; /&gt;'''Борони{{акут}}ть, ''бора{{акут}}нивать''''' &lt;small&gt;что, кому или отъ чего;&lt;/small&gt; запрещать, возбранять, заказывать, не давать дѣлать; защищать, отстаивать, оберегать, охранять, стеречь, блюсти. ''Я тебѣ не бороню и не боранивалъ дѣла дѣлать, а бороню дурить. Собаки насъ отъ волковъ боронятъ. Борони{{акут}} Богъ пожара.'' '''''→ся''''', охраняться, защищаться, оберегаться, стеречься; запрещаться, недозволяться. ''Онъ лѣзетъ въ драку, а мнѣ и не борониться? Пущѣ всего боронись вина. Самъ не боронишься'' (не остерегаешься), ''никто не оборо{{акут}}нит. У насъ хлѣбъ отъ скота боро{{акут}}нится караульщиками. Боронись хлѣбомъ и солью,'' &lt;small&gt;ищи друзей хлѣбосольством. ''Обора{{акут}}нивать кого. Отборониться отъ кого. Поборонись,'' посторонись.&lt;/small&gt; '''''Бороне{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср. дл.&lt;/small&gt; '''''бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окн.&lt;/small&gt; дѣйст. по гл. '''''Бо{{акут}}ронь''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; запретъ, запрещеніе, заказъ. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' сторо{{акут}}жка, караулка. '''''Борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто боро{{акут}}нитъ, не даетъ что дѣлать, перечитъ, претитъ, запрещаетъ, мѣшаетъ, препятствуетъ.&lt;section end=&quot;Боронить&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бороть&quot; /&gt;'''Боро{{акут}}ть, ''ба{{акут}}рывать''''' &lt;small&gt;кого,&lt;/small&gt; осиливать въ борьбѣ, одолѣвать борючись; валять, ломать, бросать на{{акут}}земь, пытая силы и ловкость, или же въ дракѣ. '''''ся''''' &lt;small&gt;съ кѣмъ,&lt;/small&gt; '''''боруха{{акут}}ться''''' ''&lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'', '''''борюкаться''''' ''&lt;small&gt;юж.&lt;/small&gt;'' схватясь съ противникомъ, шутя или въ бою, въ дракѣ, одинъ на одинъ, стараться повалить его, свалить на{{акут}}земь. &lt;small&gt;Выражая взаимность и полное равенство дѣйствія, гл. ''бороться'' можетъ счесться ''начальнымъ,'' а гл. ''боро{{акут}}ть'' послѣдовательнымъ: ''бороть'' только можно ''борясь.''&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} — съ чѣмъ, противиться всѣми силами, телесно или душевно, какому либо насилію, вліянію, дѣйствію; биться, стараясь одолѣть сопротивленіе, помѣху, нападеніе. ''Давай бороться, кто кого поборет. Ба{{акут}}рывался я съ нимъ, да нѣтъ, не сборишь. Мы боролись съ бурею, съ голодомъ, холодомъ'' &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Онъ борется со страстями своими; борется самъ съ собою,'' не рѣшается, соблазняется чѣмъ. ''Не учи борючись, учи побораючи. Не силой борются, а сноровкой (а умѣньемъ). &lt;small&gt;Выборолъ ставку. Доборолся до у{{акут}}стали. Наборолъ цѣлый пято{{акут}}къ; поборолъ, переборолъ всѣхъ. Отбарывайся, какъ знаешь. Подбарывай ногою. Приборолись пле{{акут}}ча,'' устали. ''Проборолись до ночи. Разборолись, не уймешь;'' разохотились. ''Сборолъ его съ ногъ.''&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ніе''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''борьба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; вообще, усиліе одолѣть противника, состязаніе двухъ силъ; {{!}}{{!}} единоборство безъ оружія и безъ побоевъ и драки, гдѣ противники только стараются побороть другъ друга, свалить съ ногъ. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Духовное усиліе или состязаніе на одолѣніе чего. ''Внутреннѣе бореніе,'' разладъ сердца и ума, нерѣшимость. ''У казаковъ будетъ борьба и скачка. Борьба Европы съ Росіей, запада и востока. Борьба христіанства и исламизма. Стрѣльба да борьба — ученье; а конское сидѣніе — кому Богъ дастъ. Борьба,'' какъ ристаніе, единоборство, различна, по обычаямъ и условіямъ: &lt;small&gt;Рускіе борются либо съ носка — одной рукой другъ друга за воротъ, а другою не хватать; либо накрестъ руками, черезъ плечо и подъ силки, и валяютъ черезъ ногу, подламываютъ подъ себя и, припадая на колѣно, перекидываютъ черезъ себя. Татары и башкиры закидываютъ другъ другу поясъ на поясницу, не хватаясь за одежу и упершись лѣвымъ плечомъ другъ въ друга, а перехватывать руками и подставлять носковъ не дозволяется. Калмыки, полунагіе, въ однихъ порткахъ, сходятся, кружа другъ около друга, и вцѣпляются какъ ни попало, ломая другъ друга по произволу.&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}цъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; единоборецъ, искусный въ борьбѣ, или пытающій въ ней силы, могуту, ловкость; кто борется. ''Вызвать борцовъ на борьбу.'' {{!}}{{!}} Кто борется тѣлесно &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; духовно, съ посторонними силами, со страстями &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Пловецъ — борец. Не тотъ борецъ, кто поборолъ, а тотъ, кто вывернулся. Безъ борца — нѣтъ вѣнца;'' &lt;small&gt;духоборцы&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} Растеніе {{lang|la|Aconitum}}, см. ''{{tsdl|борец|}}''. '''''Борцо{{акут}}въ''''', ему лично принадлежщ. '''''Борцо{{акут}}вый, боре{{акут}}цкій''''', къ борцамъ, борьбѣ относящ. '''''Бори{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; борецъ побѣдитель, поборовшій противника. '''''Борби{{акут}}ще''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ристалище, борьба какъ зрѣлище, потѣха; {{!}}{{!}} мѣсто, поприще борьбы, арена, майданъ.&lt;section end=&quot;Бороть&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борошень&quot; /&gt;'''Бо{{акут}}рошень''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;ярс. влгд. арх. сиб.&lt;/small&gt;'' пожитки, скарбъ, буторъ, шара{{акут}}бара, хламъ, обиходное имущество; одежа и утварь, что есть въ домѣ; {{!}}{{!}} обноски, отрепье, ветошь, дрянь; {{!}}{{!}} щепенный товаръ? поклажа, путевой запасъ. ''Свита слѣдовала за нимъ'' (Петромъ I) ''съ борошнемъ'', (&lt;small&gt;Устр.&lt;/small&gt;) см. ''{{tsdl|брашно|}}''. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. смл.&lt;/small&gt;'' утроба, черева, потрохи, нутренности; гусакъ, ливеръ. ''До тла сгорѣли, и борошни{{акут}}шка-то ничего не вытаскали.'' '''''Бо{{акут}}рошно''''' &lt;small&gt;ср. ''кур. вор.&lt;/small&gt;'' ржаная мука{{акут}}. &lt;small&gt;''Въ ворон. губ.'', гдѣ вообще нѣтъ ср. р., переиначиваютъ слово это въ&lt;/small&gt;  ''борошенъ'' &lt;small&gt;м. и&lt;/small&gt; ''борошна'' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''Борошня''''' &lt;small&gt;ж. въ торговлѣ,&lt;/small&gt; мучной товаръ, всякаго рода мука{{акут}}.&lt;section end=&quot;Борошень&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бортогон&quot; /&gt;'''Бортого{{акут}}нъ?''' &lt;small&gt;''сиб''.&lt;/small&gt; лучшій видъ низкаго чая, не въ кирпичахъ.&lt;section end=&quot;Бортогон&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борт&quot; /&gt;'''Бортъ, ''бордъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;фрнц.&lt;/small&gt; край, крома{{акут}}, полоса съ краю, кайма{{акут}}, окраина, бокъ, сторона; пола{{акут}}, край или полоса{{акут}} запашной одежи, запа{{акут}}хъ. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Морс.&lt;/small&gt; корабельная стѣнка, бока, стѣны судна; верхній край ея, ребро, гребень; сторона, бокъ судна. ''Бросить что за бортъ,'' въ море. ''Сражаться на правый, на лѣвый бортъ; на оба борта'', палить вправо и влѣво. ''Бортъ съ бортомъ, бортъ о бортъ'', стоянка двухъ судовъ рядомъ и вплоть, близко. ''Койки укладываются по борту'', вдоль по ребру. ''Ба{{акут}}кбортъ'' и ''шти{{акут}}рбортъ'', правый, лѣвый бортъ; ходъ корабля ''бакбортъ'' и ''штирбортъ'', ходъ правымъ и лѣвымъ ''га{{акут}}лсом.'' &lt;small&gt;Наши переводчики ошибочно пишутъ: ''это было на бортѣ корабля, мы приняли его на бортъ'' ипр. Моряки говр.: на суднѣ, на кораблѣ, а ''бортъ'' въ этомъ знч. не уптрбл.&lt;/small&gt; '''''Бо{{акут}}ртный, бо{{акут}}ртовый, бортово{{акут}}й''''', къ борту относящійся. {{!}}{{!}} ''Бо{{акут}}ртный &lt;small&gt;ряз. смл.&lt;/small&gt;'' крайній, кромочный. '''''Бортови{{акут}}на''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бортовая барочная доска, обшивочная, со стѣнки судна. {{!}}{{!}} Каждая изъ двухъ рамъ (пялъ) парусинныхъ понтоновъ (мостовиковъ), составляющихъ&lt;section end=&quot;Борт&quot; /&gt;

{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Борона+&quot; /&gt;''{{перенос2|бо|роний}} зуб заговаривают зубную боль.'' '''''Боро{{акут}}нчатый''''', на борону похожий. '''''Боронова{{акут}}ть''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''борони{{акут}}ть, бора{{акут}}нивать''''', скородить, волочить; обрабатывать пашню бороною. ''Жена родит — муж песок боронит,'' &lt;small&gt;от обычая&lt;/small&gt;.{{Примечание ВТ|1=См. также {{tsdl|чудо}}: ''Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал '''боронить''')!''.}} {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Птрб. легков. извощ.&lt;/small&gt; ездить шагом, с оглядкой, отыскивая седоков. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Драть козла, петь нестройно, хрипло, вразлад. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск.&lt;/small&gt;'' городить вздор, нести чепуху. '''''—ся,''''' быть боронуему. &lt;small&gt;''Взборонить,'' взодрать. ''Выборонил,'' заработал, либо нашел боронуя. ''Добороновали,'' кончили. ''Заборонуй посев. Избороновал все поле,'' изъездил, искрестил. ''Много ль набороновал? Отбороновались,'' кончили. ''Поборонить. Переборонить снова.''&lt;/small&gt; '''''Боронова{{акут}}ние, бороне{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср. длит.&lt;/small&gt; '''''бороно{{акут}}вка, бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окнч.&lt;/small&gt; дейст. по гл. ''Бороньба не молотьба,'' &lt;small&gt;не работа&lt;/small&gt;. '''''Борони{{акут}}льный''''', к бороньбе относящ. '''''Боро{{акут}}нник''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; дрязг, сорная трава и коренья, которые вязнут в борону, во время бороньбы, и складываются ворохами по обмежкам. ''Мы печи топим боро{{акут}}нником, дров у нас мало.'' '''''Боронщи{{акут}}к, бороновщи{{акут}}к, борони{{акут}}льщик, боронова{{акут}}льщик, борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; боронующий пашню, скородник, волочильщик; погонщик, правящий лошадью при бороньбе; &lt;small&gt;обычно это&lt;/small&gt; '''''бороноволо{{акут}}к''''', парнишка лет 10—15, негодный еще в иную работу. ''Свой бороноволок дороже чужего работника.'' {{!}}{{!}} ''Бороноволо{{акут}}к,'' растн. пырей, {{lang|la|Triticum repens}}, &lt;small&gt;коего долгие коренья вязнут в бороне&lt;/small&gt;. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;об. ''ярс.''&lt;/small&gt; '''''боронопля{{акут}}с''''' &lt;small&gt;м. ''ниж.''&lt;/small&gt; стригун, двулеток, молодая лошаденка, которую еще только в борону впрягают, по легкости работы.&lt;section end=&quot;Борона+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Боронить+&quot; /&gt;'''Борони{{акут}}ть, ''бора{{акут}}нивать''''' &lt;small&gt;что, кому или от чего;&lt;/small&gt; запрещать, возбранять, заказывать, не давать делать; защищать, отстаивать, оберегать, охранять, стеречь, блюсти. ''Я тебе не бороню и не боранивал дела делать, а бороню дурить. Собаки нас от волков боронят. Борони{{акут}} Бог пожара.'' '''''→ся''''', охраняться, защищаться, оберегаться, стеречься; запрещаться, недозволяться. ''Он лезет в драку, а мне и не борониться? Пуще всего боронись вина. Сам не боронишься'' (не остерегаешься), ''никто не оборо{{акут}}нит. У нас хлеб от скота боро{{акут}}нится караульщиками. Боронись хлебом и солью,'' &lt;small&gt;ищи друзей хлебосольством. ''Обора{{акут}}нивать кого. Отборониться от кого. Поборонись,'' посторонись.&lt;/small&gt; '''''Бороне{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср. дл.&lt;/small&gt; '''''бороньба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж. окн.&lt;/small&gt; дейст. по гл. '''''Бо{{акут}}ронь''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; запрет, запрещение, заказ. '''''Боро{{акут}}нка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;орл.&lt;/small&gt;'' сторо{{акут}}жка, караулка. '''''Борони{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто боро{{акут}}нит, не дает что делать, перечит, претит, запрещает, мешает, препятствует.&lt;section end=&quot;Боронить+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бороть+&quot; /&gt;'''Боро{{акут}}ть, ''ба{{акут}}рывать''''' &lt;small&gt;кого,&lt;/small&gt; осиливать в борьбе, одолевать борючись; валять, ломать, бросать на{{акут}}земь, пытая силы и ловкость, или же в драке. '''''ся''''' &lt;small&gt;с кем,&lt;/small&gt; '''''боруха{{акут}}ться''''' ''&lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'', '''''борюкаться''''' ''&lt;small&gt;юж.&lt;/small&gt;'' схватясь с противником, шутя или в бою, в драке, один на один, стараться повалить его, свалить на{{акут}}земь. &lt;small&gt;Выражая взаимность и полное равенство действия, гл. ''бороться'' может счесться ''начальным,'' а гл. ''боро{{акут}}ть'' последовательным: ''бороть'' только можно ''борясь.''&lt;/small&gt; {{!}}{{!}} — с чем, противиться всеми силами, телесно или душевно, какому либо насилию, влиянию, действию; биться, стараясь одолеть сопротивление, помеху, нападение. ''Давай бороться, кто кого поборет. Ба{{акут}}рывался я с ним, да нет, не сборишь. Мы боролись с бурею, с голодом, холодом'' &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Он борется со страстями своими; борется сам с собою,'' не решается, соблазняется чем. ''Не учи борючись, учи побораючи. Не силой борются, а сноровкой (а уменьем). &lt;small&gt;Выборол ставку. Доборолся до у{{акут}}стали. Наборол целый пято{{акут}}к; поборол, переборол всех. Отбарывайся, как знаешь. Подбарывай ногою. Приборолись пле{{акут}}ча,'' устали. ''Проборолись до ночи. Разборолись, не уймешь;'' разохотились. ''Сборол его с ног.''&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ние''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''борьба{{акут}}''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; вообще, усилие одолеть противника, состязание двух сил; {{!}}{{!}} единоборство без оружия и без побоев и драки, где противники только стараются побороть друг друга, свалить с ног. {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Духовное усилие или состязание на одоление чего. ''Внутреннее борение,'' разлад сердца и ума, нерешимость. ''У казаков будет борьба и скачка. Борьба Европы с Россией, запада и востока. Борьба христианства и исламизма. Стрельба да борьба — ученье; а конское сидение — кому Бог даст. Борьба,'' как ристание, единоборство, различна, по обычаям и условиям: &lt;small&gt;Русские борются либо с носка — одной рукой друг друга за ворот, а другою не хватать; либо накрест руками, через плечо и под силки, и валяют через ногу, подламывают под себя и, припадая на колено, перекидывают через себя. Татары и башкиры закидывают друг другу пояс на поясницу, не хватаясь за одежу и упершись левым плечом друг в друга, а перехватывать руками и подставлять носков не дозволяется. Калмыки, полунагие, в одних портках, сходятся, кружа друг около друга, и вцепляются как ни попало, ломая друг друга по произволу.&lt;/small&gt; '''''Боре{{акут}}ц''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; единоборец, искусный в борьбе, или пытающий в ней силы, могуту, ловкость; кто борется. ''Вызвать борцов на борьбу.'' {{!}}{{!}} Кто борется телесно &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; духовно, с посторонними силами, со страстями &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Пловец — борец. Не тот борец, кто поборол, а тот, кто вывернулся. Без борца — нет венца;'' &lt;small&gt;духоборцы&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} Растение {{lang|la|Aconitum}}, см. ''{{tsdl|борец|}}''. '''''Борцо{{акут}}в''''', ему лично принадлежщ. '''''Борцо{{акут}}вый, боре{{акут}}цкий''''', к борцам, борьбе относящ. '''''Бори{{акут}}тель''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; борец победитель, поборовший противника. '''''Борби{{акут}}ще''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ристалище, борьба как зрелище, потеха; {{!}}{{!}} место, поприще борьбы, арена, майдан.&lt;section end=&quot;Бороть+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борошень+&quot; /&gt;'''Бо{{акут}}рошень''' &lt;small&gt;м. ''ярс. влгд. арх. сиб.&lt;/small&gt;'' пожитки, скарб, бутор, шара{{акут}}бара, хлам, обиходное имущество; одежа и утварь, что есть в доме; {{!}}{{!}} обноски, отрепье, ветошь, дрянь; {{!}}{{!}} щепенный товар? поклажа, путевой запас. ''Свита следовала за ним'' (Петром I) ''с борошнем'', (&lt;small&gt;Устр.&lt;/small&gt;) см. ''{{tsdl|брашно||so}}''. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Пск. смл.&lt;/small&gt;'' утроба, черева, потрохи, нутренности; гусак, ливер. ''Дотла сгорели, и борошни{{акут}}шка-то ничего не вытаскали.'' '''''Бо{{акут}}рошно''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''&lt;small&gt;кур.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;вор.&lt;/small&gt;'' ржаная мука{{акут}}. &lt;small&gt;''В воронежской губ.'', где вообще нет ср. р., переиначивают слово это в&lt;/small&gt; ''борошен'' &lt;small&gt;м. и&lt;/small&gt; ''борошна'' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; '''''Борошня''''' &lt;small&gt;ж.в торговле,&lt;/small&gt;  мучной товар, всякого рода мука{{акут}}.&lt;section end=&quot;Борошень+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Бортогон+&quot; /&gt;'''Бортого{{акут}}н?''' &lt;small&gt;''сиб''.&lt;/small&gt; лучший вид низкого чая, не в кирпичах.&lt;section end=&quot;Бортогон+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Борт+&quot; /&gt;'''Борт, ''борд''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; &lt;small&gt;фрнц.&lt;/small&gt; край, крома{{акут}}, полоса с краю, кайма{{акут}}, окраина, бок, сторона; пола{{акут}}, край или полоса{{акут}} запашной одежи, запа{{акут}}х. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Морс.&lt;/small&gt; корабельная стенка, бока, стены судна; верхний край её, ребро, гребень; сторона, бок судна. ''Бросить что за борт,'' в море. ''Сражаться на правый, на левый борт; на оба борта'', палить вправо и влево. ''Борт с бортом, борт о борт'', стоянка двух судов рядом и вплоть, близко. ''Койки укладываются по борту'', вдоль по ребру. ''Ба{{акут}}кборт'' и ''шти{{акут}}рборт'', правый, левый борт; ход корабля ''бакборт'' и ''штирборт'', ход правым и левым ''га{{акут}}лсом.'' &lt;small&gt;Наши переводчики ошибочно пишут: ''это было на борте корабля, мы приняли его на борт'' ипр. Моряки говр.: на судне, на корабле, а ''борт'' в этом знч. не уптрбл.&lt;/small&gt; '''''Бо{{акут}}ртный, бо{{акут}}ртовый, бортово{{акут}}й''''', к борту относящийся. {{!}}{{!}} ''Бо{{акут}}ртный &lt;small&gt;ряз. смл.&lt;/small&gt;'' крайний, кромочный. '''''Бортови{{акут}}на''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; бортовая барочная доска, обшивочная, со стенки судна. {{!}}{{!}} Каждая из двух рам (пял) парусинных понтонов (мостовиков), составляющих&lt;section end=&quot;Борт+&quot; /&gt;


{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>1akfctkmf7k89e2n51a9it7hx0hb5rw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Толковый словарь Даля (2-е издание). Том 4 (1882).pdf/639</title>
    <ns>104</ns>
    <id>538055</id>
    <revision>
      <id>5727736</id>
      <parentid>4056136</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:22:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727736</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26022" sha1="nccjq73pwdo8go7vfxgc0vt5v8b7d9h" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;{{колонтитул||'''Чуди́ла — чужо́й.'''|631}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Чудо&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}тъ, чуде{{акут}}ситъ; проказникъ, чудак. '''''Чудови{{акут}}нъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}къ, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человѣкъ странный, своеобычный, дѣлающій все не-полюдски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общаго мнѣнія и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядятъ на то, что-де люди скажутъ, а дѣлаютъ, что чтутъ полезным. Чудакъ покойникъ: умеръ во вторникъ, въ среду хоронить — а онъ въ окошко глядитъ (а онъ поѣхалъ боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народъ дикарь, жившій, по преданію, въ Сибири, и оставившій по себѣ одну лишь память ''въ буграхъ'' (курганахъ, могилахъ); испугавшись Ермака и внезапу явившейся съ нимъ бѣлой березы, признака власти бѣлаго царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всѣмъ добромъ, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нерѣдко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь бѣлоглазая! Чудь въ землю ушла. Чудь живьемъ закопалась, чудь подъ землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудакомъ, чудить, странничать, идти противъ обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}ченіе,''''' дѣйствіе по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}щѣ &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалаго вида, многоголовый змій &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Уродъ, тѣло необычайнаго построенія. ''Эко чудище, теленокъ о двухъ головахъ!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Уродъ нравственный, человѣкъ и{{акут}}звергъ, свирѣпый злодѣй. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' китъ, моржъ &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слонъ сущее чудище. '''Чудовищное''' звѣрство человѣка. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрѣя,''' —грѣйка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' родъ женской кофты, тѣлогрѣйка, душегрѣйка. '''''Чудодѣ{{акут}}ять, —дѣ{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' дѣлать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законамъ природы, какъ человѣкъ или наука ихъ понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодѣйствуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поимъ Богу, чудодѣящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;тамъ же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейскій жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дѣйничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у васъ тутъ '''чудотво{{акут}}рится, чудодѣется'''? '''Чудодѣ{{акут}}йствіе, —дѣйство, —дѣя{{акут}}ніе''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; въ значеніи чудачества, ''чудодѣянье''), '''''—творе{{акут}}ніе''''', дѣйств. по гл. ''Обоя же содѣвающи чудодѣйство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодѣйствіемъ орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодѣяніе источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудодѣ{{акут}}янье, чудодѣйство чудака только дивитъ народ. '''Чудодѣй''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дѣйка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудакъ, чудови{{акут}}нъ; {{!}}{{!}} проказникъ, затѣйникъ, шутникъ; {{!}}{{!}} дѣлающій странные, непонятные вещи, какъ бы чудом. '''''—дѣйственникъ, —ница, —дѣ{{акут}}латель, —дѣ{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рецъ, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающій чудеса вѣры. ''Изъ святыхъ чудотворцевъ у насъ особенно чтится Св. Николай. Какимъ вы чудотворцамъ молитесь, что у васъ у всѣхъ молодые мужья? Богъ — старый чудотворец. Знаютъ про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дѣйное, —дѣйственное''' явленье. '''—дѣ{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящій. '''''—но{{акут}}сецъ, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}дъ,''''' чудодѣй, чудакъ, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащій''' образъ'', источающій чудеса. '''''Чудоцвѣ{{акут}}тъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}къ''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}къ?)'' немножко, сколько нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонній{{опечатка||,|в ТСД1 запятая есть}} собь другаго; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не изъ нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужаго не надо. Не нашѣ дѣло, чужое. Въ чужой домъ низачѣмъ зашелъ, чужую вещь невзначай унесъ. Не чужіе люди, свои,'' своя семья, родичи. ''Въ чужое дѣло не суйся. Какой-то чужой человѣкъ пришелъ, незнакомый. Назвался чужимъ именемъ. Чужое горе (печаль) не болитъ. Чужую бѣду на бобахъ разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а къ своей и ума не приложу! Чужая болячка въ боку не сидитъ. Чужой сынокъ, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщикъ, наймитъ, охотникъ въ рекруты, за чужую семью. ''Чужой вѣтеръ, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коимъ идетъ встрѣчное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горѣвать. Чужой языкъ, обычаи. По чужимъ дворамъ ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карманъ тороваты. Чужимъ умомъ (нака{{акут}}занымъ умомъ) въ люди не выйдешь. Чужимъ умомъ до порога жить. Онъ глядитъ чужими глазами, слушаетъ чужими ушами. Чужой сынъ — не дѣтище. Чужой разумъ — не разумъ. Чужая бѣда не учитъ. На чужую бѣду глядя, не казнятся. Чужіе не{{акут}}мощи не исцелятъ. Чужимъ хлѣбомъ да чужимъ умомъ не долго проживешь. Чужая сторона прибавитъ ума. Сиротинка, поди на чужбинку! Отъ чужаго обѣда не стыдно голодному (неѣвши) встать. В чужомъ мѣстѣ, что въ лѣсу. Чужая сторона — дремучъ боръ. Чужая сторона — воръ (разбойникъ). Горе въ чужой землѣ безъязыкому. Чужой человѣкъ не на утѣху, на просмѣхъ. На чужой сторонѣ и сокола вороной назовутъ. За свое постою, а чужаго не возьму. Чужое добро страхомъ огорожено. Чужаго не тронь, да и своего плохо не клади. Чужаго не бери, своего не давай. Не надѣйся, дѣдъ, на чужой на обѣдъ! Чужой обѣдъ сладокъ, да не споръ. Чужой хлѣбъ ротъ деретъ. Чужой кусъ въ ротъ нейдетъ. Чужой хлѣбъ въ горлѣ пѣтухомъ поетъ. Чужой медъ горекъ. Чужіе хлѣбы пріедчивы. Чужіе деньги свои поѣдаютъ'' &lt;small&gt;(о ростахъ)&lt;/small&gt;. ''Чужіе денежки ночью хлѣбъ ѣдятъ. Въ чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому отъ чужихъ, а намъ отъ своихъ. Доброму человѣку и чужая болѣзнь къ сердцу. Чужимъ, и большимъ, не нажиться. Чужимъ добромъ не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалѣть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой головѣ биться — свою на конъ ставить. Чужой бѣдой сытъ не будешь. Чужимъ богатъ не будешь. Не смѣйся чужой бѣдѣ, своя на грядѣ. На чужую работу(хлѣбъ) глядя, сытъ не будешь. Чужіе деньги считать — не разбогатѣть. Свое горе — великъ желвакъ; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горѣвать. Чужая бѣда — смѣхъ; своя бѣда — грѣхъ. Чужимъ всякъ тороватъ. Съ чужаго похмелья голова не болитъ. Лучше въ чужу голову'' &lt;small&gt;(отвѣтъ)&lt;/small&gt;, ''чѣмъ въ свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Онъ и Богу-то норовитъ угодить на чужой счетъ. Лошади чужіе, хомутъ не свой, погоняй, не стой! Чужихъ нѣтъ, а своихъ мало. Чужіе не идутъ, а свои не поддаются. Чужой таланъ скоро растетъ, а нашъ — ни лѣзетъ, ни ползетъ! Чужая изба засидчива. На чужой лавкѣ мягчѣ сидится. Въ чужомъ домѣ побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой&quot; /&gt;


{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Чудо+&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}т, чуде{{акут}}сит; проказник, чудак. '''''Чудови{{акут}}н''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}к, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человек странный, своеобычный, делающий всё не по-людски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общего мнения и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядят на то, что-де люди скажут, а делают, что чтут полезным. Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народ дикарь, живший, по преданию, в Сибири, и оставивший по себе одну лишь память ''в буграх'' (курганах, могилах); испугавшись Ермака и внезапу явившейся с ним белой березы, признака власти белого царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всем добром, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нередко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь белоглазая! Чудь в землю ушла. Чудь живьем закопалась, чудь под землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудаком, чудить, странничать, идти против обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}чение,''''' действие по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}ще &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалого вида, многоголовый змий &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Урод, тело необычайного построения. ''Эко чудище, теленок о двух головах!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Урод нравственный, человек и{{акут}}зверг, свирепый злодей. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' кит, морж &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слон сущее чудище. '''Чудовищное''' зверство человека. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрея,''' —грейка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' род женской кофты, телогрейка, душегрейка. '''''Чудоде{{акут}}ять, —де{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' делать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законам природы, как человек или наука их понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодействуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поим Богу, чудодеящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;там же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейский жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дейничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у вас тут '''чудотво{{акут}}рится, чудодеется'''? '''Чудоде{{акут}}йствие, —действо, —дея{{акут}}ние''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; в значении чудачества, ''чудодеянье''), '''''—творе{{акут}}ние''''', действ. по гл. ''Обоя же содевающи чудодейство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодействием орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодеяние источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудоде{{акут}}янье, чудодейство чудака только дивит народ. '''Чудодей''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дейка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудак, чудови{{акут}}н; {{!}}{{!}} проказник, затейник, шутник; {{!}}{{!}} делающий странные, непонятные вещи, как бы чудом. '''''—действенник, —ница, —де{{акут}}латель, —де{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рец, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающий чудеса веры. ''Из святых чудотворцев у нас особенно чтится Св. Николай. Каким вы чудотворцам молитесь, что у вас у всех молодые мужья? Бог — старый чудотворец. Знают про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дейное, —действенное''' явленье. '''—де{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящий. '''''—но{{акут}}сец, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}д,''''' чудодей, чудак, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащий''' образ'', источающий чудеса. '''''Чудоцве{{акут}}т''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок+&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}к''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}к?)'' немножко, сколько-нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой+&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонний, собь другого; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не из нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужого не надо. Не наше дело, чужое. В чужой дом низачем зашел, чужую вещь невзначай унес. Не чужие люди, свои,'' своя семья, родичи. ''В чужое дело не суйся. Какой-то чужой человек пришел, незнакомый. Назвался чужим именем. Чужое горе (печаль) не болит. Чужую беду на бобах разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а к своей и ума не приложу! Чужая болячка в боку не сидит. Чужой сынок, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщик, наймит, охотник в рекруты, за чужую семью. ''Чужой ветер, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коим идет встречное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой язык, обычаи. По чужим дворам ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карман тороваты. Чужим умом (нака{{акут}}заным умом) в люди не выйдешь. Чужим умом до порога жить. Он глядит чужими глазами, слушает чужими ушами. Чужой сын — не детище. Чужой разум — не разум. Чужая беда не учит. На чужую беду глядя, не казнятся. Чужие не{{акут}}мощи не исцелят. Чужим хлебом да чужим умом не долго проживешь. Чужая сторона прибавит ума. Сиротинка, поди на чужбинку! От чужого обеда не стыдно голодному (не евши) встать. В чужом месте, что в лесу. Чужая сторона — дремуч бор. Чужая сторона — вор (разбойник). Горе в чужой земле безъязыкому. Чужой человек не на утеху, на просмех. На чужой стороне и сокола вороной назовут. За свое постою, а чужого не возьму. Чужое добро страхом огорожено. Чужого не тронь, да и своего плохо не клади. Чужого не бери, своего не давай. Не надейся, дед, на чужой на обед! Чужой обед сладок, да не спор. Чужой хлеб рот дерет. Чужой кус в рот нейдет. Чужой хлеб в горле петухом поет. Чужой мед горек. Чужие хлебы приедчивы. Чужие деньги свои поедают'' &lt;small&gt;(о ростах)&lt;/small&gt;. ''Чужие денежки ночью хлеб едят. В чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому от чужих, а нам от своих. Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу. Чужим, и большим, не нажиться. Чужим добром не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалеть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой голове биться — свою на кон ставить. Чужой бедой сыт не будешь. Чужим богат не будешь. Не смейся чужой беде, своя на гряде. На чужую работу(хлеб) глядя, сыт не будешь. Чужие деньги считать — не разбогатеть. Свое горе — велик желвак; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горевать. Чужая беда — смех; своя беда — грех. Чужим всяк тороват. С чужого похмелья голова не болит. Лучше в чужу голову'' &lt;small&gt;(ответ)&lt;/small&gt;, ''чем в свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Он и Богу-то норовит угодить на чужой счет. Лошади чужие, хомут не свой, погоняй, не стой! Чужих нет, а своих мало. Чужие не идут, а свои не поддаются. Чужой талан скоро растет, а наш — ни лезет, ни ползет! Чужая изба засидчива. На чужой лавке мягче сидится. В чужом доме побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>nccjq73pwdo8go7vfxgc0vt5v8b7d9h</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727737</id>
      <parentid>5727736</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:26:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727737</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26024" sha1="7jg6nqi2cdm5qenk6gvivdur29enkwz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;{{колонтитул||'''Чуди́ла — чужо́й.'''|631}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Чудо&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}тъ, чуде{{акут}}ситъ; проказникъ, чудак. '''''Чудови{{акут}}нъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}къ, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человѣкъ странный, своеобычный, дѣлающій все не-полюдски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общаго мнѣнія и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядятъ на то, что-де люди скажутъ, а дѣлаютъ, что чтутъ полезным. Чудакъ покойникъ: умеръ во вторникъ, въ среду хоронить — а онъ въ окошко глядитъ (а онъ поѣхалъ боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народъ дикарь, жившій, по преданію, въ Сибири, и оставившій по себѣ одну лишь память ''въ буграхъ'' (курганахъ, могилахъ); испугавшись Ермака и внезапу явившейся съ нимъ бѣлой березы, признака власти бѣлаго царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всѣмъ добромъ, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нерѣдко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь бѣлоглазая! Чудь въ землю ушла. Чудь живьемъ закопалась, чудь подъ землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудакомъ, чудить, странничать, идти противъ обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}ченіе,''''' дѣйствіе по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}щѣ &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалаго вида, многоголовый змій &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Уродъ, тѣло необычайнаго построенія. ''Эко чудище, теленокъ о двухъ головахъ!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Уродъ нравственный, человѣкъ и{{акут}}звергъ, свирѣпый злодѣй. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' китъ, моржъ &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слонъ сущее чудище. '''Чудовищное''' звѣрство человѣка. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрѣя,''' —грѣйка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' родъ женской кофты, тѣлогрѣйка, душегрѣйка. '''''Чудодѣ{{акут}}ять, —дѣ{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' дѣлать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законамъ природы, какъ человѣкъ или наука ихъ понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодѣйствуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поимъ Богу, чудодѣящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;тамъ же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейскій жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дѣйничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у васъ тутъ '''чудотво{{акут}}рится, чудодѣется'''? '''Чудодѣ{{акут}}йствіе, —дѣйство, —дѣя{{акут}}ніе''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; въ значеніи чудачества, ''чудодѣянье''), '''''—творе{{акут}}ніе''''', дѣйств. по гл. ''Обоя же содѣвающи чудодѣйство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодѣйствіемъ орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодѣяніе источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудодѣ{{акут}}янье, чудодѣйство чудака только дивитъ народ. '''Чудодѣй''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дѣйка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудакъ, чудови{{акут}}нъ; {{!}}{{!}} проказникъ, затѣйникъ, шутникъ; {{!}}{{!}} дѣлающій странные, непонятные вещи, какъ бы чудом. '''''—дѣйственникъ, —ница, —дѣ{{акут}}латель, —дѣ{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рецъ, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающій чудеса вѣры. ''Изъ святыхъ чудотворцевъ у насъ особенно чтится Св. Николай. Какимъ вы чудотворцамъ молитесь, что у васъ у всѣхъ молодые мужья? Богъ — старый чудотворец. Знаютъ про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дѣйное, —дѣйственное''' явленье. '''—дѣ{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящій. '''''—но{{акут}}сецъ, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}дъ,''''' чудодѣй, чудакъ, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащій''' образъ'', источающій чудеса. '''''Чудоцвѣ{{акут}}тъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}къ''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}къ?)'' немножко, сколько нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонній{{Опечатка2| |,|в ТСД1 запятая есть}} собь другаго; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не изъ нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужаго не надо. Не нашѣ дѣло, чужое. Въ чужой домъ низачѣмъ зашелъ, чужую вещь невзначай унесъ. Не чужіе люди, свои,'' своя семья, родичи. ''Въ чужое дѣло не суйся. Какой-то чужой человѣкъ пришелъ, незнакомый. Назвался чужимъ именемъ. Чужое горе (печаль) не болитъ. Чужую бѣду на бобахъ разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а къ своей и ума не приложу! Чужая болячка въ боку не сидитъ. Чужой сынокъ, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщикъ, наймитъ, охотникъ въ рекруты, за чужую семью. ''Чужой вѣтеръ, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коимъ идетъ встрѣчное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горѣвать. Чужой языкъ, обычаи. По чужимъ дворамъ ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карманъ тороваты. Чужимъ умомъ (нака{{акут}}занымъ умомъ) въ люди не выйдешь. Чужимъ умомъ до порога жить. Онъ глядитъ чужими глазами, слушаетъ чужими ушами. Чужой сынъ — не дѣтище. Чужой разумъ — не разумъ. Чужая бѣда не учитъ. На чужую бѣду глядя, не казнятся. Чужіе не{{акут}}мощи не исцелятъ. Чужимъ хлѣбомъ да чужимъ умомъ не долго проживешь. Чужая сторона прибавитъ ума. Сиротинка, поди на чужбинку! Отъ чужаго обѣда не стыдно голодному (неѣвши) встать. В чужомъ мѣстѣ, что въ лѣсу. Чужая сторона — дремучъ боръ. Чужая сторона — воръ (разбойникъ). Горе въ чужой землѣ безъязыкому. Чужой человѣкъ не на утѣху, на просмѣхъ. На чужой сторонѣ и сокола вороной назовутъ. За свое постою, а чужаго не возьму. Чужое добро страхомъ огорожено. Чужаго не тронь, да и своего плохо не клади. Чужаго не бери, своего не давай. Не надѣйся, дѣдъ, на чужой на обѣдъ! Чужой обѣдъ сладокъ, да не споръ. Чужой хлѣбъ ротъ деретъ. Чужой кусъ въ ротъ нейдетъ. Чужой хлѣбъ въ горлѣ пѣтухомъ поетъ. Чужой медъ горекъ. Чужіе хлѣбы пріедчивы. Чужіе деньги свои поѣдаютъ'' &lt;small&gt;(о ростахъ)&lt;/small&gt;. ''Чужіе денежки ночью хлѣбъ ѣдятъ. Въ чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому отъ чужихъ, а намъ отъ своихъ. Доброму человѣку и чужая болѣзнь къ сердцу. Чужимъ, и большимъ, не нажиться. Чужимъ добромъ не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалѣть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой головѣ биться — свою на конъ ставить. Чужой бѣдой сытъ не будешь. Чужимъ богатъ не будешь. Не смѣйся чужой бѣдѣ, своя на грядѣ. На чужую работу(хлѣбъ) глядя, сытъ не будешь. Чужіе деньги считать — не разбогатѣть. Свое горе — великъ желвакъ; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горѣвать. Чужая бѣда — смѣхъ; своя бѣда — грѣхъ. Чужимъ всякъ тороватъ. Съ чужаго похмелья голова не болитъ. Лучше въ чужу голову'' &lt;small&gt;(отвѣтъ)&lt;/small&gt;, ''чѣмъ въ свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Онъ и Богу-то норовитъ угодить на чужой счетъ. Лошади чужіе, хомутъ не свой, погоняй, не стой! Чужихъ нѣтъ, а своихъ мало. Чужіе не идутъ, а свои не поддаются. Чужой таланъ скоро растетъ, а нашъ — ни лѣзетъ, ни ползетъ! Чужая изба засидчива. На чужой лавкѣ мягчѣ сидится. Въ чужомъ домѣ побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой&quot; /&gt;


{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Чудо+&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}т, чуде{{акут}}сит; проказник, чудак. '''''Чудови{{акут}}н''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}к, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человек странный, своеобычный, делающий всё не по-людски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общего мнения и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядят на то, что-де люди скажут, а делают, что чтут полезным. Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народ дикарь, живший, по преданию, в Сибири, и оставивший по себе одну лишь память ''в буграх'' (курганах, могилах); испугавшись Ермака и внезапу явившейся с ним белой березы, признака власти белого царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всем добром, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нередко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь белоглазая! Чудь в землю ушла. Чудь живьем закопалась, чудь под землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудаком, чудить, странничать, идти против обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}чение,''''' действие по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}ще &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалого вида, многоголовый змий &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Урод, тело необычайного построения. ''Эко чудище, теленок о двух головах!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Урод нравственный, человек и{{акут}}зверг, свирепый злодей. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' кит, морж &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слон сущее чудище. '''Чудовищное''' зверство человека. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрея,''' —грейка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' род женской кофты, телогрейка, душегрейка. '''''Чудоде{{акут}}ять, —де{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' делать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законам природы, как человек или наука их понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодействуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поим Богу, чудодеящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;там же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейский жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дейничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у вас тут '''чудотво{{акут}}рится, чудодеется'''? '''Чудоде{{акут}}йствие, —действо, —дея{{акут}}ние''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; в значении чудачества, ''чудодеянье''), '''''—творе{{акут}}ние''''', действ. по гл. ''Обоя же содевающи чудодейство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодействием орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодеяние источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудоде{{акут}}янье, чудодейство чудака только дивит народ. '''Чудодей''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дейка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудак, чудови{{акут}}н; {{!}}{{!}} проказник, затейник, шутник; {{!}}{{!}} делающий странные, непонятные вещи, как бы чудом. '''''—действенник, —ница, —де{{акут}}латель, —де{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рец, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающий чудеса веры. ''Из святых чудотворцев у нас особенно чтится Св. Николай. Каким вы чудотворцам молитесь, что у вас у всех молодые мужья? Бог — старый чудотворец. Знают про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дейное, —действенное''' явленье. '''—де{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящий. '''''—но{{акут}}сец, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}д,''''' чудодей, чудак, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащий''' образ'', источающий чудеса. '''''Чудоцве{{акут}}т''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок+&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}к''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}к?)'' немножко, сколько-нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой+&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонний, собь другого; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не из нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужого не надо. Не наше дело, чужое. В чужой дом низачем зашел, чужую вещь невзначай унес. Не чужие люди, свои,'' своя семья, родичи. ''В чужое дело не суйся. Какой-то чужой человек пришел, незнакомый. Назвался чужим именем. Чужое горе (печаль) не болит. Чужую беду на бобах разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а к своей и ума не приложу! Чужая болячка в боку не сидит. Чужой сынок, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщик, наймит, охотник в рекруты, за чужую семью. ''Чужой ветер, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коим идет встречное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой язык, обычаи. По чужим дворам ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карман тороваты. Чужим умом (нака{{акут}}заным умом) в люди не выйдешь. Чужим умом до порога жить. Он глядит чужими глазами, слушает чужими ушами. Чужой сын — не детище. Чужой разум — не разум. Чужая беда не учит. На чужую беду глядя, не казнятся. Чужие не{{акут}}мощи не исцелят. Чужим хлебом да чужим умом не долго проживешь. Чужая сторона прибавит ума. Сиротинка, поди на чужбинку! От чужого обеда не стыдно голодному (не евши) встать. В чужом месте, что в лесу. Чужая сторона — дремуч бор. Чужая сторона — вор (разбойник). Горе в чужой земле безъязыкому. Чужой человек не на утеху, на просмех. На чужой стороне и сокола вороной назовут. За свое постою, а чужого не возьму. Чужое добро страхом огорожено. Чужого не тронь, да и своего плохо не клади. Чужого не бери, своего не давай. Не надейся, дед, на чужой на обед! Чужой обед сладок, да не спор. Чужой хлеб рот дерет. Чужой кус в рот нейдет. Чужой хлеб в горле петухом поет. Чужой мед горек. Чужие хлебы приедчивы. Чужие деньги свои поедают'' &lt;small&gt;(о ростах)&lt;/small&gt;. ''Чужие денежки ночью хлеб едят. В чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому от чужих, а нам от своих. Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу. Чужим, и большим, не нажиться. Чужим добром не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалеть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой голове биться — свою на кон ставить. Чужой бедой сыт не будешь. Чужим богат не будешь. Не смейся чужой беде, своя на гряде. На чужую работу(хлеб) глядя, сыт не будешь. Чужие деньги считать — не разбогатеть. Свое горе — велик желвак; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горевать. Чужая беда — смех; своя беда — грех. Чужим всяк тороват. С чужого похмелья голова не болит. Лучше в чужу голову'' &lt;small&gt;(ответ)&lt;/small&gt;, ''чем в свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Он и Богу-то норовит угодить на чужой счет. Лошади чужие, хомут не свой, погоняй, не стой! Чужих нет, а своих мало. Чужие не идут, а свои не поддаются. Чужой талан скоро растет, а наш — ни лезет, ни ползет! Чужая изба засидчива. На чужой лавке мягче сидится. В чужом доме побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7jg6nqi2cdm5qenk6gvivdur29enkwz</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727738</id>
      <parentid>5727737</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:31:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727738</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26024" sha1="7ivoq65r4npv4z7ca43smcc8xdh0sin" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;{{колонтитул||'''Чуди́ла — чужо́й.'''|631}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Чудо&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}тъ, чуде{{акут}}ситъ; проказникъ, чудак. '''''Чудови{{акут}}нъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}къ, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человѣкъ странный, своеобычный, дѣлающій все не-полюдски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общаго мнѣнія и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядятъ на то, что-де люди скажутъ, а дѣлаютъ, что чтутъ полезным. Чудакъ покойникъ: умеръ во вторникъ, въ среду хоронить — а онъ въ окошко глядитъ (а онъ поѣхалъ боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народъ дикарь, жившій, по преданію, въ Сибири, и оставившій по себѣ одну лишь память ''въ буграхъ'' (курганахъ, могилахъ); испугавшись Ермака и внезапу явившейся съ нимъ бѣлой березы, признака власти бѣлаго царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всѣмъ добромъ, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нерѣдко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь бѣлоглазая! Чудь въ землю ушла. Чудь живьемъ закопалась, чудь подъ землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудакомъ, чудить, странничать, идти противъ обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}ченіе,''''' дѣйствіе по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}щѣ &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалаго вида, многоголовый змій &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Уродъ, тѣло необычайнаго построенія. ''Эко чудище, теленокъ о двухъ головахъ!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Уродъ нравственный, человѣкъ и{{акут}}звергъ, свирѣпый злодѣй. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' китъ, моржъ &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слонъ сущее чудище. '''Чудовищное''' звѣрство человѣка. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрѣя,''' —грѣйка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' родъ женской кофты, тѣлогрѣйка, душегрѣйка. '''''Чудодѣ{{акут}}ять, —дѣ{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' дѣлать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законамъ природы, какъ человѣкъ или наука ихъ понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодѣйствуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поимъ Богу, чудодѣящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;тамъ же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейскій жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дѣйничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у васъ тутъ '''чудотво{{акут}}рится, чудодѣется'''? '''Чудодѣ{{акут}}йствіе, —дѣйство, —дѣя{{акут}}ніе''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; въ значеніи чудачества, ''чудодѣянье''), '''''—творе{{акут}}ніе''''', дѣйств. по гл. ''Обоя же содѣвающи чудодѣйство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодѣйствіемъ орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодѣяніе источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудодѣ{{акут}}янье, чудодѣйство чудака только дивитъ народ. '''Чудодѣй''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дѣйка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудакъ, чудови{{акут}}нъ; {{!}}{{!}} проказникъ, затѣйникъ, шутникъ; {{!}}{{!}} дѣлающій странные, непонятные вещи, какъ бы чудом. '''''—дѣйственникъ, —ница, —дѣ{{акут}}латель, —дѣ{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рецъ, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающій чудеса вѣры. ''Изъ святыхъ чудотворцевъ у насъ особенно чтится Св. Николай. Какимъ вы чудотворцамъ молитесь, что у васъ у всѣхъ молодые мужья? Богъ — старый чудотворец. Знаютъ про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дѣйное, —дѣйственное''' явленье. '''—дѣ{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящій. '''''—но{{акут}}сецъ, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}дъ,''''' чудодѣй, чудакъ, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащій''' образъ'', источающій чудеса. '''''Чудоцвѣ{{акут}}тъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}къ''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}къ?)'' немножко, сколько нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонній{{Опечатка2| |,|в ТСД1 запятая есть}} собь другаго; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не изъ нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужаго не надо. Не наше дѣло, чужое. Въ чужой домъ низачѣмъ зашелъ, чужую вещь невзначай унесъ. Не чужіе люди, свои,'' своя семья, родичи. ''Въ чужое дѣло не суйся. Какой-то чужой человѣкъ пришелъ, незнакомый. Назвался чужимъ именемъ. Чужое горе (печаль) не болитъ. Чужую бѣду на бобахъ разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а къ своей и ума не приложу! Чужая болячка въ боку не сидитъ. Чужой сынокъ, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщикъ, наймитъ, охотникъ въ рекруты, за чужую семью. ''Чужой вѣтеръ, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коимъ идетъ встрѣчное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горѣвать. Чужой языкъ, обычаи. По чужимъ дворамъ ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карманъ тороваты. Чужимъ умомъ (нака{{акут}}занымъ умомъ) въ люди не выйдешь. Чужимъ умомъ до порога жить. Онъ глядитъ чужими глазами, слушаетъ чужими ушами. Чужой сынъ — не дѣтище. Чужой разумъ — не разумъ. Чужая бѣда не учитъ. На чужую бѣду глядя, не казнятся. Чужіе не{{акут}}мощи не исцелятъ. Чужимъ хлѣбомъ да чужимъ умомъ не долго проживешь. Чужая сторона прибавитъ ума. Сиротинка, поди на чужбинку! Отъ чужаго обѣда не стыдно голодному (неѣвши) встать. В чужомъ мѣстѣ, что въ лѣсу. Чужая сторона — дремучъ боръ. Чужая сторона — воръ (разбойникъ). Горе въ чужой землѣ безъязыкому. Чужой человѣкъ не на утѣху, на просмѣхъ. На чужой сторонѣ и сокола вороной назовутъ. За свое постою, а чужаго не возьму. Чужое добро страхомъ огорожено. Чужаго не тронь, да и своего плохо не клади. Чужаго не бери, своего не давай. Не надѣйся, дѣдъ, на чужой на обѣдъ! Чужой обѣдъ сладокъ, да не споръ. Чужой хлѣбъ ротъ деретъ. Чужой кусъ въ ротъ нейдетъ. Чужой хлѣбъ въ горлѣ пѣтухомъ поетъ. Чужой медъ горекъ. Чужіе хлѣбы пріедчивы. Чужіе деньги свои поѣдаютъ'' &lt;small&gt;(о ростахъ)&lt;/small&gt;. ''Чужіе денежки ночью хлѣбъ ѣдятъ. Въ чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому отъ чужихъ, а намъ отъ своихъ. Доброму человѣку и чужая болѣзнь къ сердцу. Чужимъ, и большимъ, не нажиться. Чужимъ добромъ не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалѣть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой головѣ биться — свою на конъ ставить. Чужой бѣдой сытъ не будешь. Чужимъ богатъ не будешь. Не смѣйся чужой бѣдѣ, своя на грядѣ. На чужую работу(хлѣбъ) глядя, сытъ не будешь. Чужіе деньги считать — не разбогатѣть. Свое горе — великъ желвакъ; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горѣвать. Чужая бѣда — смѣхъ; своя бѣда — грѣхъ. Чужимъ всякъ тороватъ. Съ чужаго похмелья голова не болитъ. Лучше въ чужу голову'' &lt;small&gt;(отвѣтъ)&lt;/small&gt;, ''чѣмъ въ свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Онъ и Богу-то норовитъ угодить на чужой счетъ. Лошади чужіе, хомутъ не свой, погоняй, не стой! Чужихъ нѣтъ, а своихъ мало. Чужіе не идутъ, а свои не поддаются. Чужой таланъ скоро растетъ, а нашъ — ни лѣзетъ, ни ползетъ! Чужая изба засидчива. На чужой лавкѣ мягчѣ сидится. Въ чужомъ домѣ побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой&quot; /&gt;


{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Чудо+&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}т, чуде{{акут}}сит; проказник, чудак. '''''Чудови{{акут}}н''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}к, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человек странный, своеобычный, делающий всё не по-людски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общего мнения и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядят на то, что-де люди скажут, а делают, что чтут полезным. Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народ дикарь, живший, по преданию, в Сибири, и оставивший по себе одну лишь память ''в буграх'' (курганах, могилах); испугавшись Ермака и внезапу явившейся с ним белой березы, признака власти белого царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всем добром, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нередко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь белоглазая! Чудь в землю ушла. Чудь живьем закопалась, чудь под землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудаком, чудить, странничать, идти против обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}чение,''''' действие по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}ще &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалого вида, многоголовый змий &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Урод, тело необычайного построения. ''Эко чудище, теленок о двух головах!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Урод нравственный, человек и{{акут}}зверг, свирепый злодей. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' кит, морж &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слон сущее чудище. '''Чудовищное''' зверство человека. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрея,''' —грейка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' род женской кофты, телогрейка, душегрейка. '''''Чудоде{{акут}}ять, —де{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' делать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законам природы, как человек или наука их понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодействуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поим Богу, чудодеящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;там же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейский жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дейничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у вас тут '''чудотво{{акут}}рится, чудодеется'''? '''Чудоде{{акут}}йствие, —действо, —дея{{акут}}ние''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; в значении чудачества, ''чудодеянье''), '''''—творе{{акут}}ние''''', действ. по гл. ''Обоя же содевающи чудодейство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодействием орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодеяние источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудоде{{акут}}янье, чудодейство чудака только дивит народ. '''Чудодей''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дейка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудак, чудови{{акут}}н; {{!}}{{!}} проказник, затейник, шутник; {{!}}{{!}} делающий странные, непонятные вещи, как бы чудом. '''''—действенник, —ница, —де{{акут}}латель, —де{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рец, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающий чудеса веры. ''Из святых чудотворцев у нас особенно чтится Св. Николай. Каким вы чудотворцам молитесь, что у вас у всех молодые мужья? Бог — старый чудотворец. Знают про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дейное, —действенное''' явленье. '''—де{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящий. '''''—но{{акут}}сец, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}д,''''' чудодей, чудак, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащий''' образ'', источающий чудеса. '''''Чудоцве{{акут}}т''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок+&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}к''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}к?)'' немножко, сколько-нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой+&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонний, собь другого; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не из нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужого не надо. Не наше дело, чужое. В чужой дом низачем зашел, чужую вещь невзначай унес. Не чужие люди, свои,'' своя семья, родичи. ''В чужое дело не суйся. Какой-то чужой человек пришел, незнакомый. Назвался чужим именем. Чужое горе (печаль) не болит. Чужую беду на бобах разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а к своей и ума не приложу! Чужая болячка в боку не сидит. Чужой сынок, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщик, наймит, охотник в рекруты, за чужую семью. ''Чужой ветер, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коим идет встречное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой язык, обычаи. По чужим дворам ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карман тороваты. Чужим умом (нака{{акут}}заным умом) в люди не выйдешь. Чужим умом до порога жить. Он глядит чужими глазами, слушает чужими ушами. Чужой сын — не детище. Чужой разум — не разум. Чужая беда не учит. На чужую беду глядя, не казнятся. Чужие не{{акут}}мощи не исцелят. Чужим хлебом да чужим умом не долго проживешь. Чужая сторона прибавит ума. Сиротинка, поди на чужбинку! От чужого обеда не стыдно голодному (не евши) встать. В чужом месте, что в лесу. Чужая сторона — дремуч бор. Чужая сторона — вор (разбойник). Горе в чужой земле безъязыкому. Чужой человек не на утеху, на просмех. На чужой стороне и сокола вороной назовут. За свое постою, а чужого не возьму. Чужое добро страхом огорожено. Чужого не тронь, да и своего плохо не клади. Чужого не бери, своего не давай. Не надейся, дед, на чужой на обед! Чужой обед сладок, да не спор. Чужой хлеб рот дерет. Чужой кус в рот нейдет. Чужой хлеб в горле петухом поет. Чужой мед горек. Чужие хлебы приедчивы. Чужие деньги свои поедают'' &lt;small&gt;(о ростах)&lt;/small&gt;. ''Чужие денежки ночью хлеб едят. В чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому от чужих, а нам от своих. Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу. Чужим, и большим, не нажиться. Чужим добром не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалеть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой голове биться — свою на кон ставить. Чужой бедой сыт не будешь. Чужим богат не будешь. Не смейся чужой беде, своя на гряде. На чужую работу(хлеб) глядя, сыт не будешь. Чужие деньги считать — не разбогатеть. Свое горе — велик желвак; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горевать. Чужая беда — смех; своя беда — грех. Чужим всяк тороват. С чужого похмелья голова не болит. Лучше в чужу голову'' &lt;small&gt;(ответ)&lt;/small&gt;, ''чем в свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Он и Богу-то норовит угодить на чужой счет. Лошади чужие, хомут не свой, погоняй, не стой! Чужих нет, а своих мало. Чужие не идут, а свои не поддаются. Чужой талан скоро растет, а наш — ни лезет, ни ползет! Чужая изба засидчива. На чужой лавке мягче сидится. В чужом доме побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7ivoq65r4npv4z7ca43smcc8xdh0sin</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727739</id>
      <parentid>5727738</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:38:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727739</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26024" sha1="pty2j8tk4zu99504a4yl2cl827nk270" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;{{колонтитул||'''Чуди́ла — чужо́й.'''|631}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Чудо&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}тъ, чуде{{акут}}ситъ; проказникъ, чудак. '''''Чудови{{акут}}нъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}къ, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человѣкъ странный, своеобычный, дѣлающій все не-полюдски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общаго мнѣнія и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядятъ на то, что-де люди скажутъ, а дѣлаютъ, что чтутъ полезным. Чудакъ покойникъ: умеръ во вторникъ, въ среду хоронить — а онъ въ окошко глядитъ (а онъ поѣхалъ боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народъ дикарь, жившій, по преданію, въ Сибири, и оставившій по себѣ одну лишь память ''въ буграхъ'' (курганахъ, могилахъ); испугавшись Ермака и внезапу явившейся съ нимъ бѣлой березы, признака власти бѣлаго царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всѣмъ добромъ, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нерѣдко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь бѣлоглазая! Чудь въ землю ушла. Чудь живьемъ закопалась, чудь подъ землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудакомъ, чудить, странничать, идти противъ обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}ченіе,''''' дѣйствіе по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}щѣ &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалаго вида, многоголовый змій &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Уродъ, тѣло необычайнаго построенія. ''Эко чудище, теленокъ о двухъ головахъ!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Уродъ нравственный, человѣкъ и{{акут}}звергъ, свирѣпый злодѣй. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' китъ, моржъ &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слонъ сущее чудище. '''Чудовищное''' звѣрство человѣка. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрѣя,''' —грѣйка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' родъ женской кофты, тѣлогрѣйка, душегрѣйка. '''''Чудодѣ{{акут}}ять, —дѣ{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' дѣлать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законамъ природы, какъ человѣкъ или наука ихъ понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодѣйствуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поимъ Богу, чудодѣящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;тамъ же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейскій жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дѣйничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у васъ тутъ '''чудотво{{акут}}рится, чудодѣется'''? '''Чудодѣ{{акут}}йствіе, —дѣйство, —дѣя{{акут}}ніе''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; въ значеніи чудачества, ''чудодѣянье''), '''''—творе{{акут}}ніе''''', дѣйств. по гл. ''Обоя же содѣвающи чудодѣйство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодѣйствіемъ орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодѣяніе источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудодѣ{{акут}}янье, чудодѣйство чудака только дивитъ народ. '''Чудодѣй''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дѣйка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудакъ, чудови{{акут}}нъ; {{!}}{{!}} проказникъ, затѣйникъ, шутникъ; {{!}}{{!}} дѣлающій странные, непонятные вещи, какъ бы чудом. '''''—дѣйственникъ, —ница, —дѣ{{акут}}латель, —дѣ{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рецъ, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающій чудеса вѣры. ''Изъ святыхъ чудотворцевъ у насъ особенно чтится Св. Николай. Какимъ вы чудотворцамъ молитесь, что у васъ у всѣхъ молодые мужья? Богъ — старый чудотворец. Знаютъ про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дѣйное, —дѣйственное''' явленье. '''—дѣ{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящій. '''''—но{{акут}}сецъ, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}дъ,''''' чудодѣй, чудакъ, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащій''' образъ'', источающій чудеса. '''''Чудоцвѣ{{акут}}тъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}къ''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}къ?)'' немножко, сколько нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонній{{Опечатка2| |,|в ТСД1 запятая есть}} собь другаго; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не изъ нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужаго не надо. Не наше дѣло, чужое. Въ чужой домъ низачѣмъ зашелъ, чужую вещь невзначай унесъ. Не чужіе люди, свои,'' своя семья, родичи. ''Въ чужое дѣло не суйся. Какой-то чужой человѣкъ пришелъ, незнакомый. Назвался чужимъ именемъ. Чужое горе (печаль) не болитъ. Чужую бѣду на бобахъ разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а къ своей и ума не приложу! Чужая болячка въ боку не сидитъ. Чужой сынокъ, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщикъ, наймитъ, охотникъ въ рекруты, за чужую семью. ''Чужой вѣтеръ, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коимъ идетъ встрѣчное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой языкъ, обычаи. По чужимъ дворамъ ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карманъ тороваты. Чужимъ умомъ (нака{{акут}}занымъ умомъ) въ люди не выйдешь. Чужимъ умомъ до порога жить. Онъ глядитъ чужими глазами, слушаетъ чужими ушами. Чужой сынъ — не дѣтище. Чужой разумъ — не разумъ. Чужая бѣда не учитъ. На чужую бѣду глядя, не казнятся. Чужіе не{{акут}}мощи не исцелятъ. Чужимъ хлѣбомъ да чужимъ умомъ не долго проживешь. Чужая сторона прибавитъ ума. Сиротинка, поди на чужбинку! Отъ чужаго обѣда не стыдно голодному (неѣвши) встать. В чужомъ мѣстѣ, что въ лѣсу. Чужая сторона — дремучъ боръ. Чужая сторона — воръ (разбойникъ). Горе въ чужой землѣ безъязыкому. Чужой человѣкъ не на утѣху, на просмѣхъ. На чужой сторонѣ и сокола вороной назовутъ. За свое постою, а чужаго не возьму. Чужое добро страхомъ огорожено. Чужаго не тронь, да и своего плохо не клади. Чужаго не бери, своего не давай. Не надѣйся, дѣдъ, на чужой на обѣдъ! Чужой обѣдъ сладокъ, да не споръ. Чужой хлѣбъ ротъ деретъ. Чужой кусъ въ ротъ нейдетъ. Чужой хлѣбъ въ горлѣ пѣтухомъ поетъ. Чужой медъ горекъ. Чужіе хлѣбы пріедчивы. Чужіе деньги свои поѣдаютъ'' &lt;small&gt;(о ростахъ)&lt;/small&gt;. ''Чужіе денежки ночью хлѣбъ ѣдятъ. Въ чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому отъ чужихъ, а намъ отъ своихъ. Доброму человѣку и чужая болѣзнь къ сердцу. Чужимъ, и большимъ, не нажиться. Чужимъ добромъ не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалѣть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой головѣ биться — свою на конъ ставить. Чужой бѣдой сытъ не будешь. Чужимъ богатъ не будешь. Не смѣйся чужой бѣдѣ, своя на грядѣ. На чужую работу(хлѣбъ) глядя, сытъ не будешь. Чужіе деньги считать — не разбогатѣть. Свое горе — великъ желвакъ; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горѣвать. Чужая бѣда — смѣхъ; своя бѣда — грѣхъ. Чужимъ всякъ тороватъ. Съ чужаго похмелья голова не болитъ. Лучше въ чужу голову'' &lt;small&gt;(отвѣтъ)&lt;/small&gt;, ''чѣмъ въ свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Онъ и Богу-то норовитъ угодить на чужой счетъ. Лошади чужіе, хомутъ не свой, погоняй, не стой! Чужихъ нѣтъ, а своихъ мало. Чужіе не идутъ, а свои не поддаются. Чужой таланъ скоро растетъ, а нашъ — ни лѣзетъ, ни ползетъ! Чужая изба засидчива. На чужой лавкѣ мягчѣ сидится. Въ чужомъ домѣ побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой&quot; /&gt;


{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Чудо+&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}т, чуде{{акут}}сит; проказник, чудак. '''''Чудови{{акут}}н''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}к, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человек странный, своеобычный, делающий всё не по-людски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общего мнения и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядят на то, что-де люди скажут, а делают, что чтут полезным. Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народ дикарь, живший, по преданию, в Сибири, и оставивший по себе одну лишь память ''в буграх'' (курганах, могилах); испугавшись Ермака и внезапу явившейся с ним белой березы, признака власти белого царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всем добром, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нередко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь белоглазая! Чудь в землю ушла. Чудь живьем закопалась, чудь под землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудаком, чудить, странничать, идти против обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}чение,''''' действие по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}ще &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалого вида, многоголовый змий &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Урод, тело необычайного построения. ''Эко чудище, теленок о двух головах!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Урод нравственный, человек и{{акут}}зверг, свирепый злодей. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' кит, морж &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слон сущее чудище. '''Чудовищное''' зверство человека. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрея,''' —грейка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' род женской кофты, телогрейка, душегрейка. '''''Чудоде{{акут}}ять, —де{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' делать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законам природы, как человек или наука их понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодействуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поим Богу, чудодеящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;там же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейский жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дейничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у вас тут '''чудотво{{акут}}рится, чудодеется'''? '''Чудоде{{акут}}йствие, —действо, —дея{{акут}}ние''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; в значении чудачества, ''чудодеянье''), '''''—творе{{акут}}ние''''', действ. по гл. ''Обоя же содевающи чудодейство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодействием орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодеяние источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудоде{{акут}}янье, чудодейство чудака только дивит народ. '''Чудодей''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дейка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудак, чудови{{акут}}н; {{!}}{{!}} проказник, затейник, шутник; {{!}}{{!}} делающий странные, непонятные вещи, как бы чудом. '''''—действенник, —ница, —де{{акут}}латель, —де{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рец, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающий чудеса веры. ''Из святых чудотворцев у нас особенно чтится Св. Николай. Каким вы чудотворцам молитесь, что у вас у всех молодые мужья? Бог — старый чудотворец. Знают про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дейное, —действенное''' явленье. '''—де{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящий. '''''—но{{акут}}сец, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}д,''''' чудодей, чудак, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащий''' образ'', источающий чудеса. '''''Чудоцве{{акут}}т''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок+&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}к''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}к?)'' немножко, сколько-нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой+&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонний, собь другого; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не из нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужого не надо. Не наше дело, чужое. В чужой дом низачем зашел, чужую вещь невзначай унес. Не чужие люди, свои,'' своя семья, родичи. ''В чужое дело не суйся. Какой-то чужой человек пришел, незнакомый. Назвался чужим именем. Чужое горе (печаль) не болит. Чужую беду на бобах разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а к своей и ума не приложу! Чужая болячка в боку не сидит. Чужой сынок, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщик, наймит, охотник в рекруты, за чужую семью. ''Чужой ветер, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коим идет встречное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой язык, обычаи. По чужим дворам ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карман тороваты. Чужим умом (нака{{акут}}заным умом) в люди не выйдешь. Чужим умом до порога жить. Он глядит чужими глазами, слушает чужими ушами. Чужой сын — не детище. Чужой разум — не разум. Чужая беда не учит. На чужую беду глядя, не казнятся. Чужие не{{акут}}мощи не исцелят. Чужим хлебом да чужим умом не долго проживешь. Чужая сторона прибавит ума. Сиротинка, поди на чужбинку! От чужого обеда не стыдно голодному (не евши) встать. В чужом месте, что в лесу. Чужая сторона — дремуч бор. Чужая сторона — вор (разбойник). Горе в чужой земле безъязыкому. Чужой человек не на утеху, на просмех. На чужой стороне и сокола вороной назовут. За свое постою, а чужого не возьму. Чужое добро страхом огорожено. Чужого не тронь, да и своего плохо не клади. Чужого не бери, своего не давай. Не надейся, дед, на чужой на обед! Чужой обед сладок, да не спор. Чужой хлеб рот дерет. Чужой кус в рот нейдет. Чужой хлеб в горле петухом поет. Чужой мед горек. Чужие хлебы приедчивы. Чужие деньги свои поедают'' &lt;small&gt;(о ростах)&lt;/small&gt;. ''Чужие денежки ночью хлеб едят. В чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому от чужих, а нам от своих. Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу. Чужим, и большим, не нажиться. Чужим добром не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалеть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой голове биться — свою на кон ставить. Чужой бедой сыт не будешь. Чужим богат не будешь. Не смейся чужой беде, своя на гряде. На чужую работу(хлеб) глядя, сыт не будешь. Чужие деньги считать — не разбогатеть. Свое горе — велик желвак; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горевать. Чужая беда — смех; своя беда — грех. Чужим всяк тороват. С чужого похмелья голова не болит. Лучше в чужу голову'' &lt;small&gt;(ответ)&lt;/small&gt;, ''чем в свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Он и Богу-то норовит угодить на чужой счет. Лошади чужие, хомут не свой, погоняй, не стой! Чужих нет, а своих мало. Чужие не идут, а свои не поддаются. Чужой талан скоро растет, а наш — ни лезет, ни ползет! Чужая изба засидчива. На чужой лавке мягче сидится. В чужом доме побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>pty2j8tk4zu99504a4yl2cl827nk270</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727742</id>
      <parentid>5727739</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T07:54:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727742</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26024" sha1="sr0ncljpo6rs6kk7wue4f7ze37frrsq" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;{{колонтитул||'''Чуди́ла — чужо́й.'''|631}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Чудо&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}тъ, чуде{{акут}}ситъ; проказникъ, чудак. '''''Чудови{{акут}}нъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}къ, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человѣкъ странный, своеобычный, дѣлающій все не-полюдски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общаго мнѣнія и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядятъ на то, что-де люди скажутъ, а дѣлаютъ, что чтутъ полезным. Чудакъ покойникъ: умеръ во вторникъ, въ среду хоронить — а онъ въ окошко глядитъ (а онъ поѣхалъ боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народъ дикарь, жившій, по преданію, въ Сибири, и оставившій по себѣ одну лишь память ''въ буграхъ'' (курганахъ, могилахъ); испугавшись Ермака и внезапу явившейся съ нимъ бѣлой березы, признака власти бѣлаго царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всѣмъ добромъ, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нерѣдко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь бѣлоглазая! Чудь въ землю ушла. Чудь живьемъ закопалась, чудь подъ землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудакомъ, чудить, странничать, идти противъ обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}ченіе,''''' дѣйствіе по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}щѣ &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалаго вида, многоголовый змій &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Уродъ, тѣло необычайнаго построенія. ''Эко чудище, теленокъ о двухъ головахъ!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Уродъ нравственный, человѣкъ и{{акут}}звергъ, свирѣпый злодѣй. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' китъ, моржъ &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слонъ сущее чудище. '''Чудовищное''' звѣрство человѣка. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрѣя,''' —грѣйка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' родъ женской кофты, тѣлогрѣйка, душегрѣйка. '''''Чудодѣ{{акут}}ять, —дѣ{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' дѣлать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законамъ природы, какъ человѣкъ или наука ихъ понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодѣйствуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поимъ Богу, чудодѣящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;тамъ же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейскій жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дѣйничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у васъ тутъ '''чудотво{{акут}}рится, чудодѣется'''? '''Чудодѣ{{акут}}йствіе, —дѣйство, —дѣя{{акут}}ніе''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; въ значеніи чудачества, ''чудодѣянье''), '''''—творе{{акут}}ніе''''', дѣйств. по гл. ''Обоя же содѣвающи чудодѣйство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодѣйствіемъ орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодѣяніе источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудодѣ{{акут}}янье, чудодѣйство чудака только дивитъ народ. '''Чудодѣй''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дѣйка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудакъ, чудови{{акут}}нъ; {{!}}{{!}} проказникъ, затѣйникъ, шутникъ; {{!}}{{!}} дѣлающій странные, непонятные вещи, какъ бы чудом. '''''—дѣйственникъ, —ница, —дѣ{{акут}}латель, —дѣ{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рецъ, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающій чудеса вѣры. ''Изъ святыхъ чудотворцевъ у насъ особенно чтится Св. Николай. Какимъ вы чудотворцамъ молитесь, что у васъ у всѣхъ молодые мужья? Богъ — старый чудотворец. Знаютъ про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дѣйное, —дѣйственное''' явленье. '''—дѣ{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящій. '''''—но{{акут}}сецъ, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}дъ,''''' чудодѣй, чудакъ, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащій''' образъ'', источающій чудеса. '''''Чудоцвѣ{{акут}}тъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}къ''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}къ?)'' немножко, сколько нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонній{{Опечатка2| |,|в ТСД1 запятая есть}} собь другаго; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не изъ нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужаго не надо. Не наше дѣло, чужое. Въ чужой домъ низачѣмъ зашелъ, чужую вещь невзначай унесъ. Не чужіе люди, свои,'' своя семья, родичи. ''Въ чужое дѣло не суйся. Какой-то чужой человѣкъ пришелъ, незнакомый. Назвался чужимъ именемъ. Чужое горе (печаль) не болитъ. Чужую бѣду на бобахъ разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а къ своей и ума не приложу! Чужая болячка въ боку не сидитъ. Чужой сынокъ, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщикъ, наймитъ, охотникъ въ рекруты, за чужую семью. ''Чужой вѣтеръ, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коимъ идетъ встрѣчное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой языкъ, обычаи. По чужимъ дворамъ ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карманъ тороваты. Чужимъ умомъ (нака{{акут}}занымъ умомъ) въ люди не выйдешь. Чужимъ умомъ до порога жить. Онъ глядитъ чужими глазами, слушаетъ чужими ушами. Чужой сынъ — не дѣтище. Чужой разумъ — не разумъ. Чужая бѣда не учитъ. На чужую бѣду глядя, не казнятся. Чужія не{{акут}}мощи не исцѣлятъ. Чужимъ хлѣбомъ да чужимъ умомъ не долго проживешь. Чужая сторона прибавитъ ума. Сиротинка, поди на чужбинку! Отъ чужаго обѣда не стыдно голодному (неѣвши) встать. В чужомъ мѣстѣ, что въ лѣсу. Чужая сторона — дремучъ боръ. Чужая сторона — воръ (разбойникъ). Горе въ чужой землѣ безъязыкому. Чужой человѣкъ не на утѣху, на просмѣхъ. На чужой сторонѣ и сокола вороной назовутъ. За свое постою, а чужаго не возьму. Чужое добро страхомъ огорожено. Чужаго не тронь, да и своего плохо не клади. Чужаго не бери, своего не давай. Не надѣйся, дѣдъ, на чужой на обѣдъ! Чужой обѣдъ сладокъ, да не споръ. Чужой хлѣбъ ротъ деретъ. Чужой кусъ въ ротъ нейдетъ. Чужой хлѣбъ въ горлѣ пѣтухомъ поетъ. Чужой медъ горекъ. Чужіе хлѣбы пріедчивы. Чужіе деньги свои поѣдаютъ'' &lt;small&gt;(о ростахъ)&lt;/small&gt;. ''Чужіе денежки ночью хлѣбъ ѣдятъ. Въ чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому отъ чужихъ, а намъ отъ своихъ. Доброму человѣку и чужая болѣзнь къ сердцу. Чужимъ, и большимъ, не нажиться. Чужимъ добромъ не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалѣть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой головѣ биться — свою на конъ ставить. Чужой бѣдой сытъ не будешь. Чужимъ богатъ не будешь. Не смѣйся чужой бѣдѣ, своя на грядѣ. На чужую работу(хлѣбъ) глядя, сытъ не будешь. Чужіе деньги считать — не разбогатѣть. Свое горе — великъ желвакъ; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горѣвать. Чужая бѣда — смѣхъ; своя бѣда — грѣхъ. Чужимъ всякъ тороватъ. Съ чужаго похмелья голова не болитъ. Лучше въ чужу голову'' &lt;small&gt;(отвѣтъ)&lt;/small&gt;, ''чѣмъ въ свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Онъ и Богу-то норовитъ угодить на чужой счетъ. Лошади чужіе, хомутъ не свой, погоняй, не стой! Чужихъ нѣтъ, а своихъ мало. Чужіе не идутъ, а свои не поддаются. Чужой таланъ скоро растетъ, а нашъ — ни лѣзетъ, ни ползетъ! Чужая изба засидчива. На чужой лавкѣ мягчѣ сидится. Въ чужомъ домѣ побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой&quot; /&gt;


{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Чудо+&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}т, чуде{{акут}}сит; проказник, чудак. '''''Чудови{{акут}}н''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}к, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человек странный, своеобычный, делающий всё не по-людски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общего мнения и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядят на то, что-де люди скажут, а делают, что чтут полезным. Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народ дикарь, живший, по преданию, в Сибири, и оставивший по себе одну лишь память ''в буграх'' (курганах, могилах); испугавшись Ермака и внезапу явившейся с ним белой березы, признака власти белого царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всем добром, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нередко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь белоглазая! Чудь в землю ушла. Чудь живьем закопалась, чудь под землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудаком, чудить, странничать, идти против обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}чение,''''' действие по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}ще &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалого вида, многоголовый змий &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Урод, тело необычайного построения. ''Эко чудище, теленок о двух головах!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Урод нравственный, человек и{{акут}}зверг, свирепый злодей. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' кит, морж &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слон сущее чудище. '''Чудовищное''' зверство человека. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрея,''' —грейка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' род женской кофты, телогрейка, душегрейка. '''''Чудоде{{акут}}ять, —де{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' делать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законам природы, как человек или наука их понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодействуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поим Богу, чудодеящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;там же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейский жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дейничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у вас тут '''чудотво{{акут}}рится, чудодеется'''? '''Чудоде{{акут}}йствие, —действо, —дея{{акут}}ние''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; в значении чудачества, ''чудодеянье''), '''''—творе{{акут}}ние''''', действ. по гл. ''Обоя же содевающи чудодейство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодействием орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодеяние источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудоде{{акут}}янье, чудодейство чудака только дивит народ. '''Чудодей''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дейка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудак, чудови{{акут}}н; {{!}}{{!}} проказник, затейник, шутник; {{!}}{{!}} делающий странные, непонятные вещи, как бы чудом. '''''—действенник, —ница, —де{{акут}}латель, —де{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рец, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающий чудеса веры. ''Из святых чудотворцев у нас особенно чтится Св. Николай. Каким вы чудотворцам молитесь, что у вас у всех молодые мужья? Бог — старый чудотворец. Знают про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дейное, —действенное''' явленье. '''—де{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящий. '''''—но{{акут}}сец, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}д,''''' чудодей, чудак, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащий''' образ'', источающий чудеса. '''''Чудоцве{{акут}}т''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок+&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}к''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}к?)'' немножко, сколько-нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой+&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонний, собь другого; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не из нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужого не надо. Не наше дело, чужое. В чужой дом низачем зашел, чужую вещь невзначай унес. Не чужие люди, свои,'' своя семья, родичи. ''В чужое дело не суйся. Какой-то чужой человек пришел, незнакомый. Назвался чужим именем. Чужое горе (печаль) не болит. Чужую беду на бобах разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а к своей и ума не приложу! Чужая болячка в боку не сидит. Чужой сынок, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщик, наймит, охотник в рекруты, за чужую семью. ''Чужой ветер, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коим идет встречное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой язык, обычаи. По чужим дворам ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карман тороваты. Чужим умом (нака{{акут}}заным умом) в люди не выйдешь. Чужим умом до порога жить. Он глядит чужими глазами, слушает чужими ушами. Чужой сын — не детище. Чужой разум — не разум. Чужая беда не учит. На чужую беду глядя, не казнятся. Чужие не{{акут}}мощи не исцелят. Чужим хлебом да чужим умом не долго проживешь. Чужая сторона прибавит ума. Сиротинка, поди на чужбинку! От чужого обеда не стыдно голодному (не евши) встать. В чужом месте, что в лесу. Чужая сторона — дремуч бор. Чужая сторона — вор (разбойник). Горе в чужой земле безъязыкому. Чужой человек не на утеху, на просмех. На чужой стороне и сокола вороной назовут. За свое постою, а чужого не возьму. Чужое добро страхом огорожено. Чужого не тронь, да и своего плохо не клади. Чужого не бери, своего не давай. Не надейся, дед, на чужой на обед! Чужой обед сладок, да не спор. Чужой хлеб рот дерет. Чужой кус в рот нейдет. Чужой хлеб в горле петухом поет. Чужой мед горек. Чужие хлебы приедчивы. Чужие деньги свои поедают'' &lt;small&gt;(о ростах)&lt;/small&gt;. ''Чужие денежки ночью хлеб едят. В чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому от чужих, а нам от своих. Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу. Чужим, и большим, не нажиться. Чужим добром не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалеть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой голове биться — свою на кон ставить. Чужой бедой сыт не будешь. Чужим богат не будешь. Не смейся чужой беде, своя на гряде. На чужую работу(хлеб) глядя, сыт не будешь. Чужие деньги считать — не разбогатеть. Свое горе — велик желвак; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горевать. Чужая беда — смех; своя беда — грех. Чужим всяк тороват. С чужого похмелья голова не болит. Лучше в чужу голову'' &lt;small&gt;(ответ)&lt;/small&gt;, ''чем в свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Он и Богу-то норовит угодить на чужой счет. Лошади чужие, хомут не свой, погоняй, не стой! Чужих нет, а своих мало. Чужие не идут, а свои не поддаются. Чужой талан скоро растет, а наш — ни лезет, ни ползет! Чужая изба засидчива. На чужой лавке мягче сидится. В чужом доме побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>sr0ncljpo6rs6kk7wue4f7ze37frrsq</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727747</id>
      <parentid>5727742</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:04:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727747</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26151" sha1="ec62kcrzbr6ff75fxrk2gemafu95uxa" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;{{колонтитул||'''Чуди́ла — чужо́й.'''|631}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Чудо&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}тъ, чуде{{акут}}ситъ; проказникъ, чудак. '''''Чудови{{акут}}нъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}къ, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человѣкъ странный, своеобычный, дѣлающій все не-полюдски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общаго мнѣнія и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядятъ на то, что-де люди скажутъ, а дѣлаютъ, что чтутъ полезным. Чудакъ покойникъ: умеръ во вторникъ, въ среду хоронить — а онъ въ окошко глядитъ (а онъ поѣхалъ боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народъ дикарь, жившій, по преданію, въ Сибири, и оставившій по себѣ одну лишь память ''въ буграхъ'' (курганахъ, могилахъ); испугавшись Ермака и внезапу явившейся съ нимъ бѣлой березы, признака власти бѣлаго царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всѣмъ добромъ, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нерѣдко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь бѣлоглазая! Чудь въ землю ушла. Чудь живьемъ закопалась, чудь подъ землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудакомъ, чудить, странничать, идти противъ обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}ченіе,''''' дѣйствіе по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}щѣ &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалаго вида, многоголовый змій &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Уродъ, тѣло необычайнаго построенія. ''Эко чудище, теленокъ о двухъ головахъ!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Уродъ нравственный, человѣкъ и{{акут}}звергъ, свирѣпый злодѣй. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' китъ, моржъ &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слонъ сущее чудище. '''Чудовищное''' звѣрство человѣка. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрѣя,''' —грѣйка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' родъ женской кофты, тѣлогрѣйка, душегрѣйка. '''''Чудодѣ{{акут}}ять, —дѣ{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' дѣлать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законамъ природы, какъ человѣкъ или наука ихъ понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодѣйствуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поимъ Богу, чудодѣящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;тамъ же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейскій жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дѣйничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у васъ тутъ '''чудотво{{акут}}рится, чудодѣется'''? '''Чудодѣ{{акут}}йствіе, —дѣйство, —дѣя{{акут}}ніе''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; въ значеніи чудачества, ''чудодѣянье''), '''''—творе{{акут}}ніе''''', дѣйств. по гл. ''Обоя же содѣвающи чудодѣйство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодѣйствіемъ орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодѣяніе источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудодѣ{{акут}}янье, чудодѣйство чудака только дивитъ народ. '''Чудодѣй''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дѣйка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудакъ, чудови{{акут}}нъ; {{!}}{{!}} проказникъ, затѣйникъ, шутникъ; {{!}}{{!}} дѣлающій странные, непонятные вещи, какъ бы чудом. '''''—дѣйственникъ, —ница, —дѣ{{акут}}латель, —дѣ{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рецъ, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающій чудеса вѣры. ''Изъ святыхъ чудотворцевъ у насъ особенно чтится Св. Николай. Какимъ вы чудотворцамъ молитесь, что у васъ у всѣхъ молодые мужья? Богъ — старый чудотворец. Знаютъ про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дѣйное, —дѣйственное''' явленье. '''—дѣ{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящій. '''''—но{{акут}}сецъ, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}дъ,''''' чудодѣй, чудакъ, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащій''' образъ'', источающій чудеса. '''''Чудоцвѣ{{акут}}тъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}къ''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}къ?)'' немножко, сколько нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонній{{Опечатка2| |,|в ТСД1 запятая есть}} собь другаго; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не изъ нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужаго не надо. Не наше дѣло, чужое. Въ чужой домъ низачѣмъ зашелъ, чужую вещь невзначай унесъ. Не чужіе люди, свои,'' своя семья, родичи. ''Въ чужое дѣло не суйся. Какой-то чужой человѣкъ пришелъ, незнакомый. Назвался чужимъ именемъ. Чужое горе (печаль) не болитъ. Чужую бѣду на бобахъ разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а къ своей и ума не приложу! Чужая болячка въ боку не сидитъ. Чужой сынокъ, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщикъ, наймитъ, охотникъ въ рекруты, за чужую семью. ''Чужой вѣтеръ, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коимъ идетъ встрѣчное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой языкъ, обычаи. По чужимъ дворамъ ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карманъ тороваты. Чужимъ умомъ (нака{{акут}}занымъ умомъ) въ люди не выйдешь. Чужимъ умомъ до порога жить. Онъ глядитъ чужими глазами, слушаетъ чужими ушами. Чужой сынъ — не дѣтище. Чужой разумъ — не разумъ. Чужая бѣда не учитъ. На чужую бѣду глядя, не казнятся. Чужія не{{акут}}мощи не исцѣлятъ. Чужимъ хлѣбомъ да чужимъ умомъ не долго проживешь. Чужая сторона прибавитъ ума. Сиротинка, поди на чужбинку! Отъ чужаго обѣда не стыдно голодному (неѣвши) встать. В чужомъ мѣстѣ, что въ лѣсу. Чужая сторона — дремучъ боръ. Чужая сторона — воръ (разбойникъ). Горе въ чужой землѣ безъязыкому. Чужой человѣкъ не на утѣху, на просмѣхъ. На чужой сторонѣ и сокола вороной назовутъ. За свое постою, а чужаго не возьму. Чужое добро страхомъ огорожено. Чужаго не тронь, да и своего плохо не клади. Чужаго не бери, своего не давай. Не надѣйся, дѣдъ{{Опечатка2| |,|в ТСД1 упущены обе запятые, и перед и после данного слова}} на чужой на обѣдъ! Чужой обѣдъ сладокъ, да не споръ. Чужой хлѣбъ ротъ деретъ. Чужой кусъ въ ротъ нейдетъ. Чужой хлѣбъ въ горлѣ пѣтухомъ поетъ. Чужой медъ горекъ. Чужіе хлѣбы пріедчивы. Чужіе деньги свои поѣдаютъ'' &lt;small&gt;(о ростахъ)&lt;/small&gt;. ''Чужіе денежки ночью хлѣбъ ѣдятъ. Въ чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому отъ чужихъ, а намъ отъ своихъ. Доброму человѣку и чужая болѣзнь къ сердцу. Чужимъ, и большимъ, не нажиться. Чужимъ добромъ не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалѣть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой головѣ биться — свою на конъ ставить. Чужой бѣдой сытъ не будешь. Чужимъ богатъ не будешь. Не смѣйся чужой бѣдѣ, своя на грядѣ. На чужую работу(хлѣбъ) глядя, сытъ не будешь. Чужіе деньги считать — не разбогатѣть. Свое горе — великъ желвакъ; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горѣвать. Чужая бѣда — смѣхъ; своя бѣда — грѣхъ. Чужимъ всякъ тороватъ. Съ чужаго похмелья голова не болитъ. Лучше въ чужу голову'' &lt;small&gt;(отвѣтъ)&lt;/small&gt;, ''чѣмъ въ свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Онъ и Богу-то норовитъ угодить на чужой счетъ. Лошади чужіе, хомутъ не свой, погоняй, не стой! Чужихъ нѣтъ, а своихъ мало. Чужіе не идутъ, а свои не поддаются. Чужой таланъ скоро растетъ, а нашъ — ни лѣзетъ, ни ползетъ! Чужая изба засидчива. На чужой лавкѣ мягчѣ сидится. Въ чужомъ домѣ побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой&quot; /&gt;


{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Чудо+&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}т, чуде{{акут}}сит; проказник, чудак. '''''Чудови{{акут}}н''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}к, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человек странный, своеобычный, делающий всё не по-людски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общего мнения и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядят на то, что-де люди скажут, а делают, что чтут полезным. Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народ дикарь, живший, по преданию, в Сибири, и оставивший по себе одну лишь память ''в буграх'' (курганах, могилах); испугавшись Ермака и внезапу явившейся с ним белой березы, признака власти белого царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всем добром, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нередко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь белоглазая! Чудь в землю ушла. Чудь живьем закопалась, чудь под землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудаком, чудить, странничать, идти против обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}чение,''''' действие по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}ще &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалого вида, многоголовый змий &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Урод, тело необычайного построения. ''Эко чудище, теленок о двух головах!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Урод нравственный, человек и{{акут}}зверг, свирепый злодей. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' кит, морж &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слон сущее чудище. '''Чудовищное''' зверство человека. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрея,''' —грейка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' род женской кофты, телогрейка, душегрейка. '''''Чудоде{{акут}}ять, —де{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' делать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законам природы, как человек или наука их понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодействуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поим Богу, чудодеящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;там же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейский жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дейничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у вас тут '''чудотво{{акут}}рится, чудодеется'''? '''Чудоде{{акут}}йствие, —действо, —дея{{акут}}ние''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; в значении чудачества, ''чудодеянье''), '''''—творе{{акут}}ние''''', действ. по гл. ''Обоя же содевающи чудодейство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодействием орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодеяние источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудоде{{акут}}янье, чудодейство чудака только дивит народ. '''Чудодей''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дейка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудак, чудови{{акут}}н; {{!}}{{!}} проказник, затейник, шутник; {{!}}{{!}} делающий странные, непонятные вещи, как бы чудом. '''''—действенник, —ница, —де{{акут}}латель, —де{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рец, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающий чудеса веры. ''Из святых чудотворцев у нас особенно чтится Св. Николай. Каким вы чудотворцам молитесь, что у вас у всех молодые мужья? Бог — старый чудотворец. Знают про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дейное, —действенное''' явленье. '''—де{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящий. '''''—но{{акут}}сец, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}д,''''' чудодей, чудак, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащий''' образ'', источающий чудеса. '''''Чудоцве{{акут}}т''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок+&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}к''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}к?)'' немножко, сколько-нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой+&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонний, собь другого; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не из нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужого не надо. Не наше дело, чужое. В чужой дом низачем зашел, чужую вещь невзначай унес. Не чужие люди, свои,'' своя семья, родичи. ''В чужое дело не суйся. Какой-то чужой человек пришел, незнакомый. Назвался чужим именем. Чужое горе (печаль) не болит. Чужую беду на бобах разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а к своей и ума не приложу! Чужая болячка в боку не сидит. Чужой сынок, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщик, наймит, охотник в рекруты, за чужую семью. ''Чужой ветер, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коим идет встречное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой язык, обычаи. По чужим дворам ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карман тороваты. Чужим умом (нака{{акут}}заным умом) в люди не выйдешь. Чужим умом до порога жить. Он глядит чужими глазами, слушает чужими ушами. Чужой сын — не детище. Чужой разум — не разум. Чужая беда не учит. На чужую беду глядя, не казнятся. Чужие не{{акут}}мощи не исцелят. Чужим хлебом да чужим умом не долго проживешь. Чужая сторона прибавит ума. Сиротинка, поди на чужбинку! От чужого обеда не стыдно голодному (не евши) встать. В чужом месте, что в лесу. Чужая сторона — дремуч бор. Чужая сторона — вор (разбойник). Горе в чужой земле безъязыкому. Чужой человек не на утеху, на просмех. На чужой стороне и сокола вороной назовут. За свое постою, а чужого не возьму. Чужое добро страхом огорожено. Чужого не тронь, да и своего плохо не клади. Чужого не бери, своего не давай. Не надейся, дед, на чужой на обед! Чужой обед сладок, да не спор. Чужой хлеб рот дерет. Чужой кус в рот нейдет. Чужой хлеб в горле петухом поет. Чужой мед горек. Чужие хлебы приедчивы. Чужие деньги свои поедают'' &lt;small&gt;(о ростах)&lt;/small&gt;. ''Чужие денежки ночью хлеб едят. В чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому от чужих, а нам от своих. Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу. Чужим, и большим, не нажиться. Чужим добром не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалеть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой голове биться — свою на кон ставить. Чужой бедой сыт не будешь. Чужим богат не будешь. Не смейся чужой беде, своя на гряде. На чужую работу(хлеб) глядя, сыт не будешь. Чужие деньги считать — не разбогатеть. Свое горе — велик желвак; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горевать. Чужая беда — смех; своя беда — грех. Чужим всяк тороват. С чужого похмелья голова не болит. Лучше в чужу голову'' &lt;small&gt;(ответ)&lt;/small&gt;, ''чем в свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Он и Богу-то норовит угодить на чужой счет. Лошади чужие, хомут не свой, погоняй, не стой! Чужих нет, а своих мало. Чужие не идут, а свои не поддаются. Чужой талан скоро растет, а наш — ни лезет, ни ползет! Чужая изба засидчива. На чужой лавке мягче сидится. В чужом доме побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ec62kcrzbr6ff75fxrk2gemafu95uxa</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727752</id>
      <parentid>5727747</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T08:20:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5727752</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26163" sha1="dbxs23kwrk8xj7qsvca66yvplikf3t0" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;oldspell&quot;&gt;&lt;div style=&quot;text-align:justify&quot;&gt;{{колонтитул||'''Чуди́ла — чужо́й.'''|631}}&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Чудо&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}тъ, чуде{{акут}}ситъ; проказникъ, чудак. '''''Чудови{{акут}}нъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}къ, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человѣкъ странный, своеобычный, дѣлающій все не-полюдски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общаго мнѣнія и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядятъ на то, что-де люди скажутъ, а дѣлаютъ, что чтутъ полезным. Чудакъ покойникъ: умеръ во вторникъ, въ среду хоронить — а онъ въ окошко глядитъ (а онъ поѣхалъ боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народъ дикарь, жившій, по преданію, въ Сибири, и оставившій по себѣ одну лишь память ''въ буграхъ'' (курганахъ, могилахъ); испугавшись Ермака и внезапу явившейся съ нимъ бѣлой березы, признака власти бѣлаго царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всѣмъ добромъ, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нерѣдко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь бѣлоглазая! Чудь въ землю ушла. Чудь живьемъ закопалась, чудь подъ землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудакомъ, чудить, странничать, идти противъ обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}ченіе,''''' дѣйствіе по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}щѣ &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалаго вида, многоголовый змій &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Уродъ, тѣло необычайнаго построенія. ''Эко чудище, теленокъ о двухъ головахъ!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Уродъ нравственный, человѣкъ и{{акут}}звергъ, свирѣпый злодѣй. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' китъ, моржъ &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слонъ сущее чудище. '''Чудовищное''' звѣрство человѣка. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрѣя,''' —грѣйка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' родъ женской кофты, тѣлогрѣйка, душегрѣйка. '''''Чудодѣ{{акут}}ять, —дѣ{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' дѣлать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законамъ природы, какъ человѣкъ или наука ихъ понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодѣйствуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поимъ Богу, чудодѣящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;тамъ же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейскій жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дѣйничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у васъ тутъ '''чудотво{{акут}}рится, чудодѣется'''? '''Чудодѣ{{акут}}йствіе, —дѣйство, —дѣя{{акут}}ніе''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; въ значеніи чудачества, ''чудодѣянье''), '''''—творе{{акут}}ніе''''', дѣйств. по гл. ''Обоя же содѣвающи чудодѣйство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодѣйствіемъ орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодѣяніе источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудодѣ{{акут}}янье, чудодѣйство чудака только дивитъ народ. '''Чудодѣй''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дѣйка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудакъ, чудови{{акут}}нъ; {{!}}{{!}} проказникъ, затѣйникъ, шутникъ; {{!}}{{!}} дѣлающій странные, непонятные вещи, какъ бы чудом. '''''—дѣйственникъ, —ница, —дѣ{{акут}}латель, —дѣ{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рецъ, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающій чудеса вѣры. ''Изъ святыхъ чудотворцевъ у насъ особенно чтится Св. Николай. Какимъ вы чудотворцамъ молитесь, что у васъ у всѣхъ молодые мужья? Богъ — старый чудотворец. Знаютъ про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дѣйное, —дѣйственное''' явленье. '''—дѣ{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящій. '''''—но{{акут}}сецъ, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}дъ,''''' чудодѣй, чудакъ, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащій''' образъ'', источающій чудеса. '''''Чудоцвѣ{{акут}}тъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}къ''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}къ?)'' немножко, сколько нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонній{{Опечатка2| |,|в ТСД1 запятая есть}} собь другаго; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не изъ нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужаго не надо. Не наше дѣло, чужое. Въ чужой домъ низачѣмъ зашелъ, чужую вещь невзначай унесъ. Не чужіе люди, свои,'' своя семья, родичи. ''Въ чужое дѣло не суйся. Какой-то чужой человѣкъ пришелъ, незнакомый. Назвался чужимъ именемъ. Чужое горе (печаль) не болитъ. Чужую бѣду на бобахъ разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а къ своей и ума не приложу! Чужая болячка въ боку не сидитъ. Чужой сынокъ, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщикъ, наймитъ, охотникъ въ рекруты, за чужую семью. ''Чужой вѣтеръ, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коимъ идетъ встрѣчное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой языкъ, обычаи. По чужимъ дворамъ ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карманъ тороваты. Чужимъ умомъ (нака{{акут}}занымъ умомъ) въ люди не выйдешь. Чужимъ умомъ до порога жить. Онъ глядитъ чужими глазами, слушаетъ чужими ушами. Чужой сынъ — не дѣтище. Чужой разумъ — не разумъ. Чужая бѣда не учитъ. На чужую бѣду глядя, не казнятся. Чужія не{{акут}}мощи не исцѣлятъ. Чужимъ хлѣбомъ да чужимъ умомъ не долго проживешь. Чужая сторона прибавитъ ума. Сиротинка, поди на чужбинку! Отъ чужаго обѣда не стыдно голодному (неѣвши) встать. В чужомъ мѣстѣ, что въ лѣсу. Чужая сторона — дремучъ боръ. Чужая сторона — воръ (разбойникъ). Горе въ чужой землѣ безъязыкому. Чужой человѣкъ не на утѣху, на просмѣхъ. На чужой сторонѣ и сокола вороной назовутъ. За свое постою, а чужаго не возьму. Чужое добро страхомъ огорожено. Чужаго не тронь, да и своего плохо не клади. Чужаго не бери, своего не давай. Не надѣйся, дѣдъ{{Опечатка2| |,|в ТСД1 упущены обе запятые, и перед и после данного слова}} на чужой на обѣдъ! Чужой обѣдъ сладокъ, да не споръ. Чужой хлѣбъ ротъ деретъ. Чужой кусъ въ ротъ нейдетъ. Чужой хлѣбъ въ горлѣ пѣтухомъ поетъ. Чужой медъ горекъ. Чужіе хлѣбы пріѣдчивы. Чужія деньги свои поѣдаютъ'' &lt;small&gt;(о ро{{акут}}стахъ)&lt;/small&gt;. ''Чужія денежки ночью хлѣбъ ѣдятъ. Въ чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому отъ чужихъ, а намъ отъ своихъ. Доброму человѣку и чужая болѣзнь къ сердцу. Чужимъ, и большимъ, не нажиться. Чужимъ добромъ не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалѣть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой головѣ биться — свою на конъ ставить. Чужой бѣдой сытъ не будешь. Чужимъ богатъ не будешь. Не смѣйся чужой бѣдѣ, своя на грядѣ. На чужую работу(хлѣбъ) глядя, сытъ не будешь. Чужія деньги считать — не разбогатѣть. Свое горе — великъ желвакъ; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горевать. Чужая бѣда — смѣхъ; своя бѣда — грѣхъ. Чужимъ всякъ тороватъ. Съ чужаго похмелья голова не болитъ. Лучше въ чужу голову'' &lt;small&gt;(отвѣтъ)&lt;/small&gt;, ''чѣмъ въ свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Онъ и Богу-то норовитъ угодить на чужой счетъ. Лошади чужія, хомутъ не свой, погоняй, не стой! Чужихъ нѣтъ, а своихъ мало. Чужіе не идутъ, а свои не поддаются. Чужой таланъ скоро растетъ, а нашъ — ни лѣзетъ, ни ползетъ! Чужая изба засидчива. На чужой лавкѣ мягче сидится. Въ чужомъ домѣ побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой&quot; /&gt;


{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Чудо+&quot; /&gt;'''''чуди{{акут}}ла''''' &lt;small&gt;об.&lt;/small&gt; кто чуди{{акут}}т, чуде{{акут}}сит; проказник, чудак. '''''Чудови{{акут}}н''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''чудо{{акут}}вка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; и '''''чуда{{акут}}к, чуда{{акут}}чка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; человек странный, своеобычный, делающий всё не по-людски, а по-сво{{акут}}ему, вопреки общего мнения и о{{акут}}быка. ''Чудаки не глядят на то, что-де люди скажут, а делают, что чтут полезным. Чудак покойник: умер во вторник, в среду хоронить — а он в окошко глядит (а он поехал боронить)!'' {{!}}{{!}} ''Чудаки{{акут}}'' и ''чуда{{акут}}ки, &lt;small&gt;сиб.&lt;/small&gt;'' '''''чудь''''' &lt;small&gt;(т. е. странный и чужой) ж. собр. народ дикарь, живший, по преданию, в Сибири, и оставивший по себе одну лишь память ''в буграх'' (курганах, могилах); испугавшись Ермака и внезапу явившейся с ним белой березы, признака власти белого царя, ''чудь'' или ''чудаки'' вырыли подкопы, ушли туда со всем добром, подрубили стойки и погибли.&lt;/small&gt; ''Чудь'' &lt;small&gt;вообще&lt;/small&gt; ''чудское,'' финское племя, &lt;small&gt;особ.&lt;/small&gt; ''восточное (чужаки{{акут}})'', &lt;small&gt;и нередко говорится бранно&lt;/small&gt;. ''Чудь белоглазая! Чудь в землю ушла. Чудь живьем закопалась, чудь под землей пропала.'' '''''Чуда{{акут}}чить, чудакова{{акут}}ть, чуда{{акут}}чествовать''''' быть чудаком, чудить, странничать, идти против обыка, обычая людей. '''''Чуда{{акут}}чение,''''' действие по знчн. гл. '''''Чуда{{акут}}чьи''' странности. '''Чудакова{{акут}}тый''' барин. '''Чуда{{акут}}чный''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''чуда{{акут}}чливый. Чудачность''''' &lt;small&gt;ж. и&lt;/small&gt; '''''чудакова{{акут}}тость''''', странности чудака{{акут}}. '''''Чу{{акут}}дище, чудо{{акут}}вище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; ''чудови{{акут}}ще &lt;small&gt;зап.&lt;/small&gt;'' сказочное животное, страшилище небывалого вида, многоголовый змий &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; Урод, тело необычайного построения. ''Эко чудище, теленок о двух головах!'' {{!}}{{!}} &lt;sup&gt;*&lt;/sup&gt;Урод нравственный, человек и{{акут}}зверг, свирепый злодей. {{!}}{{!}} Большое, громадное животное, поражающее собою всякого. ''Морское чудовище,'' кит, морж &lt;small&gt;ипр.&lt;/small&gt; ''Слон сущее чудище. '''Чудовищное''' зверство человека. '''—ность''''' свойство, качество по прлгт. '''''Чудогрея,''' —грейка, &lt;small&gt;кстр.&lt;/small&gt;'' род женской кофты, телогрейка, душегрейка. '''''Чудоде{{акут}}ять, —де{{акут}}йствовать, —тво{{акут}}рить,''''' делать, творить чудеса{{акут}}, что-либо сверхъестественное, противное законам природы, как человек или наука их понимает. ''Спасе{{акут}} люди, чудодействуяй Владыко,'' &lt;small&gt;Ирмл&lt;/small&gt;. ''Поим Богу, чудодеящему мышцею высокою,'' &lt;small&gt;там же&lt;/small&gt;. ''Чудотворяй Моисейский жезл.'' '''''Чудотво{{акут}}рничать''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—дейничать,''''' хитрить, мудрить, переиначивать, чудить. ''Что у вас тут '''чудотво{{акут}}рится, чудодеется'''? '''Чудоде{{акут}}йствие, —действо, —дея{{акут}}ние''''' (&lt;small&gt;или&lt;/small&gt; в значении чудачества, ''чудодеянье''), '''''—творе{{акут}}ние''''', действ. по гл. ''Обоя же содевающи чудодейство едино,'' &lt;small&gt;Ирмлг&lt;/small&gt;. ''Чудодействием орошаеши концы,'' &lt;small&gt;Кндк&lt;/small&gt;. ''Чудодеяние источаеши,'' &lt;small&gt;Мин&lt;/small&gt;. {{!}}{{!}} ''Чудоде{{акут}}янье, чудодейство чудака только дивит народ. '''Чудодей''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; '''''—дейка''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; чудак, чудови{{акут}}н; {{!}}{{!}} проказник, затейник, шутник; {{!}}{{!}} делающий странные, непонятные вещи, как бы чудом. '''''—действенник, —ница, —де{{акут}}латель, —де{{акут}}тель, —ница, —тво{{акут}}рец, —рица,''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; совершающий чудеса веры. ''Из святых чудотворцев у нас особенно чтится Св. Николай. Каким вы чудотворцам молитесь, что у вас у всех молодые мужья? Бог — старый чудотворец. Знают про то и чудотворцы, что мы не богомольцы. '''—дейное, —действенное''' явленье. '''—де{{акут}}тельная''' молитва. '''Чудотво{{акут}}рная''' икона,'' творящая чудеса. '''''—зра{{акут}}чные''' виды'', дивно красивые; '''''—ность,''''' красота. '''''—но{{акут}}сный, —носи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;црк.&lt;/small&gt; чудеса приносящий. '''''—но{{акут}}сец, —сица,''''' чудотворец. '''''—ро{{акут}}д,''''' чудодей, чудак, '''''—то{{акут}}чный, —точи{{акут}}вый''''' &lt;small&gt;и&lt;/small&gt; '''''—точащий''' образ'', источающий чудеса. '''''Чудоцве{{акут}}т''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; растн. {{lang|la|Mirabilis}}, &lt;small&gt;првдн&lt;/small&gt;.&lt;section end=&quot;Чудо+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чудок+&quot; /&gt;'''Чудо{{акут}}к''' ''&lt;small&gt;нар. тмб.&lt;/small&gt; (чуто{{акут}}к?)'' немножко, сколько-нибудь, чуть-чуть. {{!}}{{!}} ''&lt;small&gt;Мск.&lt;/small&gt;'' чарка, косушка вина.&lt;section end=&quot;Чудок+&quot; /&gt;

&lt;section begin=&quot;Чужой+&quot; /&gt;'''Чужо{{акут}}й,''' не свой, сторонний, собь другого; {{!}}{{!}} незнаемый, незнакомый; {{!}}{{!}} не родня, не нашей семьи, не из нашего дома; {{!}}{{!}} не нашей земли{{акут}}, иноземный. ''Свое берегу, а чужого не надо. Не наше дело, чужое. В чужой дом низачем зашел, чужую вещь невзначай унес. Не чужие люди, свои,'' своя семья, родичи. ''В чужое дело не суйся. Какой-то чужой человек пришел, незнакомый. Назвался чужим именем. Чужое горе (печаль) не болит. Чужую беду на бобах разведу'' &lt;small&gt;(поворожу)&lt;/small&gt;, ''а к своей и ума не приложу! Чужая болячка в боку не сидит. Чужой сынок, &lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' наемщик, наймит, охотник в рекруты, за чужую семью. ''Чужой ветер, &lt;small&gt;волжс.&lt;/small&gt;'' на{{акут}}кось противный, коим идет встречное судно. ''Чужое горе впо{{акут}}лгоря горевать. Чужой язык, обычаи. По чужим дворам ходить,'' просить, собирать. ''На чужой карман тороваты. Чужим умом (нака{{акут}}заным умом) в люди не выйдешь. Чужим умом до порога жить. Он глядит чужими глазами, слушает чужими ушами. Чужой сын — не детище. Чужой разум — не разум. Чужая беда не учит. На чужую беду глядя, не казнятся. Чужие не{{акут}}мощи не исцелят. Чужим хлебом да чужим умом не долго проживешь. Чужая сторона прибавит ума. Сиротинка, поди на чужбинку! От чужого обеда не стыдно голодному (не евши) встать. В чужом месте, что в лесу. Чужая сторона — дремуч бор. Чужая сторона — вор (разбойник). Горе в чужой земле безъязыкому. Чужой человек не на утеху, на просмех. На чужой стороне и сокола вороной назовут. За свое постою, а чужого не возьму. Чужое добро страхом огорожено. Чужого не тронь, да и своего плохо не клади. Чужого не бери, своего не давай. Не надейся, дед, на чужой на обед! Чужой обед сладок, да не спор. Чужой хлеб рот дерет. Чужой кус в рот нейдет. Чужой хлеб в горле петухом поет. Чужой мед горек. Чужие хлебы приедчивы. Чужие деньги свои поедают'' &lt;small&gt;(о ростах)&lt;/small&gt;. ''Чужие денежки ночью хлеб едят. В чужую дуду не наиграешься (поиграй да покинь). Кому от чужих, а нам от своих. Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу. Чужим, и большим, не нажиться. Чужим добром не разживешься. Чужая пожива не разжива. Чужую бороду драть — своей не жалеть (свою подставлять). Чужое взять, свое потерять. По чужую голову идти — свою нести. О чужой голове биться — свою на кон ставить. Чужой бедой сыт не будешь. Чужим богат не будешь. Не смейся чужой беде, своя на гряде. На чужую работу(хлеб) глядя, сыт не будешь. Чужие деньги считать — не разбогатеть. Свое горе — велик желвак; чужая болячка — почесу{{акут}}шка. Чужое горе — полусилою горевать. Чужая беда — смех; своя беда — грех. Чужим всяк тороват. С чужого похмелья голова не болит. Лучше в чужу голову'' &lt;small&gt;(ответ)&lt;/small&gt;, ''чем в свою. Бить кого чужою рукою; отдуваться чужими боками. Он и Богу-то норовит угодить на чужой счет. Лошади чужие, хомут не свой, погоняй, не стой! Чужих нет, а своих мало. Чужие не идут, а свои не поддаются. Чужой талан скоро растет, а наш — ни лезет, ни ползет! Чужая изба засидчива. На чужой лавке мягче сидится. В чужом доме побывать — ''&lt;section end=&quot;Чужой+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>dbxs23kwrk8xj7qsvca66yvplikf3t0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Участник:Henry Merrivale</title>
    <ns>2</ns>
    <id>543120</id>
    <revision>
      <id>5727589</id>
      <parentid>5567275</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T13:00:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <origin>5727589</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12451" sha1="1ymfutika64kqroobh5uz0vobeqiww7" xml:space="preserve">Некролог

# ЕЭБЕ:Персоналии (только отделы V, VI, VI) не связанные с ВД. a) есть ссылка на JE, б) нет ссылки на JE, в) все вместе. (Без разделения по буквам)
# РБС  РБС (-WP); РБС (-WD); Кто такие
# ЭСБЕ
# МЭСБЕ
# ОИСРП
# Разное


* [[/РБС/Источники|РБС/Источники]]
* [[/ОИСРП|ОИСРП]]
* [[Участник:Henry Merrivale/LitEnc|LitEnc]]
* [[Участник:Henry Merrivale/ЕЭБЕ|ЕЭБЕ]]
* [[Участник:Henry Merrivale/РБС (-WP)|РБС (-WP)]]; [[Участник:Henry Merrivale/РБС (-WD)|РБС (-WD)]]; [[Участник:Henry Merrivale/РБС/По роду деятельности|Кто такие]]; [[Участник:Henry Merrivale/РБС (Врачи)|РБС (Врачи)]]
* [[Участник:Henry Merrivale/non-RU-wiki|non-RU-wiki]]
* [[Участник:Henry Merrivale/МСР|МЭСБЕ]]
* [[Участник:Henry Merrivale/VS|VS]], [[Участник:Henry Merrivale/VS2|VS2]], [[Участник:Henry Merrivale/VS3|VS3]], [[Участник:Henry Merrivale/VS4|VS4]]
* [[Участник:Henry Merrivale/НЭС|НЭС]], [[Участник:Henry Merrivale/НЭС (Персоналии)|НЭС (Персоналии)]]
* [[Участник:Henry Merrivale/Ручная ссылка|Ручная ссылка]]
* [[Участник:Henry Merrivale/ЭСБЕ (Персоналии)|ЭСБЕ (Персоналии)]];  [[Участник:Henry Merrivale/ЭСБЕ:П|ЭСБЕ:П]]
* [[Участник:Henry Merrivale/ЭСБЕ|ЭСБЕ]]
* [[Участник:Henry Merrivale/AWB|AWBdump]]
* [[Участник:Henry Merrivale/БСЭ1|БСЭ1]]
* [[Участник:Henry Merrivale/Discordances|Discordances]]
* [[Участник:Henry Merrivale/Заметки|Заметки на всякий случай]]
* Категория:Викитека:Статьи с ручной викификацией дат в карточке

== Словарные статьи неизвестных авторов (ЭСБЕ)==
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЭСБЕ статьи неизвестных авторов
!
!
!
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Словарные статьи неизвестных авторов
category    = ЭСБЕ
count       = 35
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Словарные статьи неизвестных авторов
category    = ЭСБЕ
offset      = 35
count       = 35
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Словарные статьи неизвестных авторов
category    = ЭСБЕ
offset      = 70
count       = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== Словарные статьи неизвестных авторов ==
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
! ЕЭБЕ 
! НЭС
! РБС
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Словарные статьи неизвестных авторов
category    = ЕЭБЕ
count       = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Словарные статьи неизвестных авторов
category    = НЭС
count       = 200
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
&lt;!--category = Викитека:Статьи с ручной викификацией дат в карточке--&gt;
&lt;!--notcategory = Викитека:Статьи, содержащие VIAF код--&gt;
category    = Словарные статьи, авторов которых необходимо уточнить
category    = РБС
count       = 200
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== ЕЭБЕ:А ==
&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ
! +Википедия -JE
! -Википедия +JE +Викиданные
! -Википедия -JE +Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
category    = ЕЭБЕ:Г  
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
category    = ЕЭБЕ:Г  
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
category    = ЕЭБЕ:Г  
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
category    = ЕЭБЕ:Г  
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
category    = ЕЭБЕ:Г  
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ:VII ==
&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ
! all
! -Википедия +JE +Викиданные
! -Википедия -JE +Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 400
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;

== Ядро ЕЭБЕ ==
&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ
! from ЭСБЕ
! from ЕЭБЕ
! Отдел VIII
! Отдел VII
! Отдел VI
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Ссылка из Викиданных:ЕЭБЕ
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
&lt;!--notcategory = Викитека:Ручная ссылка:Википедия--&gt;
category    = ЭСБЕ:Персоналии
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Ссылка из Викиданных:ЭСБЕ
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
&lt;!--notcategory = Викитека:Ручная ссылка:Википедия--&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Викиданные
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Викиданные
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)‎
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
count       = 200
offset      = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Викиданные
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность 
&lt;!--category    = ЕЭБЕ:Ф--&gt;
count       = 200
offset      = 2300
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;\small&gt;</text>
      <sha1>1ymfutika64kqroobh5uz0vobeqiww7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Александр Львович Погодин</title>
    <ns>102</ns>
    <id>554661</id>
    <revision>
      <id>5727762</id>
      <parentid>5711190</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T09:28:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Семён Семёныч</username>
        <id>26505</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* Статьи */ ++</comment>
      <origin>5727762</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2195" sha1="82qcb7jhnbh7d9vii5qz7x45ds5hic4" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ      = Погодин
| ИМЕНА        = Александр Львович
| ВАРИАНТЫИМЁН = 
| ОПИСАНИЕ     = историк и филолог-славист
| ДРУГОЕ       = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = Погодин
}}
== Монографии ==
* [[Адам Мицкевич (Погодин)|Адам Мицкевич. Его жизнь и творчество]]
* [[Из истории славянских передвижений]]. — Санкт-Петербург: Спб. археол. ин-т, 1901. — 167 с. (М., 2011).
== Статьи ==
* [[Белорусские поэты (Погодин)/ДО|Белорусские поэты]]
* [[Политические стремления славянских народов во время войны (Погодин)|Политические стремления славянских народов во время войны]] // Проблемы Великой России. 1916. № 4.
* [[По поводу процесса Крамаржа (Погодин)|По поводу процесса Крамаржа]] // Проблемы Великой России. 1916. № 11.
* [[Украинский вопрос как проблема внешней политики России (Погодин)|Украинский вопрос как проблема внешней политики России]] // Проблемы Великой России. 1916. № 13.
* [[Проекты раздела Австрии (Погодин)|Проекты раздела Австрии]] // Проблемы Великой России. 1916. № 16.

== Словарные статьи ==
{{#categorytree:Словарные статьи Александра Львовича Погодина|mode=pages|depth=0}}

{{АП|ГОД=1947}}

[[Категория:Авторы Энциклопедического словаря Гранат]]
[[Категория:Авторы Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона]]
[[Категория:Авторы Нового энциклопедического словаря]]</text>
      <sha1>82qcb7jhnbh7d9vii5qz7x45ds5hic4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Владимир Яковлевич Курбатов</title>
    <ns>102</ns>
    <id>562076</id>
    <revision>
      <id>5727759</id>
      <parentid>5725382</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T09:21:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Семён Семёныч</username>
        <id>26505</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* Книги */</comment>
      <origin>5727759</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="19426" sha1="fk1olfpsn59cngggprfnw5tj8w2pzba" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ      = Курбатов
| ИМЕНА        = Владимир Яковлевич
| ВАРИАНТЫИМЁН = 
| ОПИСАНИЕ     = историк искусства, историк архитектуры, историк Петербурга, химик, инженер-технолог, коллекционер
| ДРУГОЕ       = 
| ИЗОБРАЖЕНИЕ= Владимир Яковлевич Курбатов, 1950-е.jpeg
}}
== Библиография ==

=== Статьи ===
* [[Перспективисты и декораторы (Курбатов)|Перспективисты и декораторы]] // Старые годы, 1911.
* [[О возрождении садовой архитектуры (Курбатов)|О возрождении садовой архитектуры]] // Архитектурно-художественный еженедельник, 1914.

=== Книги ===
* О скрытой теплоте испарения ртути / [Соч.] Вл.Я. Курбатова. - Санкт-Петербург : тип. В. Демакова, [1902]. - 7 с. : черт.; 22. - (Из Химической лаборатории Санкт-Петербургского университета; 322). 
* Исследование теплоемкости и скрытых теплот испарения анилина / [Соч.] В. Курбатова. - Санкт-Петербург : тип. В. Демакова, [1902]. - 22 с. : табл.; 24. - (Из Химической лаборатории Санкт-Петербургского университета; 324).
* О зависимости между скрытой теплотой испарения и плотностью паров / [Соч.] В.Я. Курбатова. - Санкт-Петербург : тип. В. Демакова, [1902]. - 38 с. : табл.; 22. - (Из Химической лаборатории Санкт-Петербургского университета; 316). 
* О законе Трутона и других константах, наблюдаемых при температурах кипения / [Соч.] В.Я. Курбатова. - Санкт-Петербург : тип. В. Демакова, [1903]. - 20 с. : табл.; 24. - (Из Химической лаборатории Санкт-Петербургского университета; 334). 
* Императорский Эрмитаж. Французская школа = Musee de l'Ermitage. Ecole française : в пользу Общины св. Евгении / [В. Курбатов]. - Санкт-Петербург : Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1903. - 7, [8] с., [12] отд. ил. ил. : ил.; 25 см.
* К вопросу об эфире [и др. статьи] / [Соч.] В.Я. Курбатова; Из Хим. лаб. С.-Петерб. ун-та. - [Санкт-Петербург, 1908]. - 1468-1501 с.; 23. 
* О молекулах, образованных соединением тождественных групп : Явление ассоциации / [Соч.] В.Я. Курбатова. - Санкт-Петербург : типо-лит. М.П. Фроловой, 1908. - [2], 197, III с. : табл.; 23.  
* Обзор художественных изданий общины св. Евгении / В. К. - С.-Петербург : [б. и.], 1909. - 18 с., [9] л. цв. ил. : ил., портр.; 25 см.; — {{РГБ|01007940037|1|скан в РГБ}}
* Павловск : Худож.-ист. очерк и путеводитель / В. Курбатов; Книжн. украшения А.П. Остроумовой-Лебедевой. - Санкт-Петербург : Община св. Евгении Красного креста, [1909]. - 50 с. : ил.; 25. 
** Павловск : Худож.-ист. очерк и путеводитель / В. Курбатов; Кн. украшения А.П. Остроумовой-Лебедевой. - 2-е изд. - [Санкт-Петербург] : Община св. Евгении Красного креста, [1912]. - VIII, 244 с., 6 л. ил., пл. : ил.; 15. 
* Перспективисты и декораторы / В.Я. Курбатов. - Санкт-Петербург : тип. Сириус, 1911. - 11 с., 8 л. ил. : ил.; 28.
* Петербург : художественно-исторический очерк и обзор художественного богатства столицы : с 315 иллюстрациями / составил В. Курбатов ; книжные украшения А. П. Остроумовой-Лебедевой. - [Санкт-Петербург] : Община св. Евгении, 1913. - VIII, 658, [6] с., [2] л. ил. : ил., портр.; 16 см.
** Петербург : Худож.-ист. очерк и обзор худож. богатства столицы / В. Курбатов; [Сост., текстол. обраб., науч. ред., коммент., послесл., с. 365-383, А. П. Крюковских]. - СПб. : Лениздат, 1993. - 383,[1] с. : ил.; 17 см.; ISBN 5-289-01619-8 (В пер.) : Б. ц.
* Садовая архитектура и сады Италии / [Соч.] В. Курбатова. - [Петербург] : тип. С. Л. Кинда, [19--]. - 28 с. : ил.; 24 см.
* Об изменении теплоемкости органических жидкостей с температурой / [соч.] В. Я. Курбатова. - Санкт-Петербург : тип. В. Демакова, [19--?]. - 7 с.; 24 см. - (Из химической лаборатории С.-Петербургскаго университета; 329).   
* [[О красоте Петрограда (Курбатов)|О красоте Петрограда]]: лекции В.Я. Курбатова в Александр. зале Гор. думы 9, 14, 18 и 23 апр. 1915 г. - Петроград : тип. &quot;Я. Трей&quot;, 1915. - 16 с. : ил.; 24. 
* Об изготовлении ковкого чугуна / [Соч.] В. Курбатова; Из Отд-ния по испытанию материалов Бюро по с.-х. механике. - Петроград : тип. П.П. Сойкина, 1915. - 104 с., 6 л. ил. : ил.; 23. 
* О цементации стали : Теорет. и опыт. данные В.Я. Курбатова. - Петроград : тип. П.П. Сойкина, 1915. - [2], 68 с., 6 л. ил. : ил.; 24. - (Труды Бюро по сельскохозяйственной механике при Ученом комитете Главного управления землеустройства и земледелия).
* Отчет Отделения изучения материалов за 1913 и 1914 года / Сост. В.Я. Курбатов. - Петроград : типо-лит. М.П. Фроловой, [1915]. - 18 с., 2 л. ил. : ил.; 24.
* Исследование кос и косных сталей : Из Отд-ния испытания материалов Бюро по с.-х. механике / [Соч.] В.Я. Курбатова. - Петроград : тип. П.П. Сойкина, 1916. - 18 с., 9 л. ил.; 25. 
* К вопросу о цементации / [Соч.] В. Курбатова; Из Отд-ния испытания материалов Бюро по с.-х. механике. - Петроград : тип. П.П. Сойкина, 1916. - 9 с., 2 л. ил.; 23.
* Исследование материала в плугах типа Сакка / [Соч.] В.Я. Курбатова; (Из Отд-ния изуч. материалов Бюро по с.-х. механике). - Петроград : тип. П.П. Сойкина, 1916. - 36 с., 22 л. ил.; 23. 
* Возможные способы карбурирования спирта : (Докл. Отд. 7 окт. 1916 г.) / В.Я. Курбатов, преп. Технол. ин-та имп. Николая I и Жен. политехн. ин-та; Ком. воен.-техн. помощи объедин. науч. и техн. орг. Спирт. отд. - Петроград : тип. &quot;Двигатель&quot;, 1916. - 8 с.; 25. 
* Сады и парки : [История и теория садового искусства] / В.Я. Курбатов. - Петроград : Т-во М.О. Вольф, 1916. - [8], IV, 752, XXXII, IV с., 546 ил., 32 л. ил.; 30.
* [О теплоемкости жидкостей] / В.Я. Курбатов. - Петроград : тип. &quot;Двигатель&quot;, 1916-1917. - VIII, 383 с. : ил.; 24. - (Известия Петроградского технологического института; Т. 24). 
* Необходимо ли самостоятельное ведомство изящных искусств? : Докл. В.Я. Курбатова, прочит. по поруч. Совета Ин-та истории искусств на Совещ. деятелей искусства 7 марта 1917 г. - Петроград : тип. &quot;Двигатель&quot;, 1917. - 25 с.; 21.
* Необходимо ли самостоятельное ведомство изящныхъ искусствъ? : Доклад В. Я. Курбатова, прочит. по поручению Совета Института истории искусств на Совещании деятелей искусства 7 марта 1917 года [На правах рукописи]. - Петроград : Б. и., 1917. - 25 с.; 21 см.
* Самосварка и различные способы спаивания металлов : (практические и теоретические указания) / В. Я. Курбатов. - Петроград : Науч.-техн. отд. В.С.Н.Х. Науч. хим.-техн. изд-во, 1918. - 204 с. : ил.; 25 см. 
* Введение в химию. - П. : Научн. хим. техн. изд-во ВСНХ, 1919. - XXVI, 730 с., 1 табл., 8°. 
* Эстетические и художественно-исторические экскурсии / В. Я. Курбатов. - Петербург : Б. и., 1921. - 55 с.; 27 см. 
* Высокие температуры и их значение для техники / В. Курбатов РСФСР. Научно-техн. отд. ВСНХ. - Москва : Гос. техн. изд-во, 1921. - 39 с.; 18 см.
* Начала химии / В. Я. Курбатов. - Петроград : Науч. хим.-техн. изд-во Науч.-техн.-отд. В.С.Н.Х., 1923. - 368 с., 7 л. схем. : табл.; 27 см. - (Библиотека рабочего). 
* Что такое химическая война и химическая оборона / В. Я. Курбатов. - Ленинград : Науч. хим.-техн. изд-во. Науч.-техн. отд. В.С.Н.Х., 1924. - 18 с.; 23 см. 
* Физическая химия : Конспект лекций, чит. в 1924-25 г. в Хозяйственной акад. Р.-К.К.А. / В. Я. Курбатов. - Ленинград : Б. и., [1925] (типо-лит. Хозяйственной акад. Р.-К.К.А.). - [4], 175 с. : черт.; 33 см.  
* Химия коллоидов и студней : (Применение ее в технике и биологии) / В. Я. Курбатов. - Ленинград : Науч. хим.-техн. изд-во. Науч.-техн. отд. В.С.Н.Х., 1925. - 232 с. : табл., черт.; 26 см.
* Закон Д. И. Менделеева / В. Курбатов. - Ленинград : Науч.-техн. отд. В.С.Н.Х. Науч. хим.-техн. изд-во, 1925. - 452, [1] с., 1 л. фронт.(портр.), 7 л. табл., черт. : черт.; 24 см. - (Монографии по физической химии). 
* Прогулки по окрестностям Ленинграда / В. Я. Курбатов. - Ленинград : Ленингр. губ. сов. проф. союзов, 1925. - 19 см.
# [1]: Петергоф. - Ленинград : Ленингр. губ. сов. проф. союзов, 1925. - 86 с. : ил. 
# [2]: Детское село. - Ленинград : Ленингр. губ. сов. проф. союзов, 1925. - 107 с. : ил.
# [3]: Павловский Дворец и парк.
# [4]: Гатчина. - Ленинград : Ленингр. губ. сов. проф. союзов, 1925. - 80 с. : ил. 
# [5]: Стрельна и Ораниенбаум. - Ленинград : Ленингр. губ. сов. проф. союзов, 1925. - 50 с. : ил.
* Краткое руководство для практических занятий по физической химии : (Для слушателей Военно-хозяйственной академии) [На правах рукописи] / В. Я. Курбатов. - Ленинград : Б. и., 1925. - 79 с. : ил.; 34 см. 
* Введение к изучению и к практическим занятиям по физической химии / В. Я. Курбатов Касса взаимопомощи студентов Технол. ин-та им. Ленингр. совета. - Ленинград : Кубуч, 1926. - [2], 237 с. : черт.; 30 см.
* Успехи коллоидной химии / Проф. В. Я. Курбатов. - [Москва] : [Работник просвещения], [1928] (Л. : тип. &quot;Коминтерн&quot; Центр. изд-ва народов СССР). - 24 с.; 23х17 см. - (Наука и техника СССР). 
* Физико-химические теории и их приложение в технике / В. Курбатов. - Ленинград : Научное химико-технич. изд-во научно-техн. управление ВСНХ, 1927-1929. - 2 т.; 26 см. - (Монографии по физической химии).
* Музей города (Ленинград). Отдел &quot;Музей старого Петербурга&quot;... Музей города : Музей Старого Петербурга / В. Курбатов. - Ленинград : Музей города, 1928 (тип. 1-й Ленингр. артели печатников). - 21 с. : ил., план.; 22x17 см.
* Музей города (Ленинград). Отдел архитектуры города. Секция садово-паркового дела. Музей города : Отдел архитектуры города : Секция садово-паркового дела / В. Курбатов. - Ленинград : Музей города, 1928 (тип. 1-й Ленингр. артели печатников). - 15 с. : ил., план.; 22x17 см. 
* Наука - основа химической промышленности / Проф. В. Я. Курбатов. - Ленинград : Науч. химико-техн. изд-во, Науч.-технич. упр-ние В.С.Н.Х., 1929 (тип. &quot;Химтехиздата&quot;). - 69 с.; 23х15 см. - (Материалы по химизации народного хозяйства СССР; Вып. III). 
* Синоптические таблицы истории искусства в связи с историей техники  / В. Я. Курбатов. - [Б. м.] : [б. и.], [192-]
* Химическая стойкость материалов и борьба с разъеданием их / В. Я. Курбатов. - Ленинград : Науч. хим.-техн. изд-во : Всехимпроп ВСНХ СССР, 1930 (тип. Гидр. упр.). - 175 с. : граф.; 26х18 см. - (Защита металлов от коррозии; Вып. 1). 
* Развитие коллоидной химии и пути совершенствования лакокрасочной промышленности / Проф. В. Я. Курбатов ; Всес. съезд лакокрас. пром-сти СССР. - [Ленинград] : [Ленхимсектор], [1932] (тип. им. Володарского). - 20 с.; 21х14 см.
* Программа по физической химии для студентов ЛХТИ : 92 час. лекций, 46 час. групповых занятий / Сост. проф. В. Я. Курбатов. - [Ленинград] : лит. при Кассе взаимопомощи ЛХТИ, [1934]. - 19 с.; 25х18 см. 
* Закон Д. И. Менделеева и основы классификации в химии [Текст] / В. Я. Курбатов ; Акад. наук СССР. Юбилейный Менделевский съезд в ознаменование 100-летней годовщины рождения Д. И. Менделеева. Ленинград 10-13 сент. 1934 г. - [Ленинград] : Госхимтехиздат, Ленингр. отд., 1934. - Обл., 60 с.; 26 см. 
* Известняки в металлургической промышленности США. / Н. Я. Курбатов, В. Г. Орловский. - Москва ; Ленинград : Онти. Глав. ред. геол.-развед. и геодезич. лит-ры, 1936 [на обл.: 1937] (К. : тип. Гос. науч.-техн. изд-ва Украины). - Обл., 106, [2] с., 3 вкл. л. черт. : ил.; 26х17 см. - (Серия книг по нерудному сырью черной металлургии / ГГУ и ГУМП НКТП СССР. Всесоюзный научно-исследовательский институт минерального сырья и трест &quot;Нерудсталь&quot; Вып. 2). 
* Менделеев : [Для старш. возраста] / Проф. В. Курбатов. - Москва ; Ленинград : изд-во и 2-я ф-ка дет. книги Детгиза, 1950 (Ленинград). - 96 с., 1 л. табл. : ил., табл.; 20 см. - (В помощь школьнику).
** Менделеев : [Для сред. и старш. возраста] / Проф. В. Курбатов. - Ленинград : Детгиз, [Ленингр. отд-ние], 1954. - 103 с., 1 л. табл. : ил., табл.; 20 см. - (Школьная библиотека).  
* Всеобщая история ландшафтного искусства : сады и парки мира / В. Я. Курбатов. - Москва : Эксмо, 2007. - 734, [1] с., [16] л. цв. ил. : ил.; 25 см.; ISBN 978-5-699-19502-2 (В пер.)

=== Энциклопедические статьи ===
{{#categorytree:Словарные статьи Владимира Яковлевича Курбатова|mode=pages|depth=0}}
{{PD-author-RusEmpire}}
{{АП|ГОД=1957|ВОВ=Работник}}

[[Категория:Авторы Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона]]
[[Категория:Авторы Нового энциклопедического словаря]]
[[Категория:Авторы первого издания БСЭ]]</text>
      <sha1>fk1olfpsn59cngggprfnw5tj8w2pzba</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Участник:Henry Merrivale/ЕЭБЕ</title>
    <ns>2</ns>
    <id>567742</id>
    <revision>
      <id>5727587</id>
      <parentid>5726081</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T13:00:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Henry Merrivale переименовал страницу [[Участник:Henry Merrivale/РБС]] в [[Участник:Henry Merrivale/ЕЭБЕ]]</comment>
      <origin>5726081</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8213" sha1="n30ec7zc2m7xtndnknboovj5hguslzl" xml:space="preserve">== ЕЭБЕ (Отдел VIII; -WP) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 75
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 150
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VIII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 50
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 50
offset      = 50
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 35
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 35
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VI) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 150
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 150
offset      = 150
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 150
offset      = 300
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 450
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;</text>
      <sha1>n30ec7zc2m7xtndnknboovj5hguslzl</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727699</id>
      <parentid>5727587</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T02:48:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <comment>/* ЕЭБЕ (Отдел VI) */</comment>
      <origin>5727699</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8738" sha1="mg3t79fcr46ciiq691tfgw0xdmvvlx8" xml:space="preserve">== ЕЭБЕ (Отдел VIII; -WP) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 75
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 150
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VIII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 50
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 50
offset      = 50
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 35
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 35
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VI) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;</text>
      <sha1>mg3t79fcr46ciiq691tfgw0xdmvvlx8</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727700</id>
      <parentid>5727699</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T02:49:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <comment>/* ЕЭБЕ (Отдел VI) */</comment>
      <origin>5727700</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8738" sha1="ml1r43gomj9d67c44vvowxrez7zgal2" xml:space="preserve">== ЕЭБЕ (Отдел VIII; -WP) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 75
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 150
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VIII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 50
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 50
offset      = 50
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 35
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 35
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VI) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 120
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 120
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;</text>
      <sha1>ml1r43gomj9d67c44vvowxrez7zgal2</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727701</id>
      <parentid>5727700</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T02:53:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <comment>/* ЕЭБЕ (Отдел VI) */</comment>
      <origin>5727701</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8834" sha1="kkrs1iksj1mj779s4k69lvwuso8vrp2" xml:space="preserve">== ЕЭБЕ (Отдел VIII; -WP) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 75
offset      = 75
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 150
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VIII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 50
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 50
offset      = 50
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VIII (евреи в России)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VII) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 35
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
count       = 200
offset      = 35
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = ЕЭБЕ:Отдел VII (ново-еврейская литература)
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;

== ЕЭБЕ (Отдел VI) ==
&lt;small&gt;&lt;small&gt;
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия -JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
! -Википедия +JE -Викиданные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 100
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 100
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 120
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = ЕЭБЕ:Персоналии
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
category    = Статьи с внешними ссылками:Jewish Encyclopedia
category    = ЕЭБЕ:Отдел VI (культура европейского периода)
notcategory = ЕЭБЕ:Персоналии:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 120
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;&lt;/small&gt;</text>
      <sha1>kkrs1iksj1mj779s4k69lvwuso8vrp2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Участник:Henry Merrivale/РБС (-WP)</title>
    <ns>2</ns>
    <id>920712</id>
    <revision>
      <id>5727590</id>
      <parentid>5495850</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T13:03:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <comment>/* РБС: All */</comment>
      <origin>5727590</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11135" sha1="iggweo7imcvdykza1d91obajgidxnqv" xml:space="preserve">=Несуществующие статьи из РБС: Википедия=
&lt;small&gt;
== РБС: АД ==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! А
! Б (1-200)
! Б (200-)
! Г
! Д
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
notcategory = Александр I Павлович
notcategory = Александр II
category    = РБС:А
notcategory = РБС:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Б
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Б
count       = 200
offset      = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Г
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Д
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС: ЖЛ ==
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Ж
! З
! И
! К
! Л
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Ж
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:З
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
notcategory = РБС:Неоднозначность
category    = РБС:И
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:К
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Л
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС: ЛП ==
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Л (200-)
! Н
! О
! П (0-200)
! П (200-400)
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Л
count       = 200
offset      = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Н
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:О
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:П
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:П
count       = 200
offset      = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС: ПС ==
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! П (400-600)
! Р
! Р
! С
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:П
count       = 200
offset      = 400
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Р
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Р
count       = 200
offset      = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:С
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС: СЦ ==
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! С
! Т
! Ф
! Х
! Ц
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:С
count       = 200
offset      = 200
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Т
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Ф
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Х
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Ц
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС: ЧЯ ==
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Ч
! Ш
! Щ
! Э
! Ю
! Я
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Ч
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Ш
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Щ
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Э
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Ю
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Перенаправления
category    = РБС:Я
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС: All ==
{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! 2800+
! РБС:Неоднозначность
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Неоднозначность
notcategory = РБС:Перенаправления
notcategory = Александр I Павлович
notcategory = Александр II
category    = РБС
count       = 200
offset      = 2800
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Неоднозначность
category    = РБС
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}
&lt;/small&gt;</text>
      <sha1>iggweo7imcvdykza1d91obajgidxnqv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Участник:Henry Merrivale/РБС/По роду деятельности</title>
    <ns>2</ns>
    <id>921837</id>
    <revision>
      <id>5727572</id>
      <parentid>5138848</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T11:59:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <comment>/* РБС:Врачи */</comment>
      <origin>5727572</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9440" sha1="m675vake615ciei1o9juc1l3swc1kpn" xml:space="preserve">&lt;small&gt;
== РБС:Врачи ==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Доктора медицины (WD, -WP)
! Доктора медицины (-WD)
! Врачи (WD, -WP)
! Врачи (-WD)
! Князья (-WD)
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Доктора медицины
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Доктора медицины
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Доктора медицины
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Врачи
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Доктора медицины
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Врачи
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = РБС:Неоднозначность
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Князья
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС:Генералитет ==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Генерал-поручики
! Генерал-лейтенанты флота
! Генерал-лейтенанты
! Генерал-майоры
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Генерал-поручики
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Генерал-лейтенанты флота
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Генерал-лейтенанты
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Генерал-майоры
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС:Офицеры ==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Офицеры
! Офицеры флота
! Морские военачальники
! Генерал-майоры
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Офицеры
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Офицеры флота
notcategory = РБС:ДО
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Морские военачальники
notcategory = РБС:ДО
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Капитаны 1-го ранга
notcategory = РБС:ДО
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС:Святые ==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Святые
! Блаженные
! Мученики‎
! Преподобные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Святые
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Блаженные
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Мученики‎
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = РБС:Преподобные
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС:Чиновники==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Сенаторы
! Действительные тайные советники
! Тайные советники
! Действительные статские советники
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Сенаторы
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Действительные тайные советники
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Сенаторы
category    = РБС:Тайные советники
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Действительные статские советники
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС:Искусство #1==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Художники
! Архитекторы
! Скульпторы
! Музыканты
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Художники
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Архитекторы
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Скульпторы
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Поэты
notcategory = РБС:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

&lt;/small&gt;</text>
      <sha1>m675vake615ciei1o9juc1l3swc1kpn</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727575</id>
      <parentid>5727572</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T12:07:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <comment>/* РБС:Врачи */</comment>
      <origin>5727575</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9494" sha1="829qhcgimoocbabrfiyezwc4prvyhu2" xml:space="preserve">&lt;small&gt;
== РБС:Врачи ==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Доктора медицины (WD, -WP)
! Доктора медицины (-WD)
! Врачи (WD, -WP)
! Врачи (-WD)
! Князья (-WD)
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Доктора медицины
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Доктора медицины
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Доктора медицины
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Врачи
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Доктора медицины
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Врачи
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = РБС:Неоднозначность
category    = Викиданные:Страницы с элементами без указания элемента темы
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Князья
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС:Генералитет ==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Генерал-поручики
! Генерал-лейтенанты флота
! Генерал-лейтенанты
! Генерал-майоры
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Генерал-поручики
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Генерал-лейтенанты флота
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Генерал-лейтенанты
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Генерал-майоры
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС:Офицеры ==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Офицеры
! Офицеры флота
! Морские военачальники
! Генерал-майоры
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Офицеры
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Офицеры флота
notcategory = РБС:ДО
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Морские военачальники
notcategory = РБС:ДО
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Капитаны 1-го ранга
notcategory = РБС:ДО
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС:Святые ==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Святые
! Блаженные
! Мученики‎
! Преподобные
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Святые
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Блаженные
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Мученики‎
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = Викиданные:Страницы с указанным элементом темы
category    = РБС:Преподобные
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС:Чиновники==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Сенаторы
! Действительные тайные советники
! Тайные советники
! Действительные статские советники
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Сенаторы
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Действительные тайные советники
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:Сенаторы
category    = РБС:Тайные советники
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Действительные статские советники
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

== РБС:Искусство #1==

{| class=&quot;wikitable&quot; style=&quot;margin:0 auto 0 auto;&quot;
|+
! Художники
! Архитекторы
! Скульпторы
! Музыканты
|-
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Художники
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Архитекторы
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
category    = РБС:Скульпторы
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
| style=&quot;vertical-align:top;&quot; |
&lt;DynamicPageList&gt;
notcategory = Ссылка из Викиданных:Википедия
notcategory = РБС:ДО
category    = РБС:Поэты
notcategory = РБС:Неоднозначность
count       = 200
offset      = 
namespace   = 
mode        = ordered
ordermethod = sortkey
&lt;/DynamicPageList&gt;
|}

&lt;/small&gt;</text>
      <sha1>829qhcgimoocbabrfiyezwc4prvyhu2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты! (Саят-Нова; Брюсов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>990840</id>
    <revision>
      <id>5727659</id>
      <parentid>4686168</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T17:19:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Yousiphh</username>
        <id>83565</id>
      </contributor>
      <origin>5727659</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3815" sha1="4kdh8lc5ykzulgilb3cc6aqg8qm03i9" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=
|АВТОР=[[Саят-Нова]]
|НАЗВАНИЕ=Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!
|ЯЗЫКОРИГИНАЛА=hy
|НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА=[[s:hy:Յիս մէ ղարիբ բըլբուլի պէս|Յիս մէ ղարիբ բըլբուլի պէս]]
|ПЕРЕВОДЧИК=[[Валерий Брюсов]]
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗСБОРНИКА=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
|ИСТОЧНИК=[https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004215070/ Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней в переводе русских поэтов / под ред., с вступ. очерком и примеч. Валерия Брюсова. — Москва: Издание Московского Армянского Комитета, 1916. — С. 250.]
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|НАВИГАЦИЯ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem|Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!|&lt;poem&gt;

Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!
Пройдешь, как по ковру царей&lt;ref&gt;Ковер Царей, «пиандаз» — драгаценная материя, которую растилают под ноги почетным гостям.&lt;/ref&gt;, лицо мне попирая, ты!
Твои ланиты — роз алей, как образ дивный рая — ты!
&lt;br&gt;Как шаха, я тебя молю; молчишь, не отвечая, ты!


О милая! вошла ты в сад и взорами цветы палишь:
Твои глаза огонь струят, ты силой красоты палишь,
А я своим мученьям рад: сгораю я, а ты палишь...
Никто так стройно не ступал, как ходишь, всех сжигая, ты!


Причти меня к своим рабам! что я твой раб, не скрою я!
Поставь меня к своим вратам: страдать в темнице стою я!
Я жив иль мертв, не знаю сам, но болен лишь тобою я!
Как море, как Араз&lt;ref&gt;Араз — Аракс, река&lt;/ref&gt;, мечусь: причина — дорогая, ты!


Ты, с пятнышком&lt;ref&gt;Пятнышко на лице — считалось  признаком красоты; о нем упоминается во многих армянских народных песнях&lt;/ref&gt; лица, мила; кто видел, тот пленен тобой»
Хотя ты мной пренебрегла, но суд произнесен тобой.
Ты отвернулась, отошла, не выслушан мой стон тобой,
Хотя жизнь можешь даровать, как царь повелевая, ты.


Саят-Нова сказал в слезах: «Я слез не лью, пока могу,
Но буду выносить я страх и скорбь свою, пока могу.
Хочу быть славным на пирах, тебя пою, пока могу...
Когда б со мной, саз&lt;ref&gt;Саз — народный музыкальный инструмент&lt;/ref&gt; золотой, вошла на пир, сверкая, ты!
&lt;/poem&gt;|}}

==Примечания==
{{примечания}}

[[Категория:Саят-Нова]]
[[Категория:Армянская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Переводы, выполненные Валерием Яковлевичем Брюсовым‎]]</text>
      <sha1>4kdh8lc5ykzulgilb3cc6aqg8qm03i9</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727660</id>
      <parentid>5727659</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T17:20:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Yousiphh</username>
        <id>83565</id>
      </contributor>
      <origin>5727660</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3862" sha1="mwlmhlwrfmqwde9luubzp6kfo8dkhme" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=
|АВТОР=[[Саят-Нова]]
|НАЗВАНИЕ=Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!
|ЯЗЫКОРИГИНАЛА=hy
|НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА=[[s:hy:Յիս մէ ղարիբ բըլբուլի պէս|Յիս մէ ղարիբ բըլբուլի պէս]]
|ПЕРЕВОДЧИК=[[Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗСБОРНИКА=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
|ИСТОЧНИК=[https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004215070/ Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней в переводе русских поэтов / под ред., с вступ. очерком и примеч. Валерия Брюсова. — Москва: Издание Московского Армянского Комитета, 1916. — С. 250.]
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|НАВИГАЦИЯ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem|Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!|&lt;poem&gt;

Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!
Пройдешь, как по ковру царей&lt;ref&gt;Ковер Царей, «пиандаз» — драгаценная материя, которую растилают под ноги почетным гостям.&lt;/ref&gt;, лицо мне попирая, ты!
Твои ланиты — роз алей, как образ дивный рая — ты!
&lt;br&gt;Как шаха, я тебя молю; молчишь, не отвечая, ты!


О милая! вошла ты в сад и взорами цветы палишь:
Твои глаза огонь струят, ты силой красоты палишь,
А я своим мученьям рад: сгораю я, а ты палишь...
Никто так стройно не ступал, как ходишь, всех сжигая, ты!


Причти меня к своим рабам! что я твой раб, не скрою я!
Поставь меня к своим вратам: страдать в темнице стою я!
Я жив иль мертв, не знаю сам, но болен лишь тобою я!
Как море, как Араз&lt;ref&gt;Араз — Аракс, река&lt;/ref&gt;, мечусь: причина — дорогая, ты!


Ты, с пятнышком&lt;ref&gt;Пятнышко на лице — считалось  признаком красоты; о нем упоминается во многих армянских народных песнях&lt;/ref&gt; лица, мила; кто видел, тот пленен тобой»
Хотя ты мной пренебрегла, но суд произнесен тобой.
Ты отвернулась, отошла, не выслушан мой стон тобой,
Хотя жизнь можешь даровать, как царь повелевая, ты.


Саят-Нова сказал в слезах: «Я слез не лью, пока могу,
Но буду выносить я страх и скорбь свою, пока могу.
Хочу быть славным на пирах, тебя пою, пока могу...
Когда б со мной, саз&lt;ref&gt;Саз — народный музыкальный инструмент&lt;/ref&gt; золотой, вошла на пир, сверкая, ты!
&lt;/poem&gt;|}}

==Примечания==
{{примечания}}

[[Категория:Саят-Нова]]
[[Категория:Армянская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Переводы, выполненные Валерием Яковлевичем Брюсовым‎]]</text>
      <sha1>mwlmhlwrfmqwde9luubzp6kfo8dkhme</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727663</id>
      <parentid>5727660</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T17:38:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Yousiphh</username>
        <id>83565</id>
      </contributor>
      <origin>5727663</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3858" sha1="4fsmzwi59tz1ui8bwirn5wta4hw5ckg" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=
|АВТОР=[[Саят-Нова]]
|НАЗВАНИЕ=Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!
|ЯЗЫКОРИГИНАЛА=hy
|НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА=[[s:hy:Յիս մէ ղարիբ բըլբուլի պէս|Յիս մէ ղարիբ բըլբուլի պէս]]
|ПЕРЕВОДЧИК=[[Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗСБОРНИКА=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
|ИСТОЧНИК=[https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004215070/ Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней в переводе русских поэтов / под ред., с вступ. очерком и примеч. Валерия Брюсова. — Москва: Издание Московского Армянского Комитета, 1916. — С. 250.]
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|НАВИГАЦИЯ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem|Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!|&lt;poem&gt;

Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!
Пройдешь, как по ковру царей&lt;ref&gt;Ковер Царей, «пиандаз» — драгаценная материя, которую растилают под ноги почетным гостям.&lt;/ref&gt;, лицо мне попирая, ты!
Твои ланиты — роз алей, как образ дивный рая — ты!
Как шаха, я тебя молю; молчишь, не отвечая, ты!


О милая! вошла ты в сад и взорами цветы палишь:
Твои глаза огонь струят, ты силой красоты палишь,
А я своим мученьям рад: сгораю я, а ты палишь...
Никто так стройно не ступал, как ходишь, всех сжигая, ты!


Причти меня к своим рабам! что я твой раб, не скрою я!
Поставь меня к своим вратам: страдать в темнице стою я!
Я жив иль мертв, не знаю сам, но болен лишь тобою я!
Как море, как Араз&lt;ref&gt;Араз — Аракс, река&lt;/ref&gt;, мечусь: причина — дорогая, ты!


Ты, с пятнышком&lt;ref&gt;Пятнышко на лице — считалось  признаком красоты; о нем упоминается во многих армянских народных песнях&lt;/ref&gt; лица, мила; кто видел, тот пленен тобой»
Хотя ты мной пренебрегла, но суд произнесен тобой.
Ты отвернулась, отошла, не выслушан мой стон тобой,
Хотя жизнь можешь даровать, как царь повелевая, ты.


Саят-Нова сказал в слезах: «Я слез не лью, пока могу,
Но буду выносить я страх и скорбь свою, пока могу.
Хочу быть славным на пирах, тебя пою, пока могу...
Когда б со мной, саз&lt;ref&gt;Саз — народный музыкальный инструмент&lt;/ref&gt; золотой, вошла на пир, сверкая, ты!
&lt;/poem&gt;|}}

==Примечания==
{{примечания}}

[[Категория:Саят-Нова]]
[[Категория:Армянская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Переводы, выполненные Валерием Яковлевичем Брюсовым‎]]</text>
      <sha1>4fsmzwi59tz1ui8bwirn5wta4hw5ckg</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727664</id>
      <parentid>5727663</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T17:39:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Yousiphh</username>
        <id>83565</id>
      </contributor>
      <origin>5727664</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3861" sha1="knl77mthbj9mu47rclslsc7wutn2830" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=
|АВТОР=[[Саят-Нова]]
|НАЗВАНИЕ=Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!
|ЯЗЫКОРИГИНАЛА=hy
|НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА=[[s:hy:Յիս մէ ղարիբ բըլբուլի պէս|Յիս մէ ղարիբ բըլբուլի պէս]]
|ПЕРЕВОДЧИК=[[Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗСБОРНИКА=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
|ИСТОЧНИК=[https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004215070/ Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней в переводе русских поэтов / под ред., с вступ. очерком и примеч. Валерия Брюсова. — Москва: Издание Московского Армянского Комитета, 1916. — С. 250.]
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|НАВИГАЦИЯ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem|Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!|&lt;poem&gt;

Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!
Пройдешь, как по ковру царей&lt;ref&gt;Ковер Царей, «пиандаз» — драгаценная материя, которую растилают под ноги почетным гостям.&lt;/ref&gt;, лицо мне попирая, ты!
Твои ланиты — роз алей, как образ дивный рая — ты!
Как шаха, я тебя молю; молчишь, не отвечая, ты!


О милая! вошла ты в сад и взорами цветы палишь:
Твои глаза огонь струят, ты силой красоты палишь,
А я своим мученьям рад: сгораю я, а ты палишь...
Никто так стройно не ступал, как ходишь, всех сжигая, ты!


Причти меня к своим рабам! что я твой раб, не скрою я!
Поставь меня к своим вратам: страдать в темнице стою я!
Я жив иль мертв, не знаю сам, но болен лишь тобою я!
Как море, как Араз&lt;ref&gt;Араз — Аракс, река.&lt;/ref&gt;, мечусь: причина — дорогая, ты!


Ты, с пятнышком&lt;ref&gt;Пятнышко на лице — считалось  признаком красоты; о нем упоминается во многих армянских народных песнях.&lt;/ref&gt; лица, мила; кто видел, тот пленен тобой»
Хотя ты мной пренебрегла, но суд произнесен тобой.
Ты отвернулась, отошла, не выслушан мой стон тобой,
Хотя жизнь можешь даровать, как царь повелевая, ты.


Саят-Нова сказал в слезах: «Я слез не лью, пока могу,
Но буду выносить я страх и скорбь свою, пока могу.
Хочу быть славным на пирах, тебя пою, пока могу...
Когда б со мной, саз&lt;ref&gt;Саз — народный музыкальный инструмент.&lt;/ref&gt; золотой, вошла на пир, сверкая, ты!
&lt;/poem&gt;|}}

==Примечания==
{{примечания}}

[[Категория:Саят-Нова]]
[[Категория:Армянская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Переводы, выполненные Валерием Яковлевичем Брюсовым‎]]</text>
      <sha1>knl77mthbj9mu47rclslsc7wutn2830</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727771</id>
      <parentid>5727664</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T11:00:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>Лишние пустые строки, шаблон АП</comment>
      <origin>5727771</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3891" sha1="qi2nl6wgsg5ipb6bpu3yo6tfl9gicq8" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=
|АВТОР=[[Саят-Нова]]
|НАЗВАНИЕ=Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!
|ЯЗЫКОРИГИНАЛА=hy
|НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА=[[s:hy:Յիս մէ ղարիբ բըլբուլի պէս|Յիս մէ ղարիբ բըլբուլի պէս]]
|ПЕРЕВОДЧИК=[[Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗСБОРНИКА=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
|ИСТОЧНИК=[https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004215070/ Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней в переводе русских поэтов / под ред., с вступ. очерком и примеч. Валерия Брюсова. — Москва: Издание Московского Армянского Комитета, 1916. — С. 250.]
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|НАВИГАЦИЯ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-Russia-expired
}}
{{poem|Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!|&lt;poem&gt;
Я — на чужбине соловей, а клетка золотая — ты!
Пройдешь, как по ковру царей&lt;ref&gt;Ковер Царей, «пиандаз» — драгаценная материя, которую растилают под ноги почетным гостям.&lt;/ref&gt;, лицо мне попирая, ты!
Твои ланиты — роз алей, как образ дивный рая — ты!
Как шаха, я тебя молю; молчишь, не отвечая, ты!

О милая! вошла ты в сад и взорами цветы палишь:
Твои глаза огонь струят, ты силой красоты палишь,
А я своим мученьям рад: сгораю я, а ты палишь...
Никто так стройно не ступал, как ходишь, всех сжигая, ты!

Причти меня к своим рабам! что я твой раб, не скрою я!
Поставь меня к своим вратам: страдать в темнице стою я!
Я жив иль мертв, не знаю сам, но болен лишь тобою я!
Как море, как Араз&lt;ref&gt;Араз — Аракс, река.&lt;/ref&gt;, мечусь: причина — дорогая, ты!

Ты, с пятнышком&lt;ref&gt;Пятнышко на лице — считалось  признаком красоты; о нем упоминается во многих армянских народных песнях.&lt;/ref&gt; лица, мила; кто видел, тот пленен тобой»
Хотя ты мной пренебрегла, но суд произнесен тобой.
Ты отвернулась, отошла, не выслушан мой стон тобой,
Хотя жизнь можешь даровать, как царь повелевая, ты.

Саят-Нова сказал в слезах: «Я слез не лью, пока могу,
Но буду выносить я страх и скорбь свою, пока могу.
Хочу быть славным на пирах, тебя пою, пока могу...
Когда б со мной, саз&lt;ref&gt;Саз — народный музыкальный инструмент.&lt;/ref&gt; золотой, вошла на пир, сверкая, ты!
&lt;/poem&gt;|}}

==Примечания==
{{примечания}}

[[Категория:Саят-Нова]]
[[Категория:Армянская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Переводы, выполненные Валерием Яковлевичем Брюсовым‎]]</text>
      <sha1>qi2nl6wgsg5ipb6bpu3yo6tfl9gicq8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Каманча (Саят-Нова; Брюсов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>990841</id>
    <revision>
      <id>5727649</id>
      <parentid>4725000</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:37:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Yousiphh</username>
        <id>83565</id>
      </contributor>
      <comment>общая викификация</comment>
      <origin>5727649</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4254" sha1="sz57gcyeu15zhwl7lfj8oavw8dwm7px" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=
|АВТОР=[[Саят-Нова]]
|НАЗВАНИЕ=Каманча
|ЯЗЫКОРИГИНАЛА=hy
|НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА=[[s:hy:Քամանչա|Քամանչա]]
|ПЕРЕВОДЧИК=[[Валерий Брюсов]]
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗСБОРНИКА=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=1759
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
|ИСТОЧНИК=[https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004215070/ Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней в переводе русских поэтов / под ред., с вступ. очерком и примеч. Валерия Брюсова. — Москва: Издание Московского Армянского Комитета, 1916. — С. 257—258.]
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|НАВИГАЦИЯ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem|Каманча&lt;ref&gt;Кaмaнча́ (или кямaнчa) музыкальный инструмент, аккомпанируя себе на котором поют ашуги. Отдельные части каманчи носят названия: «''ушки''», «''головы''», «''чрева''», «''железа''» (строфа 2-я); инструмент — ''струнные'' и играют на нем ''смычком'', на котором натянуты ''конские волосы'' (строфа 3-я). Перед началом игры ашугу подавали ''чай и кофе'' (строфа 4-я). При состязании певцов побежденный отдавал обыкновенно свою каманчу победителю (стих 4-й строфы 1-й). ''Крылатый конь'' (строфа 3-я) — отголосок мифа о Пегасе.&lt;/ref&gt;|&lt;poem&gt;


Из всех людьми хваленых лир полней звучишь ты, каманча!
Кто низок, не иди на пир: пред ним молчишь ты, каманча!
Но к высшему стремись: весь мир, всех покоришь ты, каманча!
Тебя не уступлю я: мне — принадлежишь ты, каманча!


''Ушко'' — серебряное будь, сверкай на ''голове'' — алмаз;
''Рука'' — слоновой кости будь, на ''чреве'' — перламутр, что глаз;
''Струна'' — из злата свита будь, резьбой пленяй, ''железо'', нас;
Ты — бриллиант и лал! И суд — всех посрамишь ты, каманча;


''Смычок'' быть должен золочен, чтоб пышно он блистал, звеня;
Певучий ''волос'' — быть сплетен из косм крылатого коня.
Тем, как бальзам, даришь ты сон, тех ты бодришь всю ночь, до дня:
Ты — золотой сосуд с вином, и всех пьянишь ты, каманча.


В ашуге две души с тобой: ему и чай и кофе есть;
Когда он утомлен игрой, на полке ты находишь честь,
Когда ж поет, — вновь пир горой, ты — празднеств и гуляний весть!
Собрав красавиц вкруг себя, их всех манишь ты, каманча!


Ты всем даешь веселый вид, с тобой опять здоров больной;
Чуть сладкий зов твой зазвучит, блажен, кто говорит с тобой.
Проси, да скажут: «Бог продлит — дни нас пленявшего игрой!»
Доколе жив Саят-Нова, что не узришь ты, каманча!
&lt;/poem&gt;|1759}}

==Примечания==
{{примечания}}

[[Категория:Армянская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Саят-Нова]]
[[Категория:Переводы, выполненные Валерием Яковлевичем Брюсовым]]</text>
      <sha1>sz57gcyeu15zhwl7lfj8oavw8dwm7px</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727650</id>
      <parentid>5727649</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:38:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Yousiphh</username>
        <id>83565</id>
      </contributor>
      <origin>5727650</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4250" sha1="p8z51hevze4hvt3ahti6y5w903toqc8" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=
|АВТОР=[[Саят-Нова]]
|НАЗВАНИЕ=Каманча
|ЯЗЫКОРИГИНАЛА=hy
|НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА=[[s:hy:Քամանչա|Քամանչա]]
|ПЕРЕВОДЧИК=[[Валерий Брюсов]]
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗСБОРНИКА=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
|ИСТОЧНИК=[https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004215070/ Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней в переводе русских поэтов / под ред., с вступ. очерком и примеч. Валерия Брюсова. — Москва: Издание Московского Армянского Комитета, 1916. — С. 257—258.]
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|НАВИГАЦИЯ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem|Каманча&lt;ref&gt;Кaмaнча́ (или кямaнчa) музыкальный инструмент, аккомпанируя себе на котором поют ашуги. Отдельные части каманчи носят названия: «''ушки''», «''головы''», «''чрева''», «''железа''» (строфа 2-я); инструмент — ''струнные'' и играют на нем ''смычком'', на котором натянуты ''конские волосы'' (строфа 3-я). Перед началом игры ашугу подавали ''чай и кофе'' (строфа 4-я). При состязании певцов побежденный отдавал обыкновенно свою каманчу победителю (стих 4-й строфы 1-й). ''Крылатый конь'' (строфа 3-я) — отголосок мифа о Пегасе.&lt;/ref&gt;|&lt;poem&gt;


Из всех людьми хваленых лир полней звучишь ты, каманча!
Кто низок, не иди на пир: пред ним молчишь ты, каманча!
Но к высшему стремись: весь мир, всех покоришь ты, каманча!
Тебя не уступлю я: мне — принадлежишь ты, каманча!


''Ушко'' — серебряное будь, сверкай на ''голове'' — алмаз;
''Рука'' — слоновой кости будь, на ''чреве'' — перламутр, что глаз;
''Струна'' — из злата свита будь, резьбой пленяй, ''железо'', нас;
Ты — бриллиант и лал! И суд — всех посрамишь ты, каманча;


''Смычок'' быть должен золочен, чтоб пышно он блистал, звеня;
Певучий ''волос'' — быть сплетен из косм крылатого коня.
Тем, как бальзам, даришь ты сон, тех ты бодришь всю ночь, до дня:
Ты — золотой сосуд с вином, и всех пьянишь ты, каманча.


В ашуге две души с тобой: ему и чай и кофе есть;
Когда он утомлен игрой, на полке ты находишь честь,
Когда ж поет, — вновь пир горой, ты — празднеств и гуляний весть!
Собрав красавиц вкруг себя, их всех манишь ты, каманча!


Ты всем даешь веселый вид, с тобой опять здоров больной;
Чуть сладкий зов твой зазвучит, блажен, кто говорит с тобой.
Проси, да скажут: «Бог продлит — дни нас пленявшего игрой!»
Доколе жив Саят-Нова, что не узришь ты, каманча!
&lt;/poem&gt;|1759}}

==Примечания==
{{примечания}}

[[Категория:Армянская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Саят-Нова]]
[[Категория:Переводы, выполненные Валерием Яковлевичем Брюсовым]]</text>
      <sha1>p8z51hevze4hvt3ahti6y5w903toqc8</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727661</id>
      <parentid>5727650</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T17:21:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Yousiphh</username>
        <id>83565</id>
      </contributor>
      <origin>5727661</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4297" sha1="0wtb0el4sp2d1zcxsxr4f5j94cq2910" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=
|АВТОР=[[Саят-Нова]]
|НАЗВАНИЕ=Каманча
|ЯЗЫКОРИГИНАЛА=hy
|НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА=[[s:hy:Քամանչա|Քամանչա]]
|ПЕРЕВОДЧИК=[[Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗСБОРНИКА=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
|ИСТОЧНИК=[https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004215070/ Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней в переводе русских поэтов / под ред., с вступ. очерком и примеч. Валерия Брюсова. — Москва: Издание Московского Армянского Комитета, 1916. — С. 257—258.]
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|НАВИГАЦИЯ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem|Каманча&lt;ref&gt;Кaмaнча́ (или кямaнчa) музыкальный инструмент, аккомпанируя себе на котором поют ашуги. Отдельные части каманчи носят названия: «''ушки''», «''головы''», «''чрева''», «''железа''» (строфа 2-я); инструмент — ''струнные'' и играют на нем ''смычком'', на котором натянуты ''конские волосы'' (строфа 3-я). Перед началом игры ашугу подавали ''чай и кофе'' (строфа 4-я). При состязании певцов побежденный отдавал обыкновенно свою каманчу победителю (стих 4-й строфы 1-й). ''Крылатый конь'' (строфа 3-я) — отголосок мифа о Пегасе.&lt;/ref&gt;|&lt;poem&gt;


Из всех людьми хваленых лир полней звучишь ты, каманча!
Кто низок, не иди на пир: пред ним молчишь ты, каманча!
Но к высшему стремись: весь мир, всех покоришь ты, каманча!
Тебя не уступлю я: мне — принадлежишь ты, каманча!


''Ушко'' — серебряное будь, сверкай на ''голове'' — алмаз;
''Рука'' — слоновой кости будь, на ''чреве'' — перламутр, что глаз;
''Струна'' — из злата свита будь, резьбой пленяй, ''железо'', нас;
Ты — бриллиант и лал! И суд — всех посрамишь ты, каманча;


''Смычок'' быть должен золочен, чтоб пышно он блистал, звеня;
Певучий ''волос'' — быть сплетен из косм крылатого коня.
Тем, как бальзам, даришь ты сон, тех ты бодришь всю ночь, до дня:
Ты — золотой сосуд с вином, и всех пьянишь ты, каманча.


В ашуге две души с тобой: ему и чай и кофе есть;
Когда он утомлен игрой, на полке ты находишь честь,
Когда ж поет, — вновь пир горой, ты — празднеств и гуляний весть!
Собрав красавиц вкруг себя, их всех манишь ты, каманча!


Ты всем даешь веселый вид, с тобой опять здоров больной;
Чуть сладкий зов твой зазвучит, блажен, кто говорит с тобой.
Проси, да скажут: «Бог продлит — дни нас пленявшего игрой!»
Доколе жив Саят-Нова, что не узришь ты, каманча!
&lt;/poem&gt;|1759}}

==Примечания==
{{примечания}}

[[Категория:Армянская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Саят-Нова]]
[[Категория:Переводы, выполненные Валерием Яковлевичем Брюсовым]]</text>
      <sha1>0wtb0el4sp2d1zcxsxr4f5j94cq2910</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727770</id>
      <parentid>5727661</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T10:58:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>Лишние пустые строки, шаблон АП</comment>
      <origin>5727770</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4330" sha1="r8on307upfgd0htca0zf0o99vfiisws" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=
|АВТОР=[[Саят-Нова]]
|НАЗВАНИЕ=Каманча
|ЯЗЫКОРИГИНАЛА=hy
|НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА=[[s:hy:Քամանչա|Քամանչա]]
|ПЕРЕВОДЧИК=[[Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗСБОРНИКА=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
|ИСТОЧНИК=[https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004215070/ Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней в переводе русских поэтов / под ред., с вступ. очерком и примеч. Валерия Брюсова. — Москва: Издание Московского Армянского Комитета, 1916. — С. 257—258.]
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|НАВИГАЦИЯ=
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-Russia-expired
}}
{{poem|Каманча&lt;ref&gt;Каманча́ (или кяманча) музыкальный инструмент, аккомпанируя себе на котором поют ашуги. Отдельные части каманчи носят названия: «''ушки''», «''головы''», «''чрева''», «''железа''» (строфа 2-я); инструмент — ''струнные'' и играют на нем ''смычком'', на котором натянуты ''конские волосы'' (строфа 3-я). Перед началом игры ашугу подавали ''чай и кофе'' (строфа 4-я). При состязании певцов побежденный отдавал обыкновенно свою каманчу победителю (стих 4-й строфы 1-й). ''Крылатый конь'' (строфа 3-я) — отголосок мифа о Пегасе.&lt;/ref&gt;|&lt;poem&gt;
Из всех людьми хваленых лир полней звучишь ты, каманча!
Кто низок, не иди на пир: пред ним молчишь ты, каманча!
Но к высшему стремись: весь мир, всех покоришь ты, каманча!
Тебя не уступлю я: мне — принадлежишь ты, каманча!

''Ушко'' — серебряное будь, сверкай на ''голове'' — алмаз;
''Рука'' — слоновой кости будь, на ''чреве'' — перламутр, что глаз;
''Струна'' — из злата свита будь, резьбой пленяй, ''железо'', нас;
Ты — бриллиант и лал! И суд — всех посрамишь ты, каманча;

''Смычок'' быть должен золочен, чтоб пышно он блистал, звеня;
Певучий ''волос'' — быть сплетен из косм крылатого коня.
Тем, как бальзам, даришь ты сон, тех ты бодришь всю ночь, до дня:
Ты — золотой сосуд с вином, и всех пьянишь ты, каманча.

В ашуге две души с тобой: ему и чай и кофе есть;
Когда он утомлен игрой, на полке ты находишь честь,
Когда ж поет, — вновь пир горой, ты — празднеств и гуляний весть!
Собрав красавиц вкруг себя, их всех манишь ты, каманча!

Ты всем даешь веселый вид, с тобой опять здоров больной;
Чуть сладкий зов твой зазвучит, блажен, кто говорит с тобой.
Проси, да скажут: «Бог продлит — дни нас пленявшего игрой!»
Доколе жив Саят-Нова, что не узришь ты, каманча!
&lt;/poem&gt;|1759}}

==Примечания==
{{примечания}}

[[Категория:Армянская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Саят-Нова]]
[[Категория:Переводы, выполненные Валерием Яковлевичем Брюсовым]]</text>
      <sha1>r8on307upfgd0htca0zf0o99vfiisws</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Москвичи на лекции по философии (Минаев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015800</id>
    <revision>
      <id>5727732</id>
      <parentid>5726666</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T06:22:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Petr Pavlovich Fedosov</username>
        <id>58161</id>
      </contributor>
      <comment>Продолжил работу над изменением форматирования. Доисправлены явления 7, 8.</comment>
      <origin>5727732</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="20346" sha1="7ir25eh7ggsvis248p5ermgv9h039xo" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Дмитрий Дмитриевич Минаев
| НАЗВАНИЕ              = Москвичи на лекции по философии
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Шутка-водевиль в одной сцене
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1863
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/minaew_d_d/text_1863_moskvichi_na_lektzii_po_philosofii.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text drama
}}
=== Москвичи на лекции по философии ===
&lt;center&gt;''Шутка-водевиль в одной сцене''.&lt;/center&gt;
{| class=personae
|+ Действующие лица:
|-
| {{razr2|Павел Афанасьевич Фамусов}}.
|-
| {{razr2|Платон Михайлович Горич}}.
|-
| {{razr2|Наталья Дмитриевна}}, его жена.
|-
| {{razr2|Сергей Сергеевич Скалозуб}}.
|-
| {{razr2|Антон Антонович Загорецкий}}.
|-
| {{razr2|Князь Тугоуховский}}.
|-
| {{razr2|Княгиня}}, его жена.
|-
| {{razr2|6 их дочерей}}.
|-
| {{razr2|Анфиса Ниловна Хлёстова}}, старуха, лет за 90.
|-
| {{razr2|Лонгинов}}, её сосед.
|-
| {{razr2|Пётр Андреевич Репетилов}}.
|-
| {{razr2|Профессор}}.
|}

{{rem|Большая освещённая зала; несколько рядов стульев и кресел.}}
{{rem|На возвышении стоит кафедра. В зале собирается публика.}}

=== ЯВЛЕНИЕ 1 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|{{razr|Платон Михайлович}} и {{razr|Наталья Дмитриевна Горичи}}.}}

{{Re|Наталья Дмитриевна|}}
Платоша, душечка! не будь такой тюфяк,
Иди же поскорей: боюсь, что опоздали,
Дружочек, слышишь ли…

{{Re|Платон Михайлович|}}
{{indent|16}} А что, хотя б и так:
Ну опоздали бы — не много потеряли.

{{Re|Наталья Дмитриевна|}}
{{№|5}}{{indent|4}} Mon dieu, mon dieu!&lt;ref&gt;Боже мой, боже мой! (Франц.) — ''Ред''.&lt;/ref&gt; как ты во всём отстал!
За веком не следишь, журналов не́ брал в руки,
И дела нет тебе до выводов науки.

{{Re|Платон Михайлович|}}
{{indent|4}} Ах, матушка! Ей-богу, я устал
С тобой на лекции таскаться да на чтенья…
{{№|10}}За пищей, видишь ты, для сердца и ума.
{{indent|4}} Да что таить! ведь к лекциям сама
{{indent|4}} Большое ты питаешь отвращенье:
Сидишь, хоть слушаешь, а не поймешь двух слов,
А ездишь… ну, затем что нынче тон таков.

{{Re|Наталья Дмитриевна|}}
{{№|15}}Несносный! замолчи… представь, услышат если…

{{Re|Платон Михайлович|}}
{{indent|4}} Молчу, молчу, пойдем дремать на кресле.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 2 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|Загорецкий}}.}}

{{Re|Загорецкий}}
Наталья Дмитревна, Платон Михайлыч, вас
На этих лекциях я вижу каждый раз.

{{Re|Наталья Дмитриевна}}
{{indent|4}}Движением научных всех вопросов
{{№|20}}Интересуюсь я…

{{Re|Загорецкий}}
{{indent|16}}Вы женщина-философ.
Я занят сам теперь, тружусь, что просто страх:
{{indent|4}}Кант, Фихте, Молешотт и Фейербах —
{{indent|4}}Всех изучил — и вижу — небылица;
Так всё поверхностно, верхушек набрались,
{{№|25}}И, верите ль, из них мне по сердцу пришлись
{{indent|12}}Лишь Страхов да Косица.

{{Re|Наталья Дмитриевна}}
А вы не знаете, о чём сегодня нам
{{indent|8}}Читать профессор будет?

{{Re|Загорецкий}}
{{indent|30}}Дам
Наталье Дмитревне ответ весьма подробный:
{{№|30}}Предмет для лекции он выбрал бесподобный
И постарается публично доказать,
{{indent|4}}Как дважды два — четыре, а не пять,
{{indent|4}}Что человек, в котором мозгу нету,
Быть может мудрецом с громаднейшим умом.
{{№|35}}{{indent|4}}Представьте же: мысль ту же, мысль вот эту
{{indent|4}}Имел я сам, — клянусь вам честью в том.

{{Re|Платон Михайлович}}
И клятва не нужна. Ты служишь сам примером:
{{indent|4}}Живёшь весь век без мозгу в голове,
А умником слывёшь и «ловким кавалером»
{{№|40}}{{indent|4}}Для всех старух на матушке Москве.

{{Re|Загорецкий}}
По-прежнему чудак, а в сердце добрый малый.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 3 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|старуха Хлёстова}}.}}

{{Re|Хлёстова}}
Куда же тут идти? Шум, давка, толкотня…
Антон Антоныч! А! Ты человек бывалый;
Голубчик, хоть бы ты здесь проводил меня.
{{№|45}}{{indent|4}}Мой нумерок, вот видишь, сорок пятый.
{{Re||(Отдаёт ему билет.)}}
{{indent|4}}Дай на тебя немножко обопрусь;
{{indent|4}}Устала я, да ревматизм проклятый.

{{Re|Загорецкий|(берет {{razr|Хлёстову}} за руку)}}
Позвольте; усадить на место вас берусь
И проведу назад, как опытный вожатый.

{{Re|Хлёстова}}
{{№|50}}Уж я раскаялась, что забралась сюда,
{{indent|4}}Народ теперь стал дерзок и нахален…
Нет, не поехала б, — да вот вчера Молчалин
Привез билетик мне — услужлив он всегда —
Да рассказал, что здесь мудрец — ума палата,
{{№|55}}Всей молодёжи-то, ну, как их там зовут…
Ну, нигилистам-то задумал дать капут, —
Не выдержала я и приплелась с Арбата.
Уж, думаю, пускай устану, расклею́сь,
Но уж послушаю, как распекут мальчишек,
{{№|60}}А после вечерком с соседом посмеюсь;
Мне Лонгинов сосед; охотник до картишек,
Заходит иногда сыграть со мной в пикет.

{{Re|Загорецкий}}
Вот ваше кресло здесь…

{{Re|Хлёстова}}
{{indent|16}}Благодарю, мой свет.
{{indent|4}}Теперь ступай, спасибо за услугу,
{{№|65}}А вечер кончится — опять меня сведи,
Да отыщи, родной, в сенях мою прислугу.

{{Re||{{razr|Загорецкий}} отходит.}}
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 4 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же, {{razr|князь Тугоуховский}} и {{razr|княгиня}} с {{razr|6-ю дочерями}}.}}

{{Re|Княгиня}}
{{indent|8}}Князь, князь, постой! сюда иди.

{{Re|Князь}}
Огм!..

{{Re|Княгиня}}
{{indent|4}}Ох, этот князь, впал просто в возраст детский.
Что б дома посидеть! Нет, тоже прискакал.

{{Re|Загорецкий}}
{{№|70}}Княгиня и княжны! Сто лет вас не видал.

{{Re|Княжны|(хором)}}
{{indent|8}}Антон Антоныч Загорецкий!..

{{Re|Первая княжна}}
Антон Антоныч, нам должны вы рассказать,
Что будет вечером?

{{Re|Вторая княжна}}
{{indent|16}}Кто будет здесь читать?

{{Re|Загорецкий}}
Юркевич — педагог, философ и писатель,
{{№|75}}{{indent|4}}Известный всем…

{{Re|Четвёртая княжна}}
{{indent|20}}А вы знакомы с ним?

{{Re|Загорецкий}}
С Юркевичем, mesdames? Он лучший мой приятель
И в доме у меня считается своим.

{{Re|Пятая княжна}}
Скажите, он брюнет?

{{Re|Шестая княжна}}
{{indent|16}}Он холост?

{{Re|Вторая княжна}}
{{indent|24}}Он военный?

{{Re|Третья княжна}}
Хорош собой?

{{Re|Четвёртая княжна}}
{{indent|12}}Богат?

{{Re|Первая княжна}}
{{indent|16}}Он молод или нет?

{{Re|Загорецкий}}
{{№|80}}{{indent|4}}Я вам, mesdames, одно скажу в ответ:
{{indent|4}}Он выше похвалы обыкновенной.
Однажды в Киеве, я помню, сорок дам,
{{indent|4}}Пленившись им, все с горя утопились.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 5 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|Фамусов}}.}}

{{Re|Фамусов}}
{{indent|4}}О чём он тут рассказывает вам?

{{Re|Загорецкий}}
{{№|85}}О философии мы толковать пустились.
{{indent|4}}Я нахожу, что Бюхнер…

{{Re||(Смотрит в потолок.)}}

{{Re|Фамусов}}
{{indent|16}}Просто глуп.
Отлично говорит полковник Скалозуб,
Что всех философов, витийствующих ныне,
Не худо б приучить немножко к дисциплине.
{{№|90}}{{indent|8}}А вот он сам.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 6 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|Скалозуб}}.}}

{{Re|Загорецкий|(раскланиваясь)}}
{{indent|16}}Вы лёгки на помине.

{{Re|Скалозуб}}
Зато вот на руку всегда я был тяжёл.
Случилось мне в полку ударить вестового:
{{indent|4}}Он лёг в постель, там в госпиталь пошёл
И навсегда оглох, вот честное вам слово.

{{rem|Раздаётся звонок. Все садятся по местам. На кафедре появился {{razr|профессор}}.}}
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 7 ===
&lt;poem&gt;
{{Re|Профессор|(сказав несколько предварительных слов и прочтя перед публикой анонимное письмо)}}
{{№|95}}{{indent|8}}Мне, господа, теперь осталось
{{indent|8}}Здесь повторить опять для вас
{{indent|8}}Всё то, что мною развивалось
{{indent|8}}На лекции в последний раз.
{{indent|8}}А вот с письмом, где так грозится
{{№|100}}{{indent|8}}Мой неизвестный аноним,
{{indent|8}}Защитник Бюхнера…

{{Re||(С улыбкой).}}

{{indent|16}}Так с ним
{{indent|8}}Я знаю, как распорядиться…

{{Re||(Прячет письмо в карман.)}}

{{rem|Единодушный хохот публики, аплодисменты.}}

{{Re|Скалозуб|(хлопая)}}
Брависсимо! ура! ударил пулей в лоб!
Профессор — молодец, из храброго десятка.

{{Re|Фамусов|(хлопая)}}
{{№|105}}Я со́ смеху умру… Ну, услужил по гроб…
Я буду хохотать до нервного припадка.

{{Re||(Хохочет.)}}

{{Re|Загорецкий}}
Преострый человек! Я помню, в школе нас
С Аскоченским вдвоём — прелюбопытно было —
Он со́ смеху морил…

{{Re|Хлестова|(обращаясь к соседу)}}
{{indent|16}}Спросить позвольте вас,
{{№|110}}О чём он толковал? Мне уши заложило,
Вишь, публика-то как кругом заголосила.

{{Re|Редактор почтенной московской газеты|(аплодируя)}}
Отщёлкал свистунов.

{{Re|Хлестова}}
{{indent|16}}Ну, им и поделом.
Есть внучек у меня, из новых, из студентов,
Свистун отъявленный — Владимир Монументов;
{{№|115}}В родню не верует: на смех подня́л мой дом,
Меня совсем не чтит и не подходит к ручке,
Да разные стихи читать приходит внучке.
Нет, пусть он свистунов покрепче разбранит.
Прекрасный человек, дай бог ему здоровья,
{{№|120}}Он сердце старое невольно молодит…
Ах, жаль, что не со мной теперь сестра Прасковья.

{{rem|{{razr|Профессор}} продолжает читать лекцию. Первые ряды слушают, от остальных идет тихий говор. Там только иногда прислушиваются к словам {{razr|профессора}}.}}

{{Re|Голос профессора}}
{{indent|8}}Затем скажу я наконец,
{{indent|8}}Что этот Бюхнер пресловутый
{{indent|8}}Есть только дикий и надутый
{{№|125}}{{indent|8}}Недоучившийся глупец.

{{rem|Взрыв рукоплесканий. Лекция оканчивается. Стулья гремят, и в зале начинается движение.}}

{{Re|Платон Михайлович}}
Наташа, матушка, теперь пора до дому.
От этой чепухи, от этого содома
Весь вечер у меня трещала голова.

{{Re|Наталья Дмитриевна}}

Платоша, не кричи.

{{Re||(Тихо.)}}

{{indent|16}}Ведь я сама едва
{{№|130}}Не задремала здесь — хоть совестно признаться…

{{Re|Платон Михайлович}}
А кто неволит нас по лекциям таскаться?
Поедем-ка скорей.

{{rem|Уходят.}}

{{rem|{{razr|Фамусов}}, {{razr|Лонгинов}} и {{razr|Скалозуб}}.}}

{{Re|Фамусов|(Лонгинову)}}
{{indent|16}}Согласен с вами я:
Ученье Бюхнера — одна галиматья.
Сергей Сергеич вот таких же точно мнений.

{{Re|Скалозуб}}
{{№|135}}Не очень я люблю учёных рассуждений.
Лишь их послушаешь — и станешь нездоров;
Но вот чему дивлюсь: учёный есть Лавров,
Военный, говорят, — и как досель нет жалоб:
Ведь философия к мундиру не пристала б.

{{rem|Уходят.}}

{{Re|Хлёстова|(опираясь на руку Загорецкого)}}
{{№|140}}Отец мой, ты сказал, что каждый нигилист…

{{Re|Загорецкий}}
{{indent|4}}Пьянчуга, мот, картежник, забулдыга
{{indent|4}}И на руку, случается, нечист;
О них написана особенная книга,
Тургенев сочинил…

{{Re|Хлёстова}}
{{indent|16}}Слыхала я, да, да, —
{{№|145}}Вот нужно бы прочесть, принёс бы ты когда.
Сыщи ж Петрушку мне — я подожду покуда.

{{rem|{{razr|Загорецкий}} уходит.}}
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 8 ===
&lt;poem&gt;
&lt;center&gt;Хлёстова и Репетилов.&lt;/center&gt;

{{Re|Хлёстова}}
Кого я вижу здесь? Ты? мой родной, откуда?
Зачем пожаловал к разъезду в поздний час?
Ведь не мешало бы отвыкнуть от проказ.

{{Re|Репетилов}}
{{№|150}}Анфиса Ниловна! голубушка! Сон в руку!
{{indent|4}}Пускай я враль, пусть все не верят мне,
{{indent|4}}Но нынче в ночь я видел вас во сне.
В том голову свою готов отдать в поруку.

{{Re|Хлёстова}}
Зачем же к ночи-то сюда ты прикатил?

{{Re|Репетилов}}
{{№|155}}Анфиса Ниловна, на фокусы спешил…

{{Re|Хлёстова}}
Да ты в своем уме находишься едва ли:
Ведь здесь не фокусы, здесь лекцию читали,
Где нигилисты все глупцами назвались.
Прощай же, батюшка; пора: перебесись.

{{Re||(Уходит.)}}

{{Re|Репетилов|(один)}}
{{№|160}}{{indent|8}}Так, стало быть, я здесь не нужен.
{{indent|8}}Куда ж теперь на этот раз?
{{indent|8}}К Каткову ехать мне на ужин
{{indent|8}}Иль уж отправиться в танцкласс?

{{Re||(Стоит в раздумье.)}}
&lt;/poem&gt;

''1863 г.''

&lt;h2&gt;Примечания&lt;/h2&gt;
{{примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Сатира и юмор]]
[[Категория:Пьесы]]
[[Категория:Дмитрий Дмитриевич Минаев]]
[[Категория:Литература 1863 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Дмитрий Дмитриевич Минаев]]</text>
      <sha1>7ir25eh7ggsvis248p5ermgv9h039xo</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727733</id>
      <parentid>5727732</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T06:22:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Petr Pavlovich Fedosov</username>
        <id>58161</id>
      </contributor>
      <comment>/* ЯВЛЕНИЕ 7 */</comment>
      <origin>5727733</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="20347" sha1="aqwbd8fzlumropkzjiqtqjkl88dfna7" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Дмитрий Дмитриевич Минаев
| НАЗВАНИЕ              = Москвичи на лекции по философии
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Шутка-водевиль в одной сцене
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1863
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/minaew_d_d/text_1863_moskvichi_na_lektzii_po_philosofii.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text drama
}}
=== Москвичи на лекции по философии ===
&lt;center&gt;''Шутка-водевиль в одной сцене''.&lt;/center&gt;
{| class=personae
|+ Действующие лица:
|-
| {{razr2|Павел Афанасьевич Фамусов}}.
|-
| {{razr2|Платон Михайлович Горич}}.
|-
| {{razr2|Наталья Дмитриевна}}, его жена.
|-
| {{razr2|Сергей Сергеевич Скалозуб}}.
|-
| {{razr2|Антон Антонович Загорецкий}}.
|-
| {{razr2|Князь Тугоуховский}}.
|-
| {{razr2|Княгиня}}, его жена.
|-
| {{razr2|6 их дочерей}}.
|-
| {{razr2|Анфиса Ниловна Хлёстова}}, старуха, лет за 90.
|-
| {{razr2|Лонгинов}}, её сосед.
|-
| {{razr2|Пётр Андреевич Репетилов}}.
|-
| {{razr2|Профессор}}.
|}

{{rem|Большая освещённая зала; несколько рядов стульев и кресел.}}
{{rem|На возвышении стоит кафедра. В зале собирается публика.}}

=== ЯВЛЕНИЕ 1 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|{{razr|Платон Михайлович}} и {{razr|Наталья Дмитриевна Горичи}}.}}

{{Re|Наталья Дмитриевна|}}
Платоша, душечка! не будь такой тюфяк,
Иди же поскорей: боюсь, что опоздали,
Дружочек, слышишь ли…

{{Re|Платон Михайлович|}}
{{indent|16}} А что, хотя б и так:
Ну опоздали бы — не много потеряли.

{{Re|Наталья Дмитриевна|}}
{{№|5}}{{indent|4}} Mon dieu, mon dieu!&lt;ref&gt;Боже мой, боже мой! (Франц.) — ''Ред''.&lt;/ref&gt; как ты во всём отстал!
За веком не следишь, журналов не́ брал в руки,
И дела нет тебе до выводов науки.

{{Re|Платон Михайлович|}}
{{indent|4}} Ах, матушка! Ей-богу, я устал
С тобой на лекции таскаться да на чтенья…
{{№|10}}За пищей, видишь ты, для сердца и ума.
{{indent|4}} Да что таить! ведь к лекциям сама
{{indent|4}} Большое ты питаешь отвращенье:
Сидишь, хоть слушаешь, а не поймешь двух слов,
А ездишь… ну, затем что нынче тон таков.

{{Re|Наталья Дмитриевна|}}
{{№|15}}Несносный! замолчи… представь, услышат если…

{{Re|Платон Михайлович|}}
{{indent|4}} Молчу, молчу, пойдем дремать на кресле.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 2 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|Загорецкий}}.}}

{{Re|Загорецкий}}
Наталья Дмитревна, Платон Михайлыч, вас
На этих лекциях я вижу каждый раз.

{{Re|Наталья Дмитриевна}}
{{indent|4}}Движением научных всех вопросов
{{№|20}}Интересуюсь я…

{{Re|Загорецкий}}
{{indent|16}}Вы женщина-философ.
Я занят сам теперь, тружусь, что просто страх:
{{indent|4}}Кант, Фихте, Молешотт и Фейербах —
{{indent|4}}Всех изучил — и вижу — небылица;
Так всё поверхностно, верхушек набрались,
{{№|25}}И, верите ль, из них мне по сердцу пришлись
{{indent|12}}Лишь Страхов да Косица.

{{Re|Наталья Дмитриевна}}
А вы не знаете, о чём сегодня нам
{{indent|8}}Читать профессор будет?

{{Re|Загорецкий}}
{{indent|30}}Дам
Наталье Дмитревне ответ весьма подробный:
{{№|30}}Предмет для лекции он выбрал бесподобный
И постарается публично доказать,
{{indent|4}}Как дважды два — четыре, а не пять,
{{indent|4}}Что человек, в котором мозгу нету,
Быть может мудрецом с громаднейшим умом.
{{№|35}}{{indent|4}}Представьте же: мысль ту же, мысль вот эту
{{indent|4}}Имел я сам, — клянусь вам честью в том.

{{Re|Платон Михайлович}}
И клятва не нужна. Ты служишь сам примером:
{{indent|4}}Живёшь весь век без мозгу в голове,
А умником слывёшь и «ловким кавалером»
{{№|40}}{{indent|4}}Для всех старух на матушке Москве.

{{Re|Загорецкий}}
По-прежнему чудак, а в сердце добрый малый.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 3 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|старуха Хлёстова}}.}}

{{Re|Хлёстова}}
Куда же тут идти? Шум, давка, толкотня…
Антон Антоныч! А! Ты человек бывалый;
Голубчик, хоть бы ты здесь проводил меня.
{{№|45}}{{indent|4}}Мой нумерок, вот видишь, сорок пятый.
{{Re||(Отдаёт ему билет.)}}
{{indent|4}}Дай на тебя немножко обопрусь;
{{indent|4}}Устала я, да ревматизм проклятый.

{{Re|Загорецкий|(берет {{razr|Хлёстову}} за руку)}}
Позвольте; усадить на место вас берусь
И проведу назад, как опытный вожатый.

{{Re|Хлёстова}}
{{№|50}}Уж я раскаялась, что забралась сюда,
{{indent|4}}Народ теперь стал дерзок и нахален…
Нет, не поехала б, — да вот вчера Молчалин
Привез билетик мне — услужлив он всегда —
Да рассказал, что здесь мудрец — ума палата,
{{№|55}}Всей молодёжи-то, ну, как их там зовут…
Ну, нигилистам-то задумал дать капут, —
Не выдержала я и приплелась с Арбата.
Уж, думаю, пускай устану, расклею́сь,
Но уж послушаю, как распекут мальчишек,
{{№|60}}А после вечерком с соседом посмеюсь;
Мне Лонгинов сосед; охотник до картишек,
Заходит иногда сыграть со мной в пикет.

{{Re|Загорецкий}}
Вот ваше кресло здесь…

{{Re|Хлёстова}}
{{indent|16}}Благодарю, мой свет.
{{indent|4}}Теперь ступай, спасибо за услугу,
{{№|65}}А вечер кончится — опять меня сведи,
Да отыщи, родной, в сенях мою прислугу.

{{Re||{{razr|Загорецкий}} отходит.}}
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 4 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же, {{razr|князь Тугоуховский}} и {{razr|княгиня}} с {{razr|6-ю дочерями}}.}}

{{Re|Княгиня}}
{{indent|8}}Князь, князь, постой! сюда иди.

{{Re|Князь}}
Огм!..

{{Re|Княгиня}}
{{indent|4}}Ох, этот князь, впал просто в возраст детский.
Что б дома посидеть! Нет, тоже прискакал.

{{Re|Загорецкий}}
{{№|70}}Княгиня и княжны! Сто лет вас не видал.

{{Re|Княжны|(хором)}}
{{indent|8}}Антон Антоныч Загорецкий!..

{{Re|Первая княжна}}
Антон Антоныч, нам должны вы рассказать,
Что будет вечером?

{{Re|Вторая княжна}}
{{indent|16}}Кто будет здесь читать?

{{Re|Загорецкий}}
Юркевич — педагог, философ и писатель,
{{№|75}}{{indent|4}}Известный всем…

{{Re|Четвёртая княжна}}
{{indent|20}}А вы знакомы с ним?

{{Re|Загорецкий}}
С Юркевичем, mesdames? Он лучший мой приятель
И в доме у меня считается своим.

{{Re|Пятая княжна}}
Скажите, он брюнет?

{{Re|Шестая княжна}}
{{indent|16}}Он холост?

{{Re|Вторая княжна}}
{{indent|24}}Он военный?

{{Re|Третья княжна}}
Хорош собой?

{{Re|Четвёртая княжна}}
{{indent|12}}Богат?

{{Re|Первая княжна}}
{{indent|16}}Он молод или нет?

{{Re|Загорецкий}}
{{№|80}}{{indent|4}}Я вам, mesdames, одно скажу в ответ:
{{indent|4}}Он выше похвалы обыкновенной.
Однажды в Киеве, я помню, сорок дам,
{{indent|4}}Пленившись им, все с горя утопились.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 5 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|Фамусов}}.}}

{{Re|Фамусов}}
{{indent|4}}О чём он тут рассказывает вам?

{{Re|Загорецкий}}
{{№|85}}О философии мы толковать пустились.
{{indent|4}}Я нахожу, что Бюхнер…

{{Re||(Смотрит в потолок.)}}

{{Re|Фамусов}}
{{indent|16}}Просто глуп.
Отлично говорит полковник Скалозуб,
Что всех философов, витийствующих ныне,
Не худо б приучить немножко к дисциплине.
{{№|90}}{{indent|8}}А вот он сам.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 6 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|Скалозуб}}.}}

{{Re|Загорецкий|(раскланиваясь)}}
{{indent|16}}Вы лёгки на помине.

{{Re|Скалозуб}}
Зато вот на руку всегда я был тяжёл.
Случилось мне в полку ударить вестового:
{{indent|4}}Он лёг в постель, там в госпиталь пошёл
И навсегда оглох, вот честное вам слово.

{{rem|Раздаётся звонок. Все садятся по местам. На кафедре появился {{razr|профессор}}.}}
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 7 ===
&lt;poem&gt;
{{Re|Профессор|(сказав несколько предварительных слов и прочтя перед публикой анонимное письмо)}}
{{№|95}}{{indent|8}}Мне, господа, теперь осталось
{{indent|8}}Здесь повторить опять для вас
{{indent|8}}Всё то, что мною развивалось
{{indent|8}}На лекции в последний раз.
{{indent|8}}А вот с письмом, где так грозится
{{№|100}}{{indent|8}}Мой неизвестный аноним,
{{indent|8}}Защитник Бюхнера…

{{Re||(С улыбкой).}}

{{indent|24}}Так с ним
{{indent|8}}Я знаю, как распорядиться…

{{Re||(Прячет письмо в карман.)}}

{{rem|Единодушный хохот публики, аплодисменты.}}

{{Re|Скалозуб|(хлопая)}}
Брависсимо! ура! ударил пулей в лоб!
Профессор — молодец, из храброго десятка.

{{Re|Фамусов|(хлопая)}}
{{№|105}}Я со́ смеху умру… Ну, услужил по гроб…
Я буду хохотать до нервного припадка.

{{Re||(Хохочет.)}}

{{Re|Загорецкий}}
Преострый человек! Я помню, в школе нас
С Аскоченским вдвоём — прелюбопытно было —
Он со́ смеху морил…

{{Re|Хлестова|(обращаясь к соседу)}}
{{indent|16}}Спросить позвольте вас,
{{№|110}}О чём он толковал? Мне уши заложило,
Вишь, публика-то как кругом заголосила.

{{Re|Редактор почтенной московской газеты|(аплодируя)}}
Отщёлкал свистунов.

{{Re|Хлестова}}
{{indent|16}}Ну, им и поделом.
Есть внучек у меня, из новых, из студентов,
Свистун отъявленный — Владимир Монументов;
{{№|115}}В родню не верует: на смех подня́л мой дом,
Меня совсем не чтит и не подходит к ручке,
Да разные стихи читать приходит внучке.
Нет, пусть он свистунов покрепче разбранит.
Прекрасный человек, дай бог ему здоровья,
{{№|120}}Он сердце старое невольно молодит…
Ах, жаль, что не со мной теперь сестра Прасковья.

{{rem|{{razr|Профессор}} продолжает читать лекцию. Первые ряды слушают, от остальных идет тихий говор. Там только иногда прислушиваются к словам {{razr|профессора}}.}}

{{Re|Голос профессора}}
{{indent|8}}Затем скажу я наконец,
{{indent|8}}Что этот Бюхнер пресловутый
{{indent|8}}Есть только дикий и надутый
{{№|125}}{{indent|8}}Недоучившийся глупец.

{{rem|Взрыв рукоплесканий. Лекция оканчивается. Стулья гремят, и в зале начинается движение.}}

{{Re|Платон Михайлович}}
Наташа, матушка, теперь пора до дому.
От этой чепухи, от этого содома
Весь вечер у меня трещала голова.

{{Re|Наталья Дмитриевна}}

Платоша, не кричи.

{{Re||(Тихо.)}}

{{indent|16}}Ведь я сама едва
{{№|130}}Не задремала здесь — хоть совестно признаться…

{{Re|Платон Михайлович}}
А кто неволит нас по лекциям таскаться?
Поедем-ка скорей.

{{rem|Уходят.}}

{{rem|{{razr|Фамусов}}, {{razr|Лонгинов}} и {{razr|Скалозуб}}.}}

{{Re|Фамусов|(Лонгинову)}}
{{indent|16}}Согласен с вами я:
Ученье Бюхнера — одна галиматья.
Сергей Сергеич вот таких же точно мнений.

{{Re|Скалозуб}}
{{№|135}}Не очень я люблю учёных рассуждений.
Лишь их послушаешь — и станешь нездоров;
Но вот чему дивлюсь: учёный есть Лавров,
Военный, говорят, — и как досель нет жалоб:
Ведь философия к мундиру не пристала б.

{{rem|Уходят.}}

{{Re|Хлёстова|(опираясь на руку Загорецкого)}}
{{№|140}}Отец мой, ты сказал, что каждый нигилист…

{{Re|Загорецкий}}
{{indent|4}}Пьянчуга, мот, картежник, забулдыга
{{indent|4}}И на руку, случается, нечист;
О них написана особенная книга,
Тургенев сочинил…

{{Re|Хлёстова}}
{{indent|16}}Слыхала я, да, да, —
{{№|145}}Вот нужно бы прочесть, принёс бы ты когда.
Сыщи ж Петрушку мне — я подожду покуда.

{{rem|{{razr|Загорецкий}} уходит.}}
&lt;/poem&gt;

=== ЯВЛЕНИЕ 8 ===
&lt;poem&gt;
&lt;center&gt;Хлёстова и Репетилов.&lt;/center&gt;

{{Re|Хлёстова}}
Кого я вижу здесь? Ты? мой родной, откуда?
Зачем пожаловал к разъезду в поздний час?
Ведь не мешало бы отвыкнуть от проказ.

{{Re|Репетилов}}
{{№|150}}Анфиса Ниловна! голубушка! Сон в руку!
{{indent|4}}Пускай я враль, пусть все не верят мне,
{{indent|4}}Но нынче в ночь я видел вас во сне.
В том голову свою готов отдать в поруку.

{{Re|Хлёстова}}
Зачем же к ночи-то сюда ты прикатил?

{{Re|Репетилов}}
{{№|155}}Анфиса Ниловна, на фокусы спешил…

{{Re|Хлёстова}}
Да ты в своем уме находишься едва ли:
Ведь здесь не фокусы, здесь лекцию читали,
Где нигилисты все глупцами назвались.
Прощай же, батюшка; пора: перебесись.

{{Re||(Уходит.)}}

{{Re|Репетилов|(один)}}
{{№|160}}{{indent|8}}Так, стало быть, я здесь не нужен.
{{indent|8}}Куда ж теперь на этот раз?
{{indent|8}}К Каткову ехать мне на ужин
{{indent|8}}Иль уж отправиться в танцкласс?

{{Re||(Стоит в раздумье.)}}
&lt;/poem&gt;

''1863 г.''

&lt;h2&gt;Примечания&lt;/h2&gt;
{{примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Сатира и юмор]]
[[Категория:Пьесы]]
[[Категория:Дмитрий Дмитриевич Минаев]]
[[Категория:Литература 1863 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Дмитрий Дмитриевич Минаев]]</text>
      <sha1>aqwbd8fzlumropkzjiqtqjkl88dfna7</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727734</id>
      <parentid>5727733</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T06:24:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Petr Pavlovich Fedosov</username>
        <id>58161</id>
      </contributor>
      <comment>/* ЯВЛЕНИЕ 8 */</comment>
      <origin>5727734</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="20356" sha1="d08abl4mpl9oy3oyqazfkhuhwgm4u79" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Дмитрий Дмитриевич Минаев
| НАЗВАНИЕ              = Москвичи на лекции по философии
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Шутка-водевиль в одной сцене
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1863
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/minaew_d_d/text_1863_moskvichi_na_lektzii_po_philosofii.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text drama
}}
=== Москвичи на лекции по философии ===
&lt;center&gt;''Шутка-водевиль в одной сцене''.&lt;/center&gt;
{| class=personae
|+ Действующие лица:
|-
| {{razr2|Павел Афанасьевич Фамусов}}.
|-
| {{razr2|Платон Михайлович Горич}}.
|-
| {{razr2|Наталья Дмитриевна}}, его жена.
|-
| {{razr2|Сергей Сергеевич Скалозуб}}.
|-
| {{razr2|Антон Антонович Загорецкий}}.
|-
| {{razr2|Князь Тугоуховский}}.
|-
| {{razr2|Княгиня}}, его жена.
|-
| {{razr2|6 их дочерей}}.
|-
| {{razr2|Анфиса Ниловна Хлёстова}}, старуха, лет за 90.
|-
| {{razr2|Лонгинов}}, её сосед.
|-
| {{razr2|Пётр Андреевич Репетилов}}.
|-
| {{razr2|Профессор}}.
|}

{{rem|Большая освещённая зала; несколько рядов стульев и кресел.}}
{{rem|На возвышении стоит кафедра. В зале собирается публика.}}

=== ЯВЛЕНИЕ 1 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|{{razr|Платон Михайлович}} и {{razr|Наталья Дмитриевна Горичи}}.}}

{{Re|Наталья Дмитриевна|}}
Платоша, душечка! не будь такой тюфяк,
Иди же поскорей: боюсь, что опоздали,
Дружочек, слышишь ли…

{{Re|Платон Михайлович|}}
{{indent|16}} А что, хотя б и так:
Ну опоздали бы — не много потеряли.

{{Re|Наталья Дмитриевна|}}
{{№|5}}{{indent|4}} Mon dieu, mon dieu!&lt;ref&gt;Боже мой, боже мой! (Франц.) — ''Ред''.&lt;/ref&gt; как ты во всём отстал!
За веком не следишь, журналов не́ брал в руки,
И дела нет тебе до выводов науки.

{{Re|Платон Михайлович|}}
{{indent|4}} Ах, матушка! Ей-богу, я устал
С тобой на лекции таскаться да на чтенья…
{{№|10}}За пищей, видишь ты, для сердца и ума.
{{indent|4}} Да что таить! ведь к лекциям сама
{{indent|4}} Большое ты питаешь отвращенье:
Сидишь, хоть слушаешь, а не поймешь двух слов,
А ездишь… ну, затем что нынче тон таков.

{{Re|Наталья Дмитриевна|}}
{{№|15}}Несносный! замолчи… представь, услышат если…

{{Re|Платон Михайлович|}}
{{indent|4}} Молчу, молчу, пойдем дремать на кресле.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 2 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|Загорецкий}}.}}

{{Re|Загорецкий}}
Наталья Дмитревна, Платон Михайлыч, вас
На этих лекциях я вижу каждый раз.

{{Re|Наталья Дмитриевна}}
{{indent|4}}Движением научных всех вопросов
{{№|20}}Интересуюсь я…

{{Re|Загорецкий}}
{{indent|16}}Вы женщина-философ.
Я занят сам теперь, тружусь, что просто страх:
{{indent|4}}Кант, Фихте, Молешотт и Фейербах —
{{indent|4}}Всех изучил — и вижу — небылица;
Так всё поверхностно, верхушек набрались,
{{№|25}}И, верите ль, из них мне по сердцу пришлись
{{indent|12}}Лишь Страхов да Косица.

{{Re|Наталья Дмитриевна}}
А вы не знаете, о чём сегодня нам
{{indent|8}}Читать профессор будет?

{{Re|Загорецкий}}
{{indent|30}}Дам
Наталье Дмитревне ответ весьма подробный:
{{№|30}}Предмет для лекции он выбрал бесподобный
И постарается публично доказать,
{{indent|4}}Как дважды два — четыре, а не пять,
{{indent|4}}Что человек, в котором мозгу нету,
Быть может мудрецом с громаднейшим умом.
{{№|35}}{{indent|4}}Представьте же: мысль ту же, мысль вот эту
{{indent|4}}Имел я сам, — клянусь вам честью в том.

{{Re|Платон Михайлович}}
И клятва не нужна. Ты служишь сам примером:
{{indent|4}}Живёшь весь век без мозгу в голове,
А умником слывёшь и «ловким кавалером»
{{№|40}}{{indent|4}}Для всех старух на матушке Москве.

{{Re|Загорецкий}}
По-прежнему чудак, а в сердце добрый малый.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 3 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|старуха Хлёстова}}.}}

{{Re|Хлёстова}}
Куда же тут идти? Шум, давка, толкотня…
Антон Антоныч! А! Ты человек бывалый;
Голубчик, хоть бы ты здесь проводил меня.
{{№|45}}{{indent|4}}Мой нумерок, вот видишь, сорок пятый.
{{Re||(Отдаёт ему билет.)}}
{{indent|4}}Дай на тебя немножко обопрусь;
{{indent|4}}Устала я, да ревматизм проклятый.

{{Re|Загорецкий|(берет {{razr|Хлёстову}} за руку)}}
Позвольте; усадить на место вас берусь
И проведу назад, как опытный вожатый.

{{Re|Хлёстова}}
{{№|50}}Уж я раскаялась, что забралась сюда,
{{indent|4}}Народ теперь стал дерзок и нахален…
Нет, не поехала б, — да вот вчера Молчалин
Привез билетик мне — услужлив он всегда —
Да рассказал, что здесь мудрец — ума палата,
{{№|55}}Всей молодёжи-то, ну, как их там зовут…
Ну, нигилистам-то задумал дать капут, —
Не выдержала я и приплелась с Арбата.
Уж, думаю, пускай устану, расклею́сь,
Но уж послушаю, как распекут мальчишек,
{{№|60}}А после вечерком с соседом посмеюсь;
Мне Лонгинов сосед; охотник до картишек,
Заходит иногда сыграть со мной в пикет.

{{Re|Загорецкий}}
Вот ваше кресло здесь…

{{Re|Хлёстова}}
{{indent|16}}Благодарю, мой свет.
{{indent|4}}Теперь ступай, спасибо за услугу,
{{№|65}}А вечер кончится — опять меня сведи,
Да отыщи, родной, в сенях мою прислугу.

{{Re||{{razr|Загорецкий}} отходит.}}
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 4 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же, {{razr|князь Тугоуховский}} и {{razr|княгиня}} с {{razr|6-ю дочерями}}.}}

{{Re|Княгиня}}
{{indent|8}}Князь, князь, постой! сюда иди.

{{Re|Князь}}
Огм!..

{{Re|Княгиня}}
{{indent|4}}Ох, этот князь, впал просто в возраст детский.
Что б дома посидеть! Нет, тоже прискакал.

{{Re|Загорецкий}}
{{№|70}}Княгиня и княжны! Сто лет вас не видал.

{{Re|Княжны|(хором)}}
{{indent|8}}Антон Антоныч Загорецкий!..

{{Re|Первая княжна}}
Антон Антоныч, нам должны вы рассказать,
Что будет вечером?

{{Re|Вторая княжна}}
{{indent|16}}Кто будет здесь читать?

{{Re|Загорецкий}}
Юркевич — педагог, философ и писатель,
{{№|75}}{{indent|4}}Известный всем…

{{Re|Четвёртая княжна}}
{{indent|20}}А вы знакомы с ним?

{{Re|Загорецкий}}
С Юркевичем, mesdames? Он лучший мой приятель
И в доме у меня считается своим.

{{Re|Пятая княжна}}
Скажите, он брюнет?

{{Re|Шестая княжна}}
{{indent|16}}Он холост?

{{Re|Вторая княжна}}
{{indent|24}}Он военный?

{{Re|Третья княжна}}
Хорош собой?

{{Re|Четвёртая княжна}}
{{indent|12}}Богат?

{{Re|Первая княжна}}
{{indent|16}}Он молод или нет?

{{Re|Загорецкий}}
{{№|80}}{{indent|4}}Я вам, mesdames, одно скажу в ответ:
{{indent|4}}Он выше похвалы обыкновенной.
Однажды в Киеве, я помню, сорок дам,
{{indent|4}}Пленившись им, все с горя утопились.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 5 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|Фамусов}}.}}

{{Re|Фамусов}}
{{indent|4}}О чём он тут рассказывает вам?

{{Re|Загорецкий}}
{{№|85}}О философии мы толковать пустились.
{{indent|4}}Я нахожу, что Бюхнер…

{{Re||(Смотрит в потолок.)}}

{{Re|Фамусов}}
{{indent|16}}Просто глуп.
Отлично говорит полковник Скалозуб,
Что всех философов, витийствующих ныне,
Не худо б приучить немножко к дисциплине.
{{№|90}}{{indent|8}}А вот он сам.
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 6 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|Те же и {{razr|Скалозуб}}.}}

{{Re|Загорецкий|(раскланиваясь)}}
{{indent|16}}Вы лёгки на помине.

{{Re|Скалозуб}}
Зато вот на руку всегда я был тяжёл.
Случилось мне в полку ударить вестового:
{{indent|4}}Он лёг в постель, там в госпиталь пошёл
И навсегда оглох, вот честное вам слово.

{{rem|Раздаётся звонок. Все садятся по местам. На кафедре появился {{razr|профессор}}.}}
&lt;/poem&gt;
=== ЯВЛЕНИЕ 7 ===
&lt;poem&gt;
{{Re|Профессор|(сказав несколько предварительных слов и прочтя перед публикой анонимное письмо)}}
{{№|95}}{{indent|8}}Мне, господа, теперь осталось
{{indent|8}}Здесь повторить опять для вас
{{indent|8}}Всё то, что мною развивалось
{{indent|8}}На лекции в последний раз.
{{indent|8}}А вот с письмом, где так грозится
{{№|100}}{{indent|8}}Мой неизвестный аноним,
{{indent|8}}Защитник Бюхнера…

{{Re||(С улыбкой).}}

{{indent|24}}Так с ним
{{indent|8}}Я знаю, как распорядиться…

{{Re||(Прячет письмо в карман.)}}

{{rem|Единодушный хохот публики, аплодисменты.}}

{{Re|Скалозуб|(хлопая)}}
Брависсимо! ура! ударил пулей в лоб!
Профессор — молодец, из храброго десятка.

{{Re|Фамусов|(хлопая)}}
{{№|105}}Я со́ смеху умру… Ну, услужил по гроб…
Я буду хохотать до нервного припадка.

{{Re||(Хохочет.)}}

{{Re|Загорецкий}}
Преострый человек! Я помню, в школе нас
С Аскоченским вдвоём — прелюбопытно было —
Он со́ смеху морил…

{{Re|Хлестова|(обращаясь к соседу)}}
{{indent|16}}Спросить позвольте вас,
{{№|110}}О чём он толковал? Мне уши заложило,
Вишь, публика-то как кругом заголосила.

{{Re|Редактор почтенной московской газеты|(аплодируя)}}
Отщёлкал свистунов.

{{Re|Хлестова}}
{{indent|16}}Ну, им и поделом.
Есть внучек у меня, из новых, из студентов,
Свистун отъявленный — Владимир Монументов;
{{№|115}}В родню не верует: на смех подня́л мой дом,
Меня совсем не чтит и не подходит к ручке,
Да разные стихи читать приходит внучке.
Нет, пусть он свистунов покрепче разбранит.
Прекрасный человек, дай бог ему здоровья,
{{№|120}}Он сердце старое невольно молодит…
Ах, жаль, что не со мной теперь сестра Прасковья.

{{rem|{{razr|Профессор}} продолжает читать лекцию. Первые ряды слушают, от остальных идет тихий говор. Там только иногда прислушиваются к словам {{razr|профессора}}.}}

{{Re|Голос профессора}}
{{indent|8}}Затем скажу я наконец,
{{indent|8}}Что этот Бюхнер пресловутый
{{indent|8}}Есть только дикий и надутый
{{№|125}}{{indent|8}}Недоучившийся глупец.

{{rem|Взрыв рукоплесканий. Лекция оканчивается. Стулья гремят, и в зале начинается движение.}}

{{Re|Платон Михайлович}}
Наташа, матушка, теперь пора до дому.
От этой чепухи, от этого содома
Весь вечер у меня трещала голова.

{{Re|Наталья Дмитриевна}}

Платоша, не кричи.

{{Re||(Тихо.)}}

{{indent|16}}Ведь я сама едва
{{№|130}}Не задремала здесь — хоть совестно признаться…

{{Re|Платон Михайлович}}
А кто неволит нас по лекциям таскаться?
Поедем-ка скорей.

{{rem|Уходят.}}

{{rem|{{razr|Фамусов}}, {{razr|Лонгинов}} и {{razr|Скалозуб}}.}}

{{Re|Фамусов|(Лонгинову)}}
{{indent|16}}Согласен с вами я:
Ученье Бюхнера — одна галиматья.
Сергей Сергеич вот таких же точно мнений.

{{Re|Скалозуб}}
{{№|135}}Не очень я люблю учёных рассуждений.
Лишь их послушаешь — и станешь нездоров;
Но вот чему дивлюсь: учёный есть Лавров,
Военный, говорят, — и как досель нет жалоб:
Ведь философия к мундиру не пристала б.

{{rem|Уходят.}}

{{Re|Хлёстова|(опираясь на руку Загорецкого)}}
{{№|140}}Отец мой, ты сказал, что каждый нигилист…

{{Re|Загорецкий}}
{{indent|4}}Пьянчуга, мот, картежник, забулдыга
{{indent|4}}И на руку, случается, нечист;
О них написана особенная книга,
Тургенев сочинил…

{{Re|Хлёстова}}
{{indent|16}}Слыхала я, да, да, —
{{№|145}}Вот нужно бы прочесть, принёс бы ты когда.
Сыщи ж Петрушку мне — я подожду покуда.

{{rem|{{razr|Загорецкий}} уходит.}}
&lt;/poem&gt;

=== ЯВЛЕНИЕ 8 ===
&lt;poem&gt;
{{rem|{{razr|Хлёстова}} и {{razr|Репетилов}}.}}

{{Re|Хлёстова}}
Кого я вижу здесь? Ты? мой родной, откуда?
Зачем пожаловал к разъезду в поздний час?
Ведь не мешало бы отвыкнуть от проказ.

{{Re|Репетилов}}
{{№|150}}Анфиса Ниловна! голубушка! Сон в руку!
{{indent|4}}Пускай я враль, пусть все не верят мне,
{{indent|4}}Но нынче в ночь я видел вас во сне.
В том голову свою готов отдать в поруку.

{{Re|Хлёстова}}
Зачем же к ночи-то сюда ты прикатил?

{{Re|Репетилов}}
{{№|155}}Анфиса Ниловна, на фокусы спешил…

{{Re|Хлёстова}}
Да ты в своем уме находишься едва ли:
Ведь здесь не фокусы, здесь лекцию читали,
Где нигилисты все глупцами назвались.
Прощай же, батюшка; пора: перебесись.

{{Re||(Уходит.)}}

{{Re|Репетилов|(один)}}
{{№|160}}{{indent|8}}Так, стало быть, я здесь не нужен.
{{indent|8}}Куда ж теперь на этот раз?
{{indent|8}}К Каткову ехать мне на ужин
{{indent|8}}Иль уж отправиться в танцкласс?

{{Re||(Стоит в раздумье.)}}
&lt;/poem&gt;

''1863 г.''

&lt;h2&gt;Примечания&lt;/h2&gt;
{{примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Сатира и юмор]]
[[Категория:Пьесы]]
[[Категория:Дмитрий Дмитриевич Минаев]]
[[Категория:Литература 1863 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Дмитрий Дмитриевич Минаев]]</text>
      <sha1>d08abl4mpl9oy3oyqazfkhuhwgm4u79</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Запечатленный труд. Том 1 (Фигнер)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1025490</id>
    <revision>
      <id>5727574</id>
      <parentid>5727561</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T12:06:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>оформление заголовков</comment>
      <origin>5727574</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1285240" sha1="mdbuclhw9stvlrj5ndte5p6061vjibg" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд. Том 1
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Воспоминания в двух томах
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 1 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }}
[http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том I ==

=== Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» &lt;br&gt; (1921—1922 годы) ===

В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие.

Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет.

Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения.

Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} 

Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»&lt;ref&gt;Журнал «Былое» посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году В. Л. Бурцевым (в прошлом народоволец, затем был близок к эсерам, после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией В. Я. Богучарского, П. Е. Щеголева, В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.&lt;/ref&gt; В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»&lt;ref&gt;Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.&lt;/ref&gt;, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно.

Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего.

Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать.

В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}}  жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого.

Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца.

На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня (Волкенштейн, Панкратов, Новорусский, Ашенбреннер)&lt;ref&gt;Воспоминания шлиссельбуржцев печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.&lt;/ref&gt;. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции.

Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново.

В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста.

В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены.

Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания.

Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}}

Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда Бурцев доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду.

Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание* выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад.

Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию**. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого&lt;ref&gt;Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.&lt;/ref&gt;.

{{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}}

=== Глава первая ===

==== 1. Семья ====

Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена.

Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности*.

В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра Лидия была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих&lt;ref&gt;Л. Н. Фигнер была членом Всероссийской социально-революционной организации (кружок «москвичей»: С. И. Бардина, Л. Н. Фигнер, В. А. Александрова, Б. А. Каминская, И. С. Джабадари, Г. Ф. Зданович и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «фричей» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные народники-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики.

В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «процессу 50-ти».&lt;/ref&gt;, и судилась вместе с Бардиной и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества&lt;ref&gt;«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы.

Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» и широко распростра-{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего Н. А. Некрасова «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер.

Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям.

Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)&lt;/ref&gt;. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат Николай сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра Евгения была участницей процесса Квятковского&lt;ref&gt;А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и С. Н. Халтуриным, готовившим с лета 1878 года взрыв в Зимнем дворце. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли».

Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу.

Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый С. Ширяев), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены А. И. Зунделевич, А. К. Пресняков и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю,
// Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».)

Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.&lt;/ref&gt; по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя Ольга, очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан Стахевича и Сажина, людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии.

==== 2. В лесу ====
Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу…

Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья.

На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности…

Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами…

И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни.

…Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем.

И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха.

«На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними.

Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу.

Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках.

Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством…

Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец.

«Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада.

Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}}

«Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я…

Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него.

Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи.

Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…»

Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}}

Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и…

{{poemx1||
«Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке.
«Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка.}}

Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню.

{{poemx1||
Скрипи, скрипи, липова нога!
По деревне все спят…
Одна баба не спит:
Мое мясо варит…
На моей шкуре сидит…
Мою шерстку прядет…
Приду… приду… съем!}}

Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами…

…Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться…

А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть…

…Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!»

Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить…

Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл…

«Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… &quot;Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят.

…Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…»

Только раз помню:

{{poemx1||
Весь окутан листвой,
Изумрудной стеной
Великан-лес стоял…}}

Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним *.

Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет…

Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд.

И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}}

&lt;center&gt;'''3. НЯНЯ'''&lt;/center&gt;

Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой.

Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету.

Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица.

Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе.

Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления.

Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха.

Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу.

Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!..

К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее.

А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение.

Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности.

Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения.

В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,&lt;br&gt;
шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами.

И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности.

И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!..

Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось.

Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством.

Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит…

Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?»

Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно.

Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет.

Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась.

Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она.

Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца…

И из трех могил самой дорогой была могила няни.

&lt;center&gt;'''4. Я ДУМАЮ СДЕЛАТЬСЯ ЦАРИЦЕЙ'''&lt;/center&gt;

По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я.

Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою.

Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала.

Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет.

В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой.

Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех.

Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни.

В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге&lt;ref&gt;Смольный институт — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.&lt;/ref&gt;, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте&lt;ref&gt;Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.&lt;/ref&gt;. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д.

До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше.

В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей.

«Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах».

Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны.

Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство».

В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине.

&lt;center&gt;'''5. ДОМА'''&lt;/center&gt;

Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети.

Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате.

Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет.

До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!»

Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец.

Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки.

Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы…

О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом.

И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся.

&lt;center&gt;'''6. УРОКИ'''&lt;/center&gt;

Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная».

Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой.

Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка.

В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует.

«Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я.

Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках…

Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь.

&lt;center&gt;'''7. КРЕПОСТНОЕ ПРАВО'''&lt;/center&gt;

Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период.

Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней.

Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}}

Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью.

Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли.

На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт.

А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью Гарибальди и статьями публициста Демерта&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…»

Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это.

Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни.

Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она.

Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели-{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери.

Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла.

И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}}

За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах.

Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала.

Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}}

&lt;center&gt;'''Глава вторая'''&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;'''1. ГУВЕРНАНТКИ'''&lt;/center&gt;

В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку.

Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку.

Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}}

Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон».

Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа.

По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год.

==== 2. Тетя Лиза ====

К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани.

Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было.

==== 3. Институт ====
Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни.

Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали.

Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}}

==== 4. Протест ====
Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску.

Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла.

«Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице.

Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками.

Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго.

Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она.

«Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой.

Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она.

Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке.

О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска.

Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее.

Мы смеялись и замалчивали свой секрет.

Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}}

==== 5. П. А. Черноусова ====
После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением.

С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне.

Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела.

Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!»

Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость.

Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол» &lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит.

Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о Герцене, Писареве и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж.

Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге.

Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней.

После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве.

На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство.

==== 6. Итоги ====
Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}}

В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о Белинском, ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С Тургеневым мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора.

По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому &lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;.

В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях.

Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал.

Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12.

Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей.

По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь.

Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать.

История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами.

Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда.

Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями.

Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них.

Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей.

Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}}

Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой.

По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение.

Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол.

Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани.

В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}}

==== 7. ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВЛИЯНИЯ ====
В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах *. Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний.

Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}}

Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы Шпильгагена, и между прочим «Один в поле не воин» &lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее.

Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности.

В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора.

Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом.

Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать.

Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}}

=== Глава третья ===

==== 1. Среда ====
В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома Добролюбова он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы Островского «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная.

Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности.

Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла.

Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело» &lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt;.

Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: Фурье, С.-Симона и др. Я не знала даже имени Ф. Лассаля, блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем Лапласа &lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги Диксона: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы» &lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt;, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом.

Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения Дарвина, Ляэлля, Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным.

Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: &quot;Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег? — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было Леонида Андреева с его «Стыдно быть хорошим» &lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt;, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей?

В журналах я не пропускала ничего написанного Демертом, Шашковым, Португаловым, Шелгуновым, на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником Чернышевского, Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла.

Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности.

И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}}

==== 2. Уроки жизни ====

Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими.

В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы.

Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}}

В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. Растопчиной «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..» &lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt;

==== 3. Настроение ====
Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт.

Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но Суслова&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt; уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти.

Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение.

Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений.&lt;br&gt;
Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима.

То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство?

К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все.

За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо.

В одном рассказе Ожешко говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}}

Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях?

Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно…

А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}}

И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству.

Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера.

Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели.

Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества.

Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо.

У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца:

«Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?»

А он сказал:

«Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}}

Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю.

Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института.

Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него.

Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес:

«Не знаю».

Я встала.

«Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу.

И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам».

В этот момент душа моя кристаллизовалась.

&lt;center&gt;'''4. ВМЕСТО УНИВЕРСИТЕТА — НА БАЛ'''&lt;/center&gt;

Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать.

В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером.

Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — Федор Юрковский, прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt;.

Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений.

Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел.

Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке.

Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас.

Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора.

Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани Шиллера и Гёте, и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу.

В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам &lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt;, расстрелянным в Бездне *, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом.

Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет.

==== 5. У Лесгафта ====
По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии Лесгафту.

Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас.

Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности.

Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло…

Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт.

Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}}

Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере.

Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус.

Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк.

И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат.

Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках.

Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый Келликер&lt;sup&gt;25&lt;/sup&gt;.

Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни.

Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу.

Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас.

Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями.

Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}}

Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии Грубера, который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу.

Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством.

Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников.

Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию.

«Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}}

Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания…

И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны.

Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует…

И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания.

Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой…

Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь.

Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — Марковников, Голубев, Ковалевский, возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт.

Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}}

Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс.

Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел.

…Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией.

И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани *.

После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}}

=== Глава четвертая ===

==== 1. В Цюрихе ====
По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет.

На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с Варварой Ивановной Александровой, а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, Каминская и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы.

Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»&lt;sup&gt;26&lt;/sup&gt; и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу.

Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих Лавров прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли.

На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины.

==== 2. Женский ферейн* ====
Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток».

Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме.

«Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки».

Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден.

Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук.

Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом.

«Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром.

Следующий реферат прочла Варя Александрова* на тему о Стеньке Разине. Бледный пересказ статьи Костомарова &lt;sup&gt;27&lt;/sup&gt; не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем.

Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}}

Под влиянием идей Жан-Жака Руссо и в особенности Бакунина одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности.

Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы».

Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»&lt;sup&gt;28&lt;/sup&gt; Это воззвание, напоминающее Наполеона в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»…

Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию.

Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил.

==== 3. Фричи ====
Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании &lt;sup&gt;29&lt;/sup&gt; и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь Коммуны, собраний швейцарских рабочих союзов и секций Интернационала. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «Фричей», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «процессу 50-ти». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с Томаса Мора до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, Кабэ, Луи Блан, Прудон, Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза&lt;sup&gt;30&lt;/sup&gt;, основанного Фердинандом Лассалем, и пр.

Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий.

Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета.

В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, вышел правительственный указ&lt;sup&gt;31&lt;/sup&gt;, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения.

Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}}

После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты.

С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву.

В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания.

За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного.

Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}}

Таков был итог цюрихской жизни.

Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество&lt;sup&gt;32&lt;/sup&gt;, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год.

Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году&lt;sup&gt;33&lt;/sup&gt; народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию.

Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы.

Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это.

Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах.

В это лето вышел первый номер журнала «Вперед» &lt;sup&gt;34&lt;/sup&gt;. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов.

После разгона Цюриха один из наших членов, Евгения Дмитриевна Субботина, уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет.

Вскоре в Берн явился Ткачев с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение.

В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую&lt;sup&gt;35&lt;/sup&gt;, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина.

Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики Нечаева &lt;sup&gt;36&lt;/sup&gt;, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза.

Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили Джабадари, Чикоидзе, Цицианов и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и Надежда Дмитриевна Субботина уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана Мария Дмитриевна Субботина, уехавшая потом из Сербии прямо в Россию.

Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года.

==== 4. Урок жизни ====
В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с Чубаровым, Ник. Морозовым, Саблиным, Судзиловским, позднее — с Клеменцом, Кравчинским, Иванчиным-Писаревым, Иваном Дебогорий-Мокриевичем, Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume * — редактор органа Юрской федерации&lt;sup&gt;37&lt;/sup&gt; — и др.

Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли.

Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года &lt;sup&gt;38&lt;/sup&gt;. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова&lt;sup&gt;39&lt;/sup&gt; внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним.

В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб-{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка».

Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом.

Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей-{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей.

==== 5. Отъезд в Россию ====
Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник» &lt;sup&gt;40&lt;/sup&gt;, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}}

Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и Доротее Аптекман Марк Натансон передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными.

В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, Лешерн и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену.

После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — Василий Ивановский и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса.

На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов *, но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари.

Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались.

Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших чайковцев&lt;sup&gt;41&lt;/sup&gt; с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла.

Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ.

Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения.

Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}}

=== Глава пятая ===

==== 1. Программа народников ====
До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах.

При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду.

В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы&lt;sup&gt;42&lt;/sup&gt;, нечаевцы, долгушинцы &lt;sup&gt;43&lt;/sup&gt;, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля».

Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}}

Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам *. Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» **. Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю» &lt;sup&gt;45&lt;/sup&gt;.

В основание этой программы легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему.

На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу.

Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ?

Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный.

Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»&lt;sup&gt;46&lt;/sup&gt;, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения.

==== 2. Общество «Земля и воля» ====

Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я.

При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах*. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне&lt;sup&gt;47&lt;/sup&gt;, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации.

После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения.

Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице.

Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия.

После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем.

Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года.

За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых &lt;sup&gt;48&lt;/sup&gt; и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева&lt;sup&gt;49&lt;/sup&gt; читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»&lt;sup&gt;50&lt;/sup&gt;, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы.

==== 3. Каблиц ====
Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие.

В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный.

В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»&lt;sup&gt;51&lt;/sup&gt;. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе.

В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях*. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого.

Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство&lt;sup&gt;53&lt;/sup&gt;. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя.

Среди землевольцев Око считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев.

Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей.

«Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов».

В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели.

Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом.

С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю.

От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич!

А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}}

==== 4. Первые шаги ====

Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич.

Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга.

В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде-{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку.

До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет.

Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо&lt;sup&gt;54&lt;/sup&gt;.

Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность?

Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала.

В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}}

=== Глава шестая ===

==== 1. В деревне ====

Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург.

Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума * и Верочку».

Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе.

Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова*, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе.

Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде.

Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог *.

Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего? ** На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам».

При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной.

Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша».

Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова&lt;sup&gt;55&lt;/sup&gt;, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами.

Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы.

Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась.

Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей.

Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить.

==== 2. Выживают ====

Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится.

Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники.

В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен.

Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли.

Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета.

Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь».

Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку.

==== 3. Поворот ====

Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть.

Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения.

Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы.

Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер.

Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо.

Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом.

Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки.

Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные.

Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева.

Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами.

==== 4. Общее положение ====
Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом * (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние.

Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души *. Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}}

=== Глава седьмая ===

==== 1. Разлад ====
Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам.

Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна&lt;sup&gt;57&lt;/sup&gt;, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством.

Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее.

Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств.

Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс.

И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}}

Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям.

Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев.

«Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его.

Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров &lt;sup&gt;58&lt;/sup&gt;, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!»

Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}}

2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться.

==== 2.Организация в организации ====

После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него.

Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение.

Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета.

В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}}

Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!»

В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»&lt;sup&gt;59&lt;/sup&gt; себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки.

Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени.

В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении.

Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа.

В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту.

==== 3. Липецк и Воронеж ====

Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей.

Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством.

Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова.

Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава.

Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге.

Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения.

Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство.

Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления.

Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он.

После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его.

На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться.

Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места.

В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии.

Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}}

==== 4. Либералы ====

Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири.

На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую *.

Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!»

Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих.

Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно.

На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало» &lt;sup&gt;60&lt;/sup&gt;, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех.

Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}}

=== Глава восьмая ===

==== 1.Раздел Земли и воли ====

После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру.

Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно.

Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки.

Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда.

Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем.

Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно.

Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова *, знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина61 в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка 62 взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко63. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем.

Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела.

По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации.

Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля».

Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}}

==== 2. Народная воля ====

В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника*. {{P|194|1}}

Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации.

Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина.

Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» *, и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года.

После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года ** он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22).

Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована***.

Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям.

В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы&lt;sup&gt;64&lt;/sup&gt;. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором.

==== 3. Захват власти ====
Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства.

Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя.

«Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века.

И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение.

Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года*. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения.

Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием.

Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли».

Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»&lt;sup&gt;65&lt;/sup&gt;, сначала Ткачевым, а потом Турским.

Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению.

И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений.

Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни.

По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии.

То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты.

==== 4. В народ не идут ====

В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество 66. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля».

Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты.

Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича 67. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода.

Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции.

Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный.

&lt;center&gt;'''5. ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ «НАРОДНОЙ ВОЛИ»'''&lt;/center&gt;

Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами.

Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды.

Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.).

Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего.

Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}}

=== Глава девятая ===

=== 1. ПОКУШЕНИЯ ===
Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте.

Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья *. {{P|210|1}}

Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель-{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден-{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности.

В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо*; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение **, но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе.

Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка *** — застрелился или был убит, а четверо были схвачены.

В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире.

Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов.

=== 2. САШКА-ИНЖЕНЕР ===
В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе.

Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени.

Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции.

Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне:

— Взгляните на человека против нас.

— Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави.

Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах.

Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}}

Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания.

Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно».

Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре.

Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}}

С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей.

Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!»

Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось?

Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»…

«Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться.

— Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати.

— Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}}

Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь.

— Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе.

Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями.

К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее.

Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала:

— Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли!

И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского.

Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно.

— Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову.

Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости.

Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург.

Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм.

=== 3. ВЗРЫВ В ЗИМНЕМ ДВОРЦЕ ===
В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский.

В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин *, столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки.

Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}}

После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать.

В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе.

Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться.

Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела.

Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом &lt;sup&gt;68&lt;/sup&gt;.

Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября&lt;sup&gt;69&lt;/sup&gt; и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо-{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал.

Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными.

2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их.

В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым.

Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi *, обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено.

Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь.

Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект.

Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»&lt;sup&gt;70&lt;/sup&gt; обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись.

Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой.

Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их.

Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом.

После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича&lt;sup&gt;71&lt;/sup&gt;. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были.

После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел.

Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони.

Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода.

Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове.

=== 4. АРЕСТ МИХАЙЛОВА ===
Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге.

Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды.

Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось.

В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности.

Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его.

Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни&lt;sup&gt;72&lt;/sup&gt; не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером.

Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года.

Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии *. {{P|230|1}}

=== Глава десятая ===

=== 1. ВОЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ СУХАНОВ ===
Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}}

В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю».

Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры-{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля».

Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим *. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года.

В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность.

Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции.

Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей-{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России».

Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др.

Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым.

В воспоминаниях Э. А. Серебрякова * очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым.

Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации.

Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву.

В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши.

После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько.

К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался.

Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо-{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы!

На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация.

К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства.

В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету.

Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов.

Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра.

Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия.

Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром.

Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей.

В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым.

Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время.

В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову.

Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич*.

Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру.

Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами.

Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях.

В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль.

Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей.

Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека.

Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром.

На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}}

&lt;center&gt;'''2. СНОШЕНИЯ С ЗАГРАНИЦЕЙ'''&lt;/center&gt;

Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;&lt;sup&gt;73&lt;/sup&gt; литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия.

Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России.

Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину.

Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии.

На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов.

Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его.

После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым.

=== 3. МАГАЗИН СЫРОВ ===
Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами.

Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича.

После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение.

Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена.

К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу.

&lt;center&gt;'''4. НЕЧАЕВ'''&lt;/center&gt;

В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич.

Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам.

Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице.

В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного:

От Нечаева, из равелина.

От Нечаева! Из равелина!

Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным.

Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела:

— Каждый народ достоин своего правительства.

Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня.

И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции.

Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну &lt;sup&gt;74&lt;/sup&gt; и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают.

Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}}

Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать.

Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве* рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его.

Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано.

В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв.

Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом.

Как попало к нам это неожиданное слово?

Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева&lt;sup&gt;75&lt;/sup&gt;. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман.

В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность *. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева,

Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе.

Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!»

Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем.

Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин **. В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши.

Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева.

Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя.

В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать.

Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! *

Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения.

Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась.

У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них *, административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась.

Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной.

18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»&lt;sup&gt;76&lt;/sup&gt;, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе.

В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось.

Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева.

В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них.

Это влияние сказывалось и на суде.

Во время суда ** в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено.

Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души.

Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием.

&lt;center&gt;'''5. АРЕСТ КЛЕТОЧНИКОВА'''&lt;/center&gt;

26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения.

Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения.

Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»&lt;sup&gt;77&lt;/sup&gt;.

=== 6. СОВЕЩАНИЕ ===
В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции *. Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства.

Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер **. О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось.

Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}}

=== Глава одиннадцатая ===

=== 1. ФЕВРАЛЬСКИЕ ДНИ ===
15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена.

Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц.

Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело.

С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача.

Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение.

27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже).

В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это.

Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения *. {{P|264|1}}

Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена.

Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: &quot;Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии.

Было около трех часов дня субботы.

Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено.

С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись.

=== 2. 1 МАРТА ===
По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко.

В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться.

Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин.

На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком.

В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}}

Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику.

Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России.

В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины.

Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни.

3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга.

В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован.

Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов.

Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия.

Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский&lt;sup&gt;79&lt;/sup&gt;, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован.

В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой.

2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным.

Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}}

Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы.

После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода.

Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие.

Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}}

=== 3. ПЕРОВСКАЯ ===
Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю.

С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II.

По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр.

В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались *.

Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени.

Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же.

Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам * — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х».

Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас.

С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего.

В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток.

Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}}

Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице.

И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами.

Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день.

День спасла она и заплатила за него жизнью.

Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни.

Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее.

Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее.

Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил.

В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома.

Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения.

«Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять».

Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали.

Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно».

«После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом.

Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев.

На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи.

На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот.

Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти.

=== 4. ЗНАЧЕНИЕ 1 МАРТА ===
Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова&lt;sup&gt;80&lt;/sup&gt; и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}}

Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления.

Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова&lt;sup&gt;81&lt;/sup&gt;, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера.

Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»&lt;sup&gt;82&lt;/sup&gt; Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло-{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической.

Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно.

Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта.

По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало.

Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии.

Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов.

Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово.

Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму.

Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин *.

Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?»

Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым.

Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала.

Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}}

=== Глава двенадцатая ===

=== 1. В ОДЕССЕ ===
После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони.

Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург *. Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена.

Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» **, была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь ***.

Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем.

Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область.

В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}}

В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде *. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей.

При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной&lt;sup&gt;84&lt;/sup&gt;. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе-{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью.

Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией.

Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было.

Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера.

=== 2. ВОЕННЫЕ НА ЮГЕ ===
Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ *, несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом.

Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера.

По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму&lt;sup&gt;85&lt;/sup&gt;. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер.

Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре.

Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части*.

Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}}

=== Глава тринадцатая ===

=== 1.ПЕРЕНЕСЕНИЕ ПАРТИЙНОГО ЦЕНТРА В МОСКВУ ===
В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны.

Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него.

Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции.

Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России.

Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах.

Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями.

Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр.

Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело.

Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно.

Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации.

В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург,

&lt;center&gt;'''2. СОСТОЯНИЕ ЦЕНТРА'''&lt;/center&gt;

Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек *, бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»&lt;sup&gt;86&lt;/sup&gt;, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах.

Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики».

Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие.

С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела *.

=== 3. ОЖИДАНИЯ ОБЩЕСТВА ===
Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима.

Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени.

3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди.

Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника.

Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело.

На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки.

За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в

шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет.

После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля&lt;sup&gt;87&lt;/sup&gt; объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому.

Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах.

=== 4. НОВЫЕ ЧЛЕНЫ ===
Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский.

Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся *. Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки.

Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение.

Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы.

Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы *. {{P|312|1}}

Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния.

Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала.

Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого.

Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно.

Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент*. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари **.

Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения.

=== 5. МОСКОВСКАЯ ГРУППА ===
Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он.

В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия.

Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» *, а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб.

Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела.

Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}}

=== Глава четырнадцатая ===

=== 1. СОВЕЩАНИЕ В МОСКВЕ ===
Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко.

Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной.

Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела-{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами&lt;sup&gt;88&lt;/sup&gt;, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов * социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны.

Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу.

Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году.

=== 2. СТРЕЛЬНИКОВ ===
В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всяческизастращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова-{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного.

Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал.

Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили.

Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}}

Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным.

=== 3. РАЗГРОМ МОСКВЫ ===
Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь.

Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}}

=== Глава пятнадцатая ===

=== 1. В ХАРЬКОВЕ ===
В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии.

Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко.

Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я.

С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила.

Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения.

Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле.

Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать.

Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской.

Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации.

=== 2. ДЕНЬГИ ===
Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин-{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние * на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости.

Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»&lt;sup&gt;89&lt;/sup&gt;. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии.

Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц…

Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное.

Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу.

В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}}

И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья.

В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони.

Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше.

В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания».

Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}}

Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».&lt;br&gt;
&lt;br&gt;
Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня.

Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я.

«NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их».

Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки.

«Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут».

К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг.

Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед.

Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого.

&lt;center&gt;'''3. ДЕГАЕВ'''&lt;/center&gt;

В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года.

С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина *. В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном.

В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин.

Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина.

Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом.

Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии.

По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений*. {{P|342|1}}

=== Глава шестнадцатая ===

=== 1.НЕОБХОДИМОСТЬ ВОССОЗДАТЬ ЦЕНТР ===
Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа-{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо? &lt;sup&gt;90&lt;/sup&gt; «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле &lt;sup&gt;91&lt;/sup&gt;, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»?&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет.&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя.&lt;/center&gt;

Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена.

Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников»*.

Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности.

В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург.

В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти.

&lt;center&gt;'''2. СВИДАНИЕ С МИХАЙЛОВСКИМ'''&lt;/center&gt;

15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо ** просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия.

Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева.

Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе.

Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}}

Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года).

Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» *. На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?»

На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это.

«В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете».

В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова.

Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства **.

После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги.

Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне&lt;sup&gt;92&lt;/sup&gt;, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}}

=== Глава семнадцатая ===

=== 1. АРЕСТ ОДЕССКОЙ ТИПОГРАФИИ ===
В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела.

С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду?

Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю&lt;sup&gt;93&lt;/sup&gt;, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}}

Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы &lt;sup&gt;94&lt;/sup&gt;. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели&lt;sup&gt;95&lt;/sup&gt;.

Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец».

Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия.

Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ &lt;sup&gt;96&lt;/sup&gt;, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины.

=== 2. «БЕГЛЕЦ» ===
Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи.

«Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос.

После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте.

«В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}}

— Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я.

— В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я.

Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте.

«Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?»

Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак.

Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее».

Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире.

Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов.

Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него.

— В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев.

— Кто же может там выдавать? — спрашивала я.

— Кто-то из нелегальных, — отвечал он.

— Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего.

— Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает.

Я недоумевала *.

Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил:

— А в безопасности ли вы в Харькове?

— Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я.

— Вы вполне уверены в этом? — переспросил он.

— Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}}

Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому,

В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила:

— Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них.

В другой раз, уходя от меня, он спросил:

— Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход?

— Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ.

И всем этим Дегаев воспользовался.

=== 3. АРЕСТ ===
После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}}

Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок.

Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом.

Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям…

Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий.

Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}}

=== Глава восемнадцатая ===

=== 1. В ДЕПАРТАМЕНТЕ ПОЛИЦИИ ===
Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее.

В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных.

Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах.

Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков* с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте.

В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}}

Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?»

Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде.

Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца».

Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?»

С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?»

Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу.

Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю.

Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» *.

Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи».

Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей».

После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}}

«Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные».

Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков.

Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла».

После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их *.

&lt;center&gt;'''3. В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ'''&lt;/center&gt;

В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас.

Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого.

Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим.

Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться.

Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов&lt;sup&gt;97&lt;/sup&gt;, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление.

Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти.

Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса.

— Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду.

Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь.

Он продолжал:

— По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине?

Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое.

Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы.

Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней.

Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами *.

— Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку.

Я не знала почерка и сказала:

— Нет.

Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря.

Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой.

Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего.

Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком.

Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов.

Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит.

Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли…

Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее…

Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними.

Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея&lt;sup&gt;98&lt;/sup&gt;. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли.

Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела.

В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время».

Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе.

Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма&lt;sup&gt;99&lt;/sup&gt; наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики.

Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте-{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить.

Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру».

На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него.

В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}}

16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся» *&lt;sup&gt;100&lt;/sup&gt;.

На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}}

=== Глава девятнадцатая ===

=== 1. СУД ИДЕТ! ===
Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями.

Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд.

Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду&lt;sup&gt;101&lt;/sup&gt;. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб-{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности *. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу.

Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания.

Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»?

Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д.

Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам.

В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…»

Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница.

Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург.

Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки *, преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня.

Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово».

Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}}

Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа!

По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде.

А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий &lt;sup&gt;102&lt;/sup&gt; — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина.

Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}}

Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения.

И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились.

Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ.

Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни?

И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово:

«В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет!

Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих.

Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям.

Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу.

И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места.

За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи.

То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи.

Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}}

Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию.

Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников.

Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества.

Я поступила в земство как фельдшерица.

В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я.

Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом…

Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях?

Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей.

Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей.

Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян.

Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы.

До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления.

Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности.

Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь.

В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной.

В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти.

Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы.

Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}}

В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует».

Когда я кончила, председатель мягко спросил:

— Вы сказали все, что хотели?

— Да, — ответила я.

И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость.

Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее.

Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать.

Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения.

Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели.

У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь.

Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной.

После суда произошло следующее.

Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке.

— Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого?

— Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама.

Смотритель с укором глядел мне в лицо.

— Какая вы жестокая! — промолвил он&lt;sup&gt;103&lt;/sup&gt;.

=== 2. ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ===
В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз.&lt;br&gt;
&lt;br&gt;
В надежде увидаться снова&lt;br&gt;
Ушла… не оглянулась мать!&lt;br&gt;
Сестра ж осталась у порога,&lt;br&gt;
Чтоб взгляд еще прощальный дать *.

Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда.

В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость.

Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить.

— Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами.

В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко.

Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?..

Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке.

Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю!

— Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя.

Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла.

— Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм.

Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут.

На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать.

Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес».

В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение.

Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ.

С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; те-

перь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки.

В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде.

Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?»

Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}}

— Ничего, — ответила я.

На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока».

Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала.

Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие.

Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время.

Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда.

Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}}

&lt;center&gt;'''КОММЕНТАРИИ К ПЕРВОМУ ТОМУ'''&lt;/center&gt;

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; К стр. 41

Журнал «Былое» посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году В. Л. Бурцевым (в прошлом народоволец, затем был близок к эсерам, после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией В. Я. Богучарского, П. Е. Щеголева, В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; К стр. 41

Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; К стр. 41

Третий том воспоминаний В. Н. Фигнер «После Шлиссельбурга» в настоящее издание не вошел. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; К стр. 42

Воспоминания шлиссельбуржцев печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др. {{P|412|1}}

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; К стр. 45

Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; К стр. 47

Л. Н. Фигнер была членом Всероссийской социально-революционной организации (кружок «москвичей»: С. И. Бардина, Л. Н. Фигнер, В. А. Александрова, Б. А. Каминская, И. С. Джабадари, Г. Ф. Зданович и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «фричей» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные народники-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики.

В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «процессу 50-ти».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; К стр. 47

«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы.

Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» и широко распростра-{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего Н. А. Некрасова «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер.

Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям.

Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; К стр. 48

А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и С. Н. Халтуриным, готовившим с лета 1878 года взрыв в Зимнем дворце. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли».

Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу.

Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый С. Ширяев), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены А. И. Зунделевич, А. К. Пресняков и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: {{P|414|1}}

Милый друг, я умираю,

Но спокоен я душой

И тебя благославляю —

Шествуй тою же стезей

(Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».)

Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; К стр. 66

Смольный институт — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; К стр. 66

Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; К стр. 67

Казанский Родионовский институт — учебно-воспитательное заведение для дочерей дворян (Институт благородных девиц) — открыт в Казани в 1842 году. Назван Родионовским в честь известной благотворительницы помещицы А. Н. Родионовой, завещавшей большую часть своих капиталов для основания женского института.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; К стр. 73

Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; К стр. 74

Грабительский характер реформы 1861 года, проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух {{P|415|1}} крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; К стр. 85

Революционная газета А. И. Герцена и Н. П. Огарева «Колокол» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; К стр. 87

В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории Д. И. Иловайского (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; К стр. 91

Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; К стр. 94

«Отечественные записки» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года А. А. Краевским. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством.

Литературный и общественно-политический журнал «Современник» был основан в Петербурге А. С. Пушкиным в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, И. И. Панаев, идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии Н. Г. Чернышевского (с 1854 года) и Н. А. Добролюбова (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных разночинцев. В 1866 году, после покушения Д. В. Каракозова на Александра II, журнал был закрыт властями.

«Русское слово» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, Н. В. Шелгунов. Закрыт правительством в 1866 году.

«Дело» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был Г. Е. Благосветлов, сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, В. В. Берви (Флеровский), {{P|416|1}} Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции.

«Слово» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были В. Г. Короленко,&lt;br&gt;
М. А. Антонович, С. А. Венгеров и др.

В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; К стр. 94

Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист.

Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.

&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt; К стр. 94

Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.

&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt; К стр. 96

В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе&lt;br&gt;
обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.

&lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt; К стр. 99

Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «Северная пчела» за 1846 год (№ 284&lt;br&gt;
от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старый&lt;br&gt;
барон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие Николая I.

Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «Полярной звезде» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.

&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt; К стр. 99

Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен&lt;br&gt;
и поступила в Петербургскую медико-хирургическую академию. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции. {{P|417|1}}

&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt; К стр. 104

3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.

&lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt; К стр. 106

Расстрел восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.

&lt;sup&gt;25&lt;/sup&gt; К стр. 108

Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».

&lt;sup&gt;26&lt;/sup&gt; К стр. 115

«Полярная звезда» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.

&lt;sup&gt;27&lt;/sup&gt; К стр. 117

Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком К. Маркс, составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).

&lt;sup&gt;28&lt;/sup&gt; К стр. 118

Наполеон Бонапарт во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»

&lt;sup&gt;29&lt;/sup&gt; К стр. 119

В 1872 году в Испании в результате буржуазной революции, начавшейся в 1868 году, была свергнута королева Изабелла II и установлена республика. {{P|418|1}}

&lt;sup&gt;30&lt;/sup&gt; К стр. 120

Всеобщий германский рабочий союз был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и Ф. Энгельс.

В 1875 году Рабочий союз объединился с социал-демократической партией Германии в единую Социалистическую рабочую партию Германии.

&lt;sup&gt;31&lt;/sup&gt; К стр. 120

См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.

&lt;sup&gt;32&lt;/sup&gt; К стр. 124

Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей Всероссийской социально-революционной организации. — См. примечание 6.

&lt;sup&gt;33&lt;/sup&gt; К стр. 124

1789 год — начало Великой французской буржуазной революции.

&lt;sup&gt;34&lt;/sup&gt; К стр. 126

Первый номер журнала («непериодического обозрения») «Вперед!» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах».

В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.

&lt;sup&gt;35&lt;/sup&gt; К стр. 127

«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с анархизмом-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «Международный альянс социалистической демократии», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и доби-{{P|419|1}}вался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него.

Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.

&lt;sup&gt;36&lt;/sup&gt; К стр. 127

Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года.

Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.

&lt;sup&gt;37&lt;/sup&gt; К стр. 128

В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале.

На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.

&lt;sup&gt;38&lt;/sup&gt; К стр. 129

Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в админист-{{P|420|1}}ративном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.

&lt;sup&gt;39&lt;/sup&gt; К стр. 129

И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.

&lt;sup&gt;40&lt;/sup&gt; К стр. 131

«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.

&lt;sup&gt;41&lt;/sup&gt; К стр. 135

«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963.

Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года {{P|421|1}} общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.

&lt;sup&gt;42&lt;/sup&gt; К стр. 138

«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.

&lt;sup&gt;43&lt;/sup&gt; К стр. 138

«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.

&lt;sup&gt;44&lt;/sup&gt; К стр. 139

Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.

&lt;sup&gt;45&lt;/sup&gt; К стр. 139

Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.

&lt;sup&gt;46&lt;/sup&gt; К стр. 142

Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.

&lt;sup&gt;47&lt;/sup&gt; К стр. 144

Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами. {{P|422|1}}

&lt;sup&gt;48&lt;/sup&gt; К стр. 146

Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза.

Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.

&lt;sup&gt;49&lt;/sup&gt; К стр. 146

Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.

&lt;sup&gt;50&lt;/sup&gt; К стр. 147

«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет.

Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.

&lt;sup&gt;51&lt;/sup&gt; К стр. 148

«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.

&lt;sup&gt;52&lt;/sup&gt; К стр. 149

«Неделя» — еженедельная газета, выходила в Петербурге с 1866 по 1901 год. В 80—90-х годах «Неделя» была органом либеральных народников. {{P|423|1}}

&lt;sup&gt;53&lt;/sup&gt; К стр. 149

Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму».

Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.

&lt;sup&gt;54&lt;/sup&gt; К стр. 154

Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.

&lt;sup&gt;55&lt;/sup&gt; К стр. 164

А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве.

Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).

&lt;sup&gt;56&lt;/sup&gt; К стр. 175

«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.

&lt;sup&gt;57&lt;/sup&gt; К стр. 178

Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. {{P|424|1}}

Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года.

Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке.

Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года.

Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.

&lt;sup&gt;58&lt;/sup&gt; К стр. 180

О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.

&lt;sup&gt;59&lt;/sup&gt; К стр. 183

«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.

&lt;sup&gt;60&lt;/sup&gt; К стр. 189

Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере.

Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.

&lt;sup&gt;61&lt;/sup&gt; К стр. 192

Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегаль-{{P|425|1}}ная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.

&lt;sup&gt;62&lt;/sup&gt; К стр. 192

Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.

&lt;sup&gt;63&lt;/sup&gt; К стр. 193

Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.

&lt;sup&gt;64&lt;/sup&gt; К стр. 199

Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».

&lt;sup&gt;65&lt;/sup&gt; К стр. 202

Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».

&lt;sup&gt;66&lt;/sup&gt; К стр. 203

Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальней-{{P|426|1}}шем смысл термина «народничество» значительно расширился.

Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.

&lt;sup&gt;67&lt;/sup&gt; К стр. 205

В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.

&lt;sup&gt;68&lt;/sup&gt; К стр. 220

После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963. К стр. 220

Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен.

19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.

&lt;sup&gt;70&lt;/sup&gt; К стр. 224

«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. {{P|427|1}} А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.

&lt;sup&gt;71&lt;/sup&gt; К стр. 226

Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.

&lt;sup&gt;72&lt;/sup&gt; К стр. 230

Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.

&lt;sup&gt;73&lt;/sup&gt; К стр. 245

В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.

&lt;sup&gt;74&lt;/sup&gt; К стр. 250

Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих.

Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз. {{P|428|1}}

&lt;sup&gt;75&lt;/sup&gt; К стр. 251

См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.

&lt;sup&gt;76&lt;/sup&gt; К стр. 256

«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.

&lt;sup&gt;77&lt;/sup&gt; К. стр. 260

«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия.

В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.

&lt;sup&gt;78&lt;/sup&gt; К стр. 264

8 марта 1881 года на заседании Совета министров рассматривались проекты реформ Лорис-Меликова, уже подписанные Александром II. В поддержку их выступили военный министр Милютин, министр финансов Абаза. Однако победила реакционная партия (Победоносцев, Строганов и др.), поддержанная новым императором Александром III.

&lt;sup&gt;79&lt;/sup&gt; К стр. 269

И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Оклад-{{P|429|1}}ский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.

&lt;sup&gt;80&lt;/sup&gt; К стр. 280

Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.

&lt;sup&gt;81&lt;/sup&gt; К стр. 281

Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года.

Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.

&lt;sup&gt;82&lt;/sup&gt; К стр. 281

Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.

&lt;sup&gt;83&lt;/sup&gt; К стр. 292

«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду.

Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.

&lt;sup&gt;84&lt;/sup&gt; К стр. 292

Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7, {{P|430|1}}

&lt;sup&gt;85&lt;/sup&gt; К стр. 296

Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.

&lt;sup&gt;86&lt;/sup&gt; К стр. 303

Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.

&lt;sup&gt;87&lt;/sup&gt; К стр. 309

В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.

&lt;sup&gt;88&lt;/sup&gt; К стр. 320

Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.

&lt;sup&gt;89&lt;/sup&gt; К стр. 333

Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.

&lt;sup&gt;90&lt;/sup&gt; К стр. 345

В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.

&lt;sup&gt;91&lt;/sup&gt; К стр. 346

Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.

&lt;sup&gt;92&lt;/sup&gt; К стр. 352

Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.

&lt;sup&gt;93&lt;/sup&gt; К стр. 354

«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.

&lt;sup&gt;94&lt;/sup&gt; К стр. 355

В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. {{P|432|1}}

&lt;sup&gt;95&lt;/sup&gt; К стр. 355

См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906,

&lt;sup&gt;96&lt;/sup&gt; К стр. 355

Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.

&lt;sup&gt;97&lt;/sup&gt; К стр. 366

Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.

&lt;sup&gt;98&lt;/sup&gt; К стр. 370

Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.

&lt;sup&gt;99&lt;/sup&gt; К стр. 372

Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.

&lt;sup&gt;100&lt;/sup&gt; К стр. 375

Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.

&lt;sup&gt;101&lt;/sup&gt; К стр. 376

По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.

&lt;sup&gt;102&lt;/sup&gt; К стр. 380

Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. {{P|433|1}}

&lt;sup&gt;103&lt;/sup&gt; К стр. 390

К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.

&lt;sup&gt;104&lt;/sup&gt; К стр. 397—411

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Вера Николаевна Фигнер]]</text>
      <sha1>mdbuclhw9stvlrj5ndte5p6061vjibg</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727586</id>
      <parentid>5727574</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T12:57:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>оформление заголовков</comment>
      <origin>5727586</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1284953" sha1="hd9q6cu7d8p0yfwc6tjdkmq4c84sdgz" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд. Том 1
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Воспоминания в двух томах
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 1 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }}
[http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том I ==

=== Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» &lt;br&gt; (1921—1922 годы) ===

В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие.

Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет.

Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения.

Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} 

Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»&lt;ref&gt;Журнал «Былое» посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году В. Л. Бурцевым (в прошлом народоволец, затем был близок к эсерам, после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией В. Я. Богучарского, П. Е. Щеголева, В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.&lt;/ref&gt; В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»&lt;ref&gt;Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.&lt;/ref&gt;, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно.

Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего.

Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать.

В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}}  жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого.

Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца.

На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня (Волкенштейн, Панкратов, Новорусский, Ашенбреннер)&lt;ref&gt;Воспоминания шлиссельбуржцев печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.&lt;/ref&gt;. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции.

Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново.

В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста.

В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены.

Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания.

Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}}

Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда Бурцев доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду.

Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание* выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад.

Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию**. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого&lt;ref&gt;Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.&lt;/ref&gt;.

{{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}}

=== Глава первая ===

==== 1. Семья ====

Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена.

Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности*.

В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра Лидия была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих&lt;ref&gt;Л. Н. Фигнер была членом Всероссийской социально-революционной организации (кружок «москвичей»: С. И. Бардина, Л. Н. Фигнер, В. А. Александрова, Б. А. Каминская, И. С. Джабадари, Г. Ф. Зданович и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «фричей» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные народники-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики.

В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «процессу 50-ти».&lt;/ref&gt;, и судилась вместе с Бардиной и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества&lt;ref&gt;«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы.

Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» и широко распростра-{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего Н. А. Некрасова «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер.

Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям.

Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)&lt;/ref&gt;. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат Николай сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра Евгения была участницей процесса Квятковского&lt;ref&gt;А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и С. Н. Халтуриным, готовившим с лета 1878 года взрыв в Зимнем дворце. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли».

Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу.

Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый С. Ширяев), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены А. И. Зунделевич, А. К. Пресняков и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю,
// Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».)

Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.&lt;/ref&gt; по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя Ольга, очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан Стахевича и Сажина, людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии.

==== 2. В лесу ====
Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу…

Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья.

На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности…

Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами…

И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни.

…Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем.

И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха.

«На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними.

Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу.

Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках.

Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством…

Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец.

«Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада.

Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}}

«Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я…

Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него.

Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи.

Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…»

Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}}

Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и…

{{poemx1||
«Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке.
«Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка.}}

Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню.

{{poemx1||
Скрипи, скрипи, липова нога!
По деревне все спят…
Одна баба не спит:
Мое мясо варит…
На моей шкуре сидит…
Мою шерстку прядет…
Приду… приду… съем!}}

Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами…

…Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться…

А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть…

…Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!»

Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить…

Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл…

«Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… &quot;Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят.

…Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…»

Только раз помню:

{{poemx1||
Весь окутан листвой,
Изумрудной стеной
Великан-лес стоял…}}

Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним *.

Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет…

Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд.

И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}}

==== 3. Няня ====

Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой.

Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету.

Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица.

Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе.

Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления.

Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха.

Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу.

Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!..

К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее.

А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение.

Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности.

Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения.

В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,&lt;br&gt;
шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами.

И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности.

И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!..

Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось.

Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством.

Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит…

Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?»

Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно.

Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет.

Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась.

Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она.

Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца…

И из трех могил самой дорогой была могила няни.

==== 4. Я думаю сделаться царицей ====

По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я.

Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою.

Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала.

Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет.

В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой.

Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех.

Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни.

В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге&lt;ref&gt;Смольный институт — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.&lt;/ref&gt;, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте&lt;ref&gt;Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.&lt;/ref&gt;. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д.

До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше.

В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей.

«Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах».

Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны.

Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство».

В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине.

==== 5. Дома ====

Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети.

Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате.

Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет.

До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!»

Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец.

Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки.

Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы…

О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом.

И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся.

==== 6. Уроки ====

Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная».

Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой.

Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка.

В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует.

«Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я.

Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках…

Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь.

==== 7. Крепостное право ====

Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период.

Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней.

Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}}

Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью.

Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли.

На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт.

А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью Гарибальди и статьями публициста Демерта&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…»

Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это.

Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни.

Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она.

Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели-{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери.

Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла.

И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}}

За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах.

Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала.

Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}}

=== Глава вторая ===

==== 1. Гувернантки ====

В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку.

Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку.

Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}}

Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон».

Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа.

По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год.

==== 2. Тетя Лиза ====

К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани.

Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было.

==== 3. Институт ====
Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни.

Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали.

Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}}

==== 4. Протест ====
Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску.

Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла.

«Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице.

Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками.

Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго.

Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она.

«Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой.

Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она.

Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке.

О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска.

Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее.

Мы смеялись и замалчивали свой секрет.

Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}}

==== 5. П. А. Черноусова ====
После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением.

С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне.

Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела.

Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!»

Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость.

Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол» &lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt;, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит.

Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о Герцене, Писареве и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж.

Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге.

Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней.

После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве.

На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство.

==== 6. Итоги ====
Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}}

В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о Белинском, ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С Тургеневым мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора.

По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому &lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt;.

В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях.

Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал.

Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12.

Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей.

По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь.

Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать.

История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами.

Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда.

Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями.

Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них.

Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей.

Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}}

Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой.

По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение.

Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол.

Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани.

В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}}

==== 7. Литературные влияния ====

В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах *. Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний.

Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}}

Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы Шпильгагена, и между прочим «Один в поле не воин» &lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt;. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее.

Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности.

В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора.

Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом.

Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать.

Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}}

=== Глава третья ===

==== 1. Среда ====
В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома Добролюбова он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы Островского «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная.

Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности.

Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла.

Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело» &lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt;.

Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: Фурье, С.-Симона и др. Я не знала даже имени Ф. Лассаля, блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем Лапласа &lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги Диксона: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы» &lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt;, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом.

Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения Дарвина, Ляэлля, Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным.

Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: &quot;Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег? — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было Леонида Андреева с его «Стыдно быть хорошим» &lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt;, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей?

В журналах я не пропускала ничего написанного Демертом, Шашковым, Португаловым, Шелгуновым, на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником Чернышевского, Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла.

Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности.

И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}}

==== 2. Уроки жизни ====

Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими.

В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы.

Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}}

В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. Растопчиной «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..» &lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt;

==== 3. Настроение ====
Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт.

Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но Суслова&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt; уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти.

Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение.

Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений.&lt;br&gt;
Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима.

То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство?

К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все.

За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо.

В одном рассказе Ожешко говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}}

Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях?

Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно…

А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}}

И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству.

Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера.

Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели.

Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества.

Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо.

У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца:

«Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?»

А он сказал:

«Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}}

Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю.

Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института.

Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него.

Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес:

«Не знаю».

Я встала.

«Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу.

И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам».

В этот момент душа моя кристаллизовалась.

==== 4. Вместо университета — на бал ====

Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать.

В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером.

Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — Федор Юрковский, прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt;.

Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений.

Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел.

Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке.

Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас.

Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора.

Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани Шиллера и Гёте, и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу.

В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам &lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt;, расстрелянным в Бездне *, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом.

Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет.

==== 5. У Лесгафта ====

По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии Лесгафту.

Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас.

Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности.

Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло…

Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт.

Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}}

Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере.

Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус.

Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк.

И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат.

Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках.

Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый Келликер&lt;sup&gt;25&lt;/sup&gt;.

Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни.

Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу.

Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас.

Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями.

Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}}

Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии Грубера, который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу.

Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством.

Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников.

Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию.

«Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}}

Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания…

И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны.

Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует…

И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания.

Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой…

Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь.

Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — Марковников, Голубев, Ковалевский, возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт.

Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}}

Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс.

Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел.

…Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией.

И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани *.

После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}}

=== Глава четвертая ===

==== 1. В Цюрихе ====
По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет.

На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с Варварой Ивановной Александровой, а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, Каминская и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы.

Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»&lt;sup&gt;26&lt;/sup&gt; и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу.

Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих Лавров прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли.

На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины.

==== 2. Женский ферейн* ====
Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток».

Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме.

«Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки».

Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден.

Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук.

Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом.

«Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром.

Следующий реферат прочла Варя Александрова* на тему о Стеньке Разине. Бледный пересказ статьи Костомарова &lt;sup&gt;27&lt;/sup&gt; не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем.

Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}}

Под влиянием идей Жан-Жака Руссо и в особенности Бакунина одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности.

Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы».

Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»&lt;sup&gt;28&lt;/sup&gt; Это воззвание, напоминающее Наполеона в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»…

Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию.

Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил.

==== 3. Фричи ====
Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании &lt;sup&gt;29&lt;/sup&gt; и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь Коммуны, собраний швейцарских рабочих союзов и секций Интернационала. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «Фричей», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «процессу 50-ти». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с Томаса Мора до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, Кабэ, Луи Блан, Прудон, Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза&lt;sup&gt;30&lt;/sup&gt;, основанного Фердинандом Лассалем, и пр.

Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий.

Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета.

В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, вышел правительственный указ&lt;sup&gt;31&lt;/sup&gt;, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения.

Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}}

После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты.

С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву.

В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания.

За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного.

Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}}

Таков был итог цюрихской жизни.

Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество&lt;sup&gt;32&lt;/sup&gt;, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год.

Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году&lt;sup&gt;33&lt;/sup&gt; народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию.

Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы.

Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это.

Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах.

В это лето вышел первый номер журнала «Вперед» &lt;sup&gt;34&lt;/sup&gt;. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов.

После разгона Цюриха один из наших членов, Евгения Дмитриевна Субботина, уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет.

Вскоре в Берн явился Ткачев с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение.

В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую&lt;sup&gt;35&lt;/sup&gt;, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина.

Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики Нечаева &lt;sup&gt;36&lt;/sup&gt;, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза.

Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили Джабадари, Чикоидзе, Цицианов и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и Надежда Дмитриевна Субботина уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана Мария Дмитриевна Субботина, уехавшая потом из Сербии прямо в Россию.

Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года.

==== 4. Урок жизни ====
В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с Чубаровым, Ник. Морозовым, Саблиным, Судзиловским, позднее — с Клеменцом, Кравчинским, Иванчиным-Писаревым, Иваном Дебогорий-Мокриевичем, Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume * — редактор органа Юрской федерации&lt;sup&gt;37&lt;/sup&gt; — и др.

Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли.

Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года &lt;sup&gt;38&lt;/sup&gt;. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова&lt;sup&gt;39&lt;/sup&gt; внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним.

В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб-{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка».

Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом.

Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей-{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей.

==== 5. Отъезд в Россию ====
Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник» &lt;sup&gt;40&lt;/sup&gt;, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}}

Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и Доротее Аптекман Марк Натансон передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными.

В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, Лешерн и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену.

После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — Василий Ивановский и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса.

На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов *, но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари.

Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались.

Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших чайковцев&lt;sup&gt;41&lt;/sup&gt; с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла.

Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ.

Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения.

Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}}

=== Глава пятая ===

==== 1. Программа народников ====
До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах.

При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду.

В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы&lt;sup&gt;42&lt;/sup&gt;, нечаевцы, долгушинцы &lt;sup&gt;43&lt;/sup&gt;, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля».

Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}}

Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам *. Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» **. Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю» &lt;sup&gt;45&lt;/sup&gt;.

В основание этой программы легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему.

На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу.

Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ?

Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный.

Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»&lt;sup&gt;46&lt;/sup&gt;, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения.

==== 2. Общество «Земля и воля» ====

Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я.

При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах*. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне&lt;sup&gt;47&lt;/sup&gt;, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации.

После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения.

Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице.

Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия.

После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем.

Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года.

За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых &lt;sup&gt;48&lt;/sup&gt; и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева&lt;sup&gt;49&lt;/sup&gt; читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»&lt;sup&gt;50&lt;/sup&gt;, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы.

==== 3. Каблиц ====
Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие.

В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный.

В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»&lt;sup&gt;51&lt;/sup&gt;. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе.

В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях*. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого.

Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство&lt;sup&gt;53&lt;/sup&gt;. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя.

Среди землевольцев Око считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев.

Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей.

«Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов».

В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели.

Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом.

С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю.

От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич!

А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}}

==== 4. Первые шаги ====

Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич.

Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга.

В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде-{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку.

До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет.

Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо&lt;sup&gt;54&lt;/sup&gt;.

Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность?

Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала.

В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}}

=== Глава шестая ===

==== 1. В деревне ====

Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург.

Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума * и Верочку».

Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе.

Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова*, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе.

Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде.

Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог *.

Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего? ** На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам».

При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной.

Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша».

Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова&lt;sup&gt;55&lt;/sup&gt;, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами.

Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы.

Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась.

Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей.

Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить.

==== 2. Выживают ====

Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится.

Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники.

В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен.

Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли.

Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета.

Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь».

Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку.

==== 3. Поворот ====

Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть.

Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения.

Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы.

Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер.

Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо.

Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом.

Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки.

Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные.

Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева.

Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами.

==== 4. Общее положение ====
Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом * (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние.

Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души *. Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}}

=== Глава седьмая ===

==== 1. Разлад ====
Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам.

Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна&lt;sup&gt;57&lt;/sup&gt;, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством.

Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее.

Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств.

Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс.

И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}}

Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям.

Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев.

«Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его.

Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров &lt;sup&gt;58&lt;/sup&gt;, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!»

Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}}

2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться.

==== 2.Организация в организации ====

После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него.

Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение.

Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета.

В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}}

Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!»

В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»&lt;sup&gt;59&lt;/sup&gt; себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки.

Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени.

В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении.

Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа.

В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту.

==== 3. Липецк и Воронеж ====

Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей.

Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством.

Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова.

Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава.

Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге.

Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения.

Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство.

Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления.

Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он.

После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его.

На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться.

Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места.

В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии.

Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}}

==== 4. Либералы ====

Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири.

На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую *.

Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!»

Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих.

Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно.

На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало» &lt;sup&gt;60&lt;/sup&gt;, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех.

Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}}

=== Глава восьмая ===

==== 1.Раздел Земли и воли ====

После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру.

Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно.

Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки.

Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда.

Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем.

Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно.

Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова *, знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина61 в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка 62 взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко63. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем.

Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела.

По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации.

Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля».

Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}}

==== 2. Народная воля ====

В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника*. {{P|194|1}}

Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации.

Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина.

Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» *, и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года.

После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года ** он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22).

Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована***.

Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям.

В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы&lt;sup&gt;64&lt;/sup&gt;. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором.

==== 3. Захват власти ====
Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства.

Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя.

«Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века.

И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение.

Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года*. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения.

Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием.

Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли».

Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»&lt;sup&gt;65&lt;/sup&gt;, сначала Ткачевым, а потом Турским.

Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению.

И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений.

Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни.

По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии.

То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты.

==== 4. В народ не идут ====

В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество 66. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля».

Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты.

Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича 67. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода.

Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции.

Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный.

==== 5. Исполнительный комитет «Народной воли» ====

Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами.

Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды.

Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.).

Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего.

Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}}

=== Глава девятая ===

==== 1. Покушения ====

Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте.

Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья *. {{P|210|1}}

Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель-{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден-{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности.

В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо*; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение **, но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе.

Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка *** — застрелился или был убит, а четверо были схвачены.

В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире.

Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов.

==== 2. Сашка-инженер ====

В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе.

Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени.

Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции.

Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне:

— Взгляните на человека против нас.

— Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави.

Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах.

Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}}

Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания.

Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно».

Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре.

Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}}

С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей.

Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!»

Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось?

Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»…

«Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться.

— Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати.

— Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}}

Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь.

— Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе.

Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями.

К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее.

Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала:

— Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли!

И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского.

Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно.

— Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову.

Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости.

Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург.

Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм.

==== 3. Взрыв в Зимнем дворце ====

В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский.

В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин *, столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки.

Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}}

После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать.

В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе.

Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться.

Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела.

Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом &lt;sup&gt;68&lt;/sup&gt;.

Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября&lt;sup&gt;69&lt;/sup&gt; и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо-{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал.

Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными.

2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их.

В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым.

Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi *, обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено.

Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь.

Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект.

Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»&lt;sup&gt;70&lt;/sup&gt; обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись.

Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой.

Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их.

Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом.

После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича&lt;sup&gt;71&lt;/sup&gt;. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были.

После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел.

Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони.

Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода.

Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове.

==== 4. Арест Михайлова ====

Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге.

Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды.

Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось.

В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности.

Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его.

Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни&lt;sup&gt;72&lt;/sup&gt; не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером.

Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года.

Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии *. {{P|230|1}}

=== Глава десятая ===

==== 1. Военная организация. Суханов ====

Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}}

В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю».

Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля».

Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим *. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года.

В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность.

Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции.

Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России».

Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др.

Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым.

В воспоминаниях Э. А. Серебрякова * очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым.

Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации.

Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву.

В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши.

После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько.

К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался.

Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы!

На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация.

К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства.

В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету.

Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов.

Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра.

Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия.

Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром.

Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей.

В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым.

Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время.

В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову.

Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич*.

Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру.

Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами.

Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях.

В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль.

Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей.

Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека.

Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром.

На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}}

==== 2. Сношения с заграницей ====

Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;&lt;sup&gt;73&lt;/sup&gt; литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия.

Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России.

Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину.

Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии.

На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов.

Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его.

После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым.

==== 3. Магазин сыров ====

Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами.

Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича.

После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение.

Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена.

К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу.

==== 4. Нечаев ====

В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич.

Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам.

Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице.

В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного:

От Нечаева, из равелина.

От Нечаева! Из равелина!

Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным.

Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела:

— Каждый народ достоин своего правительства.

Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня.

И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции.

Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну &lt;sup&gt;74&lt;/sup&gt; и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают.

Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}}

Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать.

Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве* рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его.

Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано.

В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв.

Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом.

Как попало к нам это неожиданное слово?

Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева&lt;sup&gt;75&lt;/sup&gt;. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман.

В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность *. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева,

Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе.

Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!»

Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем.

Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин **. В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши.

Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева.

Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя.

В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать.

Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! *

Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения.

Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась.

У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них *, административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась.

Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной.

18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»&lt;sup&gt;76&lt;/sup&gt;, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе.

В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось.

Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева.

В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них.

Это влияние сказывалось и на суде.

Во время суда ** в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено.

Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души.

Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием.

==== 5. Арест Клеточникова ====

26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения.

Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения.

Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»&lt;sup&gt;77&lt;/sup&gt;.

==== 6. Совещание ====

В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции *. Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства.

Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер **. О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось.

Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}}

=== Глава одиннадцатая ===

==== 1. Февральские дни ====

15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена.

Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц.

Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело.

С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача.

Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение.

27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже).

В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это.

Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения *. {{P|264|1}}

Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена.

Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: &quot;Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии.

Было около трех часов дня субботы.

Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено.

С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись.

==== 2. 1 марта ====

По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко.

В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться.

Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин.

На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком.

В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}}

Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику.

Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России.

В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины.

Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни.

3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга.

В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован.

Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов.

Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия.

Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский&lt;sup&gt;79&lt;/sup&gt;, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован.

В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой.

2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным.

Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}}

Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы.

После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода.

Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие.

Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}}

==== 3. Перовская ====

Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю.

С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II.

По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр.

В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались *.

Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени.

Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же.

Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам * — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х».

Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас.

С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего.

В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток.

Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}}

Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице.

И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами.

Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день.

День спасла она и заплатила за него жизнью.

Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни.

Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее.

Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее.

Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил.

В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома.

Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения.

«Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять».

Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали.

Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно».

«После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом.

Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев.

На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи.

На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот.

Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти.

==== 4. Значение 1 марта ====

Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова&lt;sup&gt;80&lt;/sup&gt; и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}}

Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления.

Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова&lt;sup&gt;81&lt;/sup&gt;, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера.

Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»&lt;sup&gt;82&lt;/sup&gt; Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло-{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической.

Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно.

Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта.

По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало.

Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии.

Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов.

Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово.

Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму.

Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин *.

Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?»

Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым.

Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала.

Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}}

=== Глава двенадцатая ===

==== 1. В Одессе ====

После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони.

Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург *. Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена.

Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» **, была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь ***.

Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем.

Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область.

В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}}

В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде *. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей.

При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной&lt;sup&gt;84&lt;/sup&gt;. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе-{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью.

Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией.

Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было.

Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера.

==== 2. Военные на юге ====

Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ *, несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом.

Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера.

По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму&lt;sup&gt;85&lt;/sup&gt;. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер.

Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре.

Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части*.

Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}}

=== Глава тринадцатая ===

==== 1.Перенесение партийного центра в Москву ====

В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны.

Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него.

Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции.

Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России.

Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах.

Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями.

Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр.

Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело.

Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно.

Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации.

В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург,

==== 2. Состояние центра ====

Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек *, бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»&lt;sup&gt;86&lt;/sup&gt;, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах.

Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики».

Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие.

С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела *.

==== 3. Ожидания общества ====

Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима.

Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени.

3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди.

Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника.

Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело.

На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки.

За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в

шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет.

После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля&lt;sup&gt;87&lt;/sup&gt; объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому.

Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах.

==== 4. Новые члены ====

Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский.

Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся *. Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки.

Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение.

Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы.

Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы *. {{P|312|1}}

Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния.

Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала.

Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого.

Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно.

Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент*. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари **.

Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения.

==== 5. Московская группа ====

Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он.

В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия.

Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» *, а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб.

Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела.

Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}}

=== Глава четырнадцатая ===

==== 1. Совещание в Москве ====

Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко.

Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной.

Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела-{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами&lt;sup&gt;88&lt;/sup&gt;, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов * социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны.

Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу.

Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году.

==== 2. Стрельников ====

В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всяческизастращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова-{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного.

Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал.

Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили.

Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}}

Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным.

==== 3. Разгром Москвы ====

Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь.

Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}}

=== Глава пятнадцатая ===

==== 1. В Харькове ====

В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии.

Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко.

Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я.

С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила.

Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения.

Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле.

Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать.

Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской.

Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации.

==== 2. Деньги ====

Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние * на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости.

Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»&lt;sup&gt;89&lt;/sup&gt;. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии.

Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц…

Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное.

Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу.

В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}}

И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья.

В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони.

Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше.

В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания».

Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}}

Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».&lt;br&gt;
&lt;br&gt;
Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня.

Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я.

«NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их».

Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки.

«Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут».

К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг.

Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед.

Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого.

==== 3. Дегаев ====

В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года.

С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина *. В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном.

В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин.

Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина.

Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом.

Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии.

По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений*. {{P|342|1}}

=== Глава шестнадцатая ===

==== 1.Необходимость воссоздать центр ====

Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии.

Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого.

Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо? &lt;sup&gt;90&lt;/sup&gt; «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле &lt;sup&gt;91&lt;/sup&gt;, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами.

Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»?

От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу.

Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии.

Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет.

Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя.

Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена.

Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников»*.

Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности.

В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург.

В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти.

==== 2. Свидание с Михайловским ====

15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо** просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия.

Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева.

Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе.

Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}}

Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года).

Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» *. На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?»

На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это.

«В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете».

В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова.

Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства **.

После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги.

Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне&lt;sup&gt;92&lt;/sup&gt;, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}}

=== Глава семнадцатая ===

==== 1. Арест одесской типографии ====

В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела.

С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду?

Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю&lt;sup&gt;93&lt;/sup&gt;, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}}

Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы &lt;sup&gt;94&lt;/sup&gt;. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели&lt;sup&gt;95&lt;/sup&gt;.

Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец».

Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия.

Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ &lt;sup&gt;96&lt;/sup&gt;, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины.

==== 2. «Беглец» ====

Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи.

«Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос.

После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте.

«В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}}

— Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я.

— В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я.

Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте.

«Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?»

Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак.

Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее».

Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире.

Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов.

Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него.

— В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев.

— Кто же может там выдавать? — спрашивала я.

— Кто-то из нелегальных, — отвечал он.

— Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего.

— Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает.

Я недоумевала *.

Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил:

— А в безопасности ли вы в Харькове?

— Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я.

— Вы вполне уверены в этом? — переспросил он.

— Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}}

Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому,

В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила:

— Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них.

В другой раз, уходя от меня, он спросил:

— Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход?

— Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ.

И всем этим Дегаев воспользовался.

==== 3. Арест ====

После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}}

Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок.

Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом.

Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям…

Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий.

Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}}

=== Глава восемнадцатая ===

==== 1. В департаменте полиции ====

Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее.

В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных.

Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах.

Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков* с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте.

В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}}

Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?»

Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде.

Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца».

Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?»

С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?»

Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу.

Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю.

Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» *.

Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи».

Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей».

После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}}

«Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные».

Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков.

Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла».

После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их *.

==== 3. В Петропавловской крепости ====

В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас.

Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого.

Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим.

Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться.

Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов&lt;sup&gt;97&lt;/sup&gt;, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление.

Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти.

Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса.

— Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду.

Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь.

Он продолжал:

— По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине?

Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое.

Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы.

Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней.

Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами *.

— Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку.

Я не знала почерка и сказала:

— Нет.

Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря.

Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой.

Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего.

Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком.

Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов.

Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит.

Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли…

Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее…

Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними.

Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея&lt;sup&gt;98&lt;/sup&gt;. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли.

Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела.

В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время».

Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе.

Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма&lt;sup&gt;99&lt;/sup&gt; наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики.

Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте-{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить.

Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру».

На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него.

В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}}

16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся» *&lt;sup&gt;100&lt;/sup&gt;.

На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}}

=== Глава девятнадцатая ===

==== 1. Суд идет! ====

Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями.

Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд.

Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду&lt;sup&gt;101&lt;/sup&gt;. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб-{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности *. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу.

Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания.

Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»?

Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д.

Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам.

В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…»

Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница.

Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург.

Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки *, преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня.

Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово».

Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}}

Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа!

По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде.

А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий &lt;sup&gt;102&lt;/sup&gt; — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина.

Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}}

Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения.

И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились.

Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ.

Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни?

И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово:

«В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет!

Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих.

Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям.

Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу.

И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места.

За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи.

То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи.

Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}}

Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию.

Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников.

Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества.

Я поступила в земство как фельдшерица.

В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я.

Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом…

Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях?

Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей.

Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей.

Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян.

Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы.

До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления.

Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности.

Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь.

В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной.

В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти.

Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы.

Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}}

В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует».

Когда я кончила, председатель мягко спросил:

— Вы сказали все, что хотели?

— Да, — ответила я.

И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость.

Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее.

Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать.

Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения.

Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели.

У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь.

Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной.

После суда произошло следующее.

Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке.

— Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого?

— Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама.

Смотритель с укором глядел мне в лицо.

— Какая вы жестокая! — промолвил он&lt;sup&gt;103&lt;/sup&gt;.

==== 2. Десять дней ====

В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз.
{{poemx1||
В надежде увидаться снова
Ушла… не оглянулась мать!
Сестра ж осталась у порога,
Чтоб взгляд еще прощальный дать*.}}

Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда.

В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость.

Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить.

— Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами.

В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко.

Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?..

Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке.

Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю!

— Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя.

Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла.

— Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм.

Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут.

На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать.

Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес».

В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение.

Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ.

С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; те-

перь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки.

В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде.

Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?»

Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}}

— Ничего, — ответила я.

На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока».

Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала.

Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие.

Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время.

Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда.

Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}}

=== Комментарии к первому тому ===

&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; К стр. 41

Журнал «Былое» посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году В. Л. Бурцевым (в прошлом народоволец, затем был близок к эсерам, после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией В. Я. Богучарского, П. Е. Щеголева, В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.

&lt;sup&gt;2&lt;/sup&gt; К стр. 41

Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.

&lt;sup&gt;3&lt;/sup&gt; К стр. 41

Третий том воспоминаний В. Н. Фигнер «После Шлиссельбурга» в настоящее издание не вошел. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.

&lt;sup&gt;4&lt;/sup&gt; К стр. 42

Воспоминания шлиссельбуржцев печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др. {{P|412|1}}

&lt;sup&gt;5&lt;/sup&gt; К стр. 45

Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.

&lt;sup&gt;6&lt;/sup&gt; К стр. 47

Л. Н. Фигнер была членом Всероссийской социально-революционной организации (кружок «москвичей»: С. И. Бардина, Л. Н. Фигнер, В. А. Александрова, Б. А. Каминская, И. С. Джабадари, Г. Ф. Зданович и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «фричей» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные народники-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики.

В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «процессу 50-ти».

&lt;sup&gt;7&lt;/sup&gt; К стр. 47

«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы.

Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» и широко распростра-{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего Н. А. Некрасова «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер.

Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям.

Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)

&lt;sup&gt;8&lt;/sup&gt; К стр. 48

А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и С. Н. Халтуриным, готовившим с лета 1878 года взрыв в Зимнем дворце. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли».

Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу.

Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый С. Ширяев), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены А. И. Зунделевич, А. К. Пресняков и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: {{P|414|1}}

Милый друг, я умираю,

Но спокоен я душой

И тебя благославляю —

Шествуй тою же стезей

(Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».)

Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.

&lt;sup&gt;9&lt;/sup&gt; К стр. 66

Смольный институт — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.

&lt;sup&gt;10&lt;/sup&gt; К стр. 66

Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.

&lt;sup&gt;11&lt;/sup&gt; К стр. 67

Казанский Родионовский институт — учебно-воспитательное заведение для дочерей дворян (Институт благородных девиц) — открыт в Казани в 1842 году. Назван Родионовским в честь известной благотворительницы помещицы А. Н. Родионовой, завещавшей большую часть своих капиталов для основания женского института.

&lt;sup&gt;12&lt;/sup&gt; К стр. 73

Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».

&lt;sup&gt;13&lt;/sup&gt; К стр. 74

Грабительский характер реформы 1861 года, проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух {{P|415|1}} крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.

&lt;sup&gt;14&lt;/sup&gt; К стр. 85

Революционная газета А. И. Герцена и Н. П. Огарева «Колокол» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.

&lt;sup&gt;15&lt;/sup&gt; К стр. 87

В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории Д. И. Иловайского (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.

&lt;sup&gt;16&lt;/sup&gt; К стр. 91

Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.

&lt;sup&gt;17&lt;/sup&gt; К стр. 94

«Отечественные записки» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года А. А. Краевским. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством.

Литературный и общественно-политический журнал «Современник» был основан в Петербурге А. С. Пушкиным в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, И. И. Панаев, идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии Н. Г. Чернышевского (с 1854 года) и Н. А. Добролюбова (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных разночинцев. В 1866 году, после покушения Д. В. Каракозова на Александра II, журнал был закрыт властями.

«Русское слово» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, Н. В. Шелгунов. Закрыт правительством в 1866 году.

«Дело» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был Г. Е. Благосветлов, сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, В. В. Берви (Флеровский), {{P|416|1}} Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции.

«Слово» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были В. Г. Короленко,&lt;br&gt;
М. А. Антонович, С. А. Венгеров и др.

В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.

&lt;sup&gt;18&lt;/sup&gt; К стр. 94

Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист.

Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.

&lt;sup&gt;19&lt;/sup&gt; К стр. 94

Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.

&lt;sup&gt;20&lt;/sup&gt; К стр. 96

В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе&lt;br&gt;
обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.

&lt;sup&gt;21&lt;/sup&gt; К стр. 99

Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «Северная пчела» за 1846 год (№ 284&lt;br&gt;
от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старый&lt;br&gt;
барон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие Николая I.

Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «Полярной звезде» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.

&lt;sup&gt;22&lt;/sup&gt; К стр. 99

Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен&lt;br&gt;
и поступила в Петербургскую медико-хирургическую академию. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции. {{P|417|1}}

&lt;sup&gt;23&lt;/sup&gt; К стр. 104

3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.

&lt;sup&gt;24&lt;/sup&gt; К стр. 106

Расстрел восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.

&lt;sup&gt;25&lt;/sup&gt; К стр. 108

Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».

&lt;sup&gt;26&lt;/sup&gt; К стр. 115

«Полярная звезда» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.

&lt;sup&gt;27&lt;/sup&gt; К стр. 117

Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком К. Маркс, составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).

&lt;sup&gt;28&lt;/sup&gt; К стр. 118

Наполеон Бонапарт во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»

&lt;sup&gt;29&lt;/sup&gt; К стр. 119

В 1872 году в Испании в результате буржуазной революции, начавшейся в 1868 году, была свергнута королева Изабелла II и установлена республика. {{P|418|1}}

&lt;sup&gt;30&lt;/sup&gt; К стр. 120

Всеобщий германский рабочий союз был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и Ф. Энгельс.

В 1875 году Рабочий союз объединился с социал-демократической партией Германии в единую Социалистическую рабочую партию Германии.

&lt;sup&gt;31&lt;/sup&gt; К стр. 120

См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.

&lt;sup&gt;32&lt;/sup&gt; К стр. 124

Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей Всероссийской социально-революционной организации. — См. примечание 6.

&lt;sup&gt;33&lt;/sup&gt; К стр. 124

1789 год — начало Великой французской буржуазной революции.

&lt;sup&gt;34&lt;/sup&gt; К стр. 126

Первый номер журнала («непериодического обозрения») «Вперед!» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах».

В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.

&lt;sup&gt;35&lt;/sup&gt; К стр. 127

«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с анархизмом-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «Международный альянс социалистической демократии», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и доби-{{P|419|1}}вался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него.

Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.

&lt;sup&gt;36&lt;/sup&gt; К стр. 127

Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года.

Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.

&lt;sup&gt;37&lt;/sup&gt; К стр. 128

В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале.

На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.

&lt;sup&gt;38&lt;/sup&gt; К стр. 129

Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в админист-{{P|420|1}}ративном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.

&lt;sup&gt;39&lt;/sup&gt; К стр. 129

И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.

&lt;sup&gt;40&lt;/sup&gt; К стр. 131

«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.

&lt;sup&gt;41&lt;/sup&gt; К стр. 135

«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963.

Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года {{P|421|1}} общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.

&lt;sup&gt;42&lt;/sup&gt; К стр. 138

«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.

&lt;sup&gt;43&lt;/sup&gt; К стр. 138

«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.

&lt;sup&gt;44&lt;/sup&gt; К стр. 139

Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.

&lt;sup&gt;45&lt;/sup&gt; К стр. 139

Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.

&lt;sup&gt;46&lt;/sup&gt; К стр. 142

Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.

&lt;sup&gt;47&lt;/sup&gt; К стр. 144

Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами. {{P|422|1}}

&lt;sup&gt;48&lt;/sup&gt; К стр. 146

Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза.

Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.

&lt;sup&gt;49&lt;/sup&gt; К стр. 146

Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.

&lt;sup&gt;50&lt;/sup&gt; К стр. 147

«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет.

Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.

&lt;sup&gt;51&lt;/sup&gt; К стр. 148

«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.

&lt;sup&gt;52&lt;/sup&gt; К стр. 149

«Неделя» — еженедельная газета, выходила в Петербурге с 1866 по 1901 год. В 80—90-х годах «Неделя» была органом либеральных народников. {{P|423|1}}

&lt;sup&gt;53&lt;/sup&gt; К стр. 149

Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму».

Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.

&lt;sup&gt;54&lt;/sup&gt; К стр. 154

Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.

&lt;sup&gt;55&lt;/sup&gt; К стр. 164

А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве.

Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).

&lt;sup&gt;56&lt;/sup&gt; К стр. 175

«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.

&lt;sup&gt;57&lt;/sup&gt; К стр. 178

Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. {{P|424|1}}

Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года.

Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке.

Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года.

Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.

&lt;sup&gt;58&lt;/sup&gt; К стр. 180

О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.

&lt;sup&gt;59&lt;/sup&gt; К стр. 183

«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.

&lt;sup&gt;60&lt;/sup&gt; К стр. 189

Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере.

Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.

&lt;sup&gt;61&lt;/sup&gt; К стр. 192

Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегаль-{{P|425|1}}ная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.

&lt;sup&gt;62&lt;/sup&gt; К стр. 192

Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.

&lt;sup&gt;63&lt;/sup&gt; К стр. 193

Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.

&lt;sup&gt;64&lt;/sup&gt; К стр. 199

Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».

&lt;sup&gt;65&lt;/sup&gt; К стр. 202

Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».

&lt;sup&gt;66&lt;/sup&gt; К стр. 203

Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальней-{{P|426|1}}шем смысл термина «народничество» значительно расширился.

Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.

&lt;sup&gt;67&lt;/sup&gt; К стр. 205

В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.

&lt;sup&gt;68&lt;/sup&gt; К стр. 220

После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963. К стр. 220

Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен.

19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.

&lt;sup&gt;70&lt;/sup&gt; К стр. 224

«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. {{P|427|1}} А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.

&lt;sup&gt;71&lt;/sup&gt; К стр. 226

Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.

&lt;sup&gt;72&lt;/sup&gt; К стр. 230

Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.

&lt;sup&gt;73&lt;/sup&gt; К стр. 245

В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.

&lt;sup&gt;74&lt;/sup&gt; К стр. 250

Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих.

Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз. {{P|428|1}}

&lt;sup&gt;75&lt;/sup&gt; К стр. 251

См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.

&lt;sup&gt;76&lt;/sup&gt; К стр. 256

«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.

&lt;sup&gt;77&lt;/sup&gt; К. стр. 260

«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия.

В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.

&lt;sup&gt;78&lt;/sup&gt; К стр. 264

8 марта 1881 года на заседании Совета министров рассматривались проекты реформ Лорис-Меликова, уже подписанные Александром II. В поддержку их выступили военный министр Милютин, министр финансов Абаза. Однако победила реакционная партия (Победоносцев, Строганов и др.), поддержанная новым императором Александром III.

&lt;sup&gt;79&lt;/sup&gt; К стр. 269

И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Оклад-{{P|429|1}}ский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.

&lt;sup&gt;80&lt;/sup&gt; К стр. 280

Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.

&lt;sup&gt;81&lt;/sup&gt; К стр. 281

Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года.

Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.

&lt;sup&gt;82&lt;/sup&gt; К стр. 281

Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.

&lt;sup&gt;83&lt;/sup&gt; К стр. 292

«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду.

Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.

&lt;sup&gt;84&lt;/sup&gt; К стр. 292

Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7, {{P|430|1}}

&lt;sup&gt;85&lt;/sup&gt; К стр. 296

Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.

&lt;sup&gt;86&lt;/sup&gt; К стр. 303

Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.

&lt;sup&gt;87&lt;/sup&gt; К стр. 309

В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.

&lt;sup&gt;88&lt;/sup&gt; К стр. 320

Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.

&lt;sup&gt;89&lt;/sup&gt; К стр. 333

Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.

&lt;sup&gt;90&lt;/sup&gt; К стр. 345

В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.

&lt;sup&gt;91&lt;/sup&gt; К стр. 346

Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.

&lt;sup&gt;92&lt;/sup&gt; К стр. 352

Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.

&lt;sup&gt;93&lt;/sup&gt; К стр. 354

«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.

&lt;sup&gt;94&lt;/sup&gt; К стр. 355

В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. {{P|432|1}}

&lt;sup&gt;95&lt;/sup&gt; К стр. 355

См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906,

&lt;sup&gt;96&lt;/sup&gt; К стр. 355

Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.

&lt;sup&gt;97&lt;/sup&gt; К стр. 366

Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.

&lt;sup&gt;98&lt;/sup&gt; К стр. 370

Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.

&lt;sup&gt;99&lt;/sup&gt; К стр. 372

Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.

&lt;sup&gt;100&lt;/sup&gt; К стр. 375

Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.

&lt;sup&gt;101&lt;/sup&gt; К стр. 376

По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.

&lt;sup&gt;102&lt;/sup&gt; К стр. 380

Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. {{P|433|1}}

&lt;sup&gt;103&lt;/sup&gt; К стр. 390

К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.

&lt;sup&gt;104&lt;/sup&gt; К стр. 397—411

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Вера Николаевна Фигнер]]</text>
      <sha1>hd9q6cu7d8p0yfwc6tjdkmq4c84sdgz</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727619</id>
      <parentid>5727586</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T15:07:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>оформление сносок</comment>
      <origin>5727619</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1267057" sha1="7e2gtvz7xjbobznyqyd0qhynauwt5eh" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд. Том 1
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Воспоминания в двух томах
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 1 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }}
[http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том I ==

=== Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» &lt;br&gt; (1921—1922 годы) ===

В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие.

Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет.

Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения.

Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} 

Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»&lt;ref&gt;Журнал «Былое» посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году В. Л. Бурцевым (в прошлом народоволец, затем был близок к эсерам, после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией В. Я. Богучарского, П. Е. Щеголева, В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.&lt;/ref&gt; В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»&lt;ref&gt;Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.&lt;/ref&gt;, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно.

Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего.

Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать.

В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}}  жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого.

Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца.

На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня (Волкенштейн, Панкратов, Новорусский, Ашенбреннер)&lt;ref&gt;Воспоминания шлиссельбуржцев печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.&lt;/ref&gt;. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции.

Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново.

В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста.

В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены.

Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания.

Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}}

Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда Бурцев доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду.

Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание* выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад.

Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию**. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого&lt;ref&gt;Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.&lt;/ref&gt;.

{{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}}

=== Глава первая ===

==== 1. Семья ====

Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена.

Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности*.

В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра Лидия была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих&lt;ref&gt;Л. Н. Фигнер была членом Всероссийской социально-революционной организации (кружок «москвичей»: С. И. Бардина, Л. Н. Фигнер, В. А. Александрова, Б. А. Каминская, И. С. Джабадари, Г. Ф. Зданович и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «фричей» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные народники-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики.

В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «процессу 50-ти».&lt;/ref&gt;, и судилась вместе с Бардиной и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества&lt;ref&gt;«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы.

Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» и широко распростра-{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего Н. А. Некрасова «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер.

Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям.

Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)&lt;/ref&gt;. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат Николай сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра Евгения была участницей процесса Квятковского&lt;ref&gt;А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и С. Н. Халтуриным, готовившим с лета 1878 года взрыв в Зимнем дворце. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли».

Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу.

Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый С. Ширяев), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены А. И. Зунделевич, А. К. Пресняков и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю,
// Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».)

Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.&lt;/ref&gt; по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя Ольга, очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан Стахевича и Сажина, людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии.

==== 2. В лесу ====
Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу…

Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья.

На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности…

Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами…

И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни.

…Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем.

И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха.

«На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними.

Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу.

Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках.

Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством…

Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец.

«Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада.

Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}}

«Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я…

Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него.

Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи.

Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…»

Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}}

Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и…

{{poemx1||
«Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке.
«Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка.}}

Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню.

{{poemx1||
Скрипи, скрипи, липова нога!
По деревне все спят…
Одна баба не спит:
Мое мясо варит…
На моей шкуре сидит…
Мою шерстку прядет…
Приду… приду… съем!}}

Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами…

…Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться…

А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть…

…Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!»

Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить…

Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл…

«Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… &quot;Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят.

…Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…»

Только раз помню:

{{poemx1||
Весь окутан листвой,
Изумрудной стеной
Великан-лес стоял…}}

Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним *.

Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет…

Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд.

И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}}

==== 3. Няня ====

Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой.

Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету.

Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица.

Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе.

Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления.

Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха.

Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу.

Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!..

К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее.

А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение.

Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности.

Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения.

В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,&lt;br&gt;
шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами.

И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности.

И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!..

Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось.

Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством.

Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит…

Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?»

Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно.

Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет.

Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась.

Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она.

Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца…

И из трех могил самой дорогой была могила няни.

==== 4. Я думаю сделаться царицей ====

По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я.

Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою.

Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала.

Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет.

В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой.

Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех.

Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни.

В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге&lt;ref&gt;Смольный институт — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.&lt;/ref&gt;, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте&lt;ref&gt;Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.&lt;/ref&gt;. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д.

До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше.

В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей.

«Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах».

Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны.

Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство».

В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине.

==== 5. Дома ====

Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети.

Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате.

Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет.

До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!»

Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец.

Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки.

Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы…

О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом.

И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся.

==== 6. Уроки ====

Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная».

Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой.

Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка.

В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует.

«Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я.

Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках…

Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь.

==== 7. Крепостное право ====

Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период.

Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней.

Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}}

Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью.

Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли.

На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт.

А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью Гарибальди и статьями публициста Демерта&lt;ref&gt;Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».&lt;/ref&gt; удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…»

Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это.

Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля&lt;ref&gt;Грабительский характер реформы 1861 года, проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.&lt;/ref&gt;. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни.

Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она.

Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери.

Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла.

И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}}

За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах.

Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала.

Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}}

=== Глава вторая ===

==== 1. Гувернантки ====

В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку.

Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку.

Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}}

Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон».

Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа.

По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год.

==== 2. Тетя Лиза ====

К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани.

Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было.

==== 3. Институт ====
Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни.

Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали.

Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}}

==== 4. Протест ====
Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску.

Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла.

«Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице.

Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками.

Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго.

Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она.

«Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой.

Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она.

Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке.

О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска.

Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее.

Мы смеялись и замалчивали свой секрет.

Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}}

==== 5. П. А. Черноусова ====
После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением.

С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне.

Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела.

Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!»

Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость.

Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол»&lt;ref&gt;Революционная газета А. И. Герцена и Н. П. Огарева «Колокол» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.&lt;/ref&gt;, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит.

Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о Герцене, Писареве и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж.

Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге.

Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней.

После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве.

На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство.

==== 6. Итоги ====
Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}}

В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о Белинском, ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С Тургеневым мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора.

По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому&lt;ref&gt;В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории Д. И. Иловайского (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.&lt;/ref&gt;.

В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях.

Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал.

Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12.

Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей.

По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь.

Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать.

История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами.

Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда.

Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями.

Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них.

Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей.

Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}}

Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой.

По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение.

Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол.

Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани.

В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}}

==== 7. Литературные влияния ====

В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах *. Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний.

Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}}

Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы Шпильгагена, и между прочим «Один в поле не воин»&lt;ref&gt;Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.&lt;/ref&gt;&gt;. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее.

Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности.

В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора.

Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом.

Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать.

Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}}

=== Глава третья ===

==== 1. Среда ====
В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома Добролюбова он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы Островского «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная.

Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности.

Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла.

Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело»&lt;ref&gt;«Отечественные записки» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года А. А. Краевским. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством. Литературный и общественно-политический журнал «Современник» был основан в Петербурге А. С. Пушкиным в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, И. И. Панаев, идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии Н. Г. Чернышевского (с 1854 года) и Н. А. Добролюбова (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных разночинцев. В 1866 году, после покушения Д. В. Каракозова на Александра II, журнал был закрыт властями. «Русское слово» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, Н. В. Шелгунов. Закрыт правительством в 1866 году. «Дело» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был Г. Е. Благосветлов, сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, В. В. Берви (Флеровский), Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции. «Слово» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были В. Г. Короленко,&lt;br&gt;
М. А. Антонович, С. А. Венгеров и др. В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.&lt;/ref&gt;.

Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: Фурье, С.-Симона и др. Я не знала даже имени Ф. Лассаля, блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем Лапласа&lt;ref&gt;Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист. Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.&lt;/ref&gt; и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги Диксона: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы»&lt;ref&gt;Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.&lt;/ref&gt;, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом.

Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения Дарвина, Ляэлля, Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным.

Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: &quot;Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег? — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было Леонида Андреева с его «Стыдно быть хорошим»&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.&lt;/ref&gt;, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей?

В журналах я не пропускала ничего написанного Демертом, Шашковым, Португаловым, Шелгуновым, на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником Чернышевского, Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла.

Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности.

И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}}

==== 2. Уроки жизни ====

Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими.

В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы.

Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}}

В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. Растопчиной «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..»&lt;ref&gt;Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «Северная пчела» за 1846 год (№ 284 от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старыйбарон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие Николая I. Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «Полярной звезде» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.&lt;/ref&gt;

==== 3. Настроение ====
Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт.

Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но Суслова&lt;ref&gt;Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен и поступила в Петербургскую медико-хирургическую академию. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции.&lt;/ref&gt; уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти.

Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение.

Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений.&lt;br&gt;
Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима.

То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство?

К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все.

За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо.

В одном рассказе Ожешко говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}}

Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях?

Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно…

А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}}

И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству.

Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера.

Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели.

Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества.

Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо.

У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца:

«Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?»

А он сказал:

«Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}}

Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю.

Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института.

Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него.

Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес:

«Не знаю».

Я встала.

«Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу.

И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам».

В этот момент душа моя кристаллизовалась.

==== 4. Вместо университета — на бал ====

Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать.

В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером.

Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — Федор Юрковский, прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей&lt;ref&gt;3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.&lt;/ref&gt;
.

Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений.

Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел.

Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке.

Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас.

Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора.

Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани Шиллера и Гёте, и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу.

В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам&lt;ref&gt;Расстрел восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.&lt;/ref&gt;
, расстрелянным в Бездне*, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом.

Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет.

==== 5. У Лесгафта ====

По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии Лесгафту.

Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас.

Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности.

Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло…

Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт.

Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}}

Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере.

Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус.

Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк.

И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат.

Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках.

Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый Келликер&lt;ref&gt;Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».&lt;/ref&gt;.

Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни.

Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу.

Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас.

Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями.

Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}}

Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии Грубера, который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу.

Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством.

Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников.

Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию.

«Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}}

Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания…

И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны.

Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует…

И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания.

Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой…

Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь.

Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — Марковников, Голубев, Ковалевский, возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт.

Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}}

Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс.

Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел.

…Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией.

И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани *.

После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}}

=== Глава четвертая ===

==== 1. В Цюрихе ====
По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет.

На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с Варварой Ивановной Александровой, а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, Каминская и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы.

Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»&lt;ref&gt;«Полярная звезда» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.&lt;/ref&gt; и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу.

Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих Лавров прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли.

На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины.

==== 2. Женский ферейн* ====
Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток».

Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме.

«Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки».

Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден.

Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук.

Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом.

«Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром.

Следующий реферат прочла Варя Александрова* на тему о Стеньке Разине. Бледный пересказ статьи Костомарова&lt;ref&gt;Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком К. Маркс, составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).&lt;/ref&gt; не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем.

Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}}

Под влиянием идей Жан-Жака Руссо и в особенности Бакунина одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности.

Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы».

Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»&lt;ref&gt;Наполеон Бонапарт во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»&lt;/ref&gt; Это воззвание, напоминающее Наполеона в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»…

Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию.

Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил.

==== 3. Фричи ====

Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании&lt;ref&gt;В 1872 году в Испании в результате буржуазной революции, начавшейся в 1868 году, была свергнута королева Изабелла II и установлена республика.&lt;/ref&gt; и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь Коммуны, собраний швейцарских рабочих союзов и секций Интернационала. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «Фричей», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «процессу 50-ти». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с Томаса Мора до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, Кабэ, Луи Блан, Прудон, Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза&lt;ref&gt;Всеобщий германский рабочий союз был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и Ф. Энгельс. В 1875 году Рабочий союз объединился с социал-демократической партией Германии в единую Социалистическую рабочую партию Германии.&lt;/ref&gt;, основанного Фердинандом Лассалем, и пр.

Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий.

Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета.

В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, вышел правительственный указ&lt;ref&gt;См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.&lt;/ref&gt;, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения.

Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}}

После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты.

С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву.

В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания.

За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного.

Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}}

Таков был итог цюрихской жизни.

Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество&lt;ref&gt;Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей Всероссийской социально-революционной организации. — См. примечание 6.&lt;/ref&gt;, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год.

Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году&lt;ref&gt;1789 год — начало Великой французской буржуазной революции.&lt;/ref&gt; народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию.

Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы.

Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это.

Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах.

В это лето вышел первый номер журнала «Вперед»&lt;ref&gt;Первый номер журнала («непериодического обозрения») «Вперед!» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах». В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.&lt;/ref&gt;. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов.

После разгона Цюриха один из наших членов, Евгения Дмитриевна Субботина, уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет.

Вскоре в Берн явился Ткачев с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение.

В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую&lt;ref&gt;«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с анархизмом-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «Международный альянс социалистической демократии», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и добивался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него. Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.&lt;/ref&gt;, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина.

Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики Нечаева&lt;ref&gt;Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года. Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.&lt;/ref&gt;, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза.

Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили Джабадари, Чикоидзе, Цицианов и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и Надежда Дмитриевна Субботина уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана Мария Дмитриевна Субботина, уехавшая потом из Сербии прямо в Россию.

Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года.

==== 4. Урок жизни ====
В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с Чубаровым, Ник. Морозовым, Саблиным, Судзиловским, позднее — с Клеменцом, Кравчинским, Иванчиным-Писаревым, Иваном Дебогорий-Мокриевичем, Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume * — редактор органа Юрской федерации&lt;ref&gt;В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале. На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.&lt;/ref&gt; — и др.

Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли.

Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года&lt;ref&gt;Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в административном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.&lt;/ref&gt;. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова&lt;ref&gt;И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.&lt;/ref&gt; внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним.

В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка».

Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом.

Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей.

==== 5. Отъезд в Россию ====
Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник»&lt;ref&gt;«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.&lt;/ref&gt;, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}}

Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и Доротее Аптекман Марк Натансон передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными.

В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, Лешерн и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену.

После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — Василий Ивановский и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса.

На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов *, но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари.

Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались.

Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших чайковцев&lt;ref&gt;«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963. Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.&lt;/ref&gt; с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла.

Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ.

Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения.

Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}}

=== Глава пятая ===

==== 1. Программа народников ====
До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах.

При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду.

В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы&lt;ref&gt;«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.&lt;/ref&gt;, нечаевцы, долгушинцы&lt;ref&gt;«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.&lt;/ref&gt;, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля».

Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}}

Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам *. Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» **. Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю»&lt;ref&gt;Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.&lt;/ref&gt;.

В основание этой программы&lt;ref&gt;Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.&lt;/ref&gt; легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему.

На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу.

Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ?

Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный.

Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»&lt;ref&gt;Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.&lt;/ref&gt;, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения.

==== 2. Общество «Земля и воля» ====

Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я.

При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах*. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне&lt;ref&gt;Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами.&lt;/ref&gt;, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации.

После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения.

Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице.

Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия.

После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем.

Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года.

За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых&lt;ref&gt;Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза. Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.&lt;/ref&gt; и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева&lt;ref&gt;Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.&lt;/ref&gt; читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»&lt;ref&gt;«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет. Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.&lt;/ref&gt;, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы.

==== 3. Каблиц ====
Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие.

В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный.

В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»&lt;ref&gt;«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.&lt;/ref&gt;. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе.

В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях*. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого.

Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство&lt;ref&gt;Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму». Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.&lt;/ref&gt;. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя.

Среди землевольцев он считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев.

Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей.

«Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов».

В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели.

Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом.

С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю.

От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич!

А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}}

==== 4. Первые шаги ====

Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич.

Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга.

В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку.

До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет.

Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо&lt;ref&gt;Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.&lt;/ref&gt;.

Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность?

Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала.

В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}}

=== Глава шестая ===

==== 1. В деревне ====

Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург.

Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума * и Верочку».

Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе.

Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова*, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе.

Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде.

Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог *.

Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего? ** На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам».

При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной.

Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша».

Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова&lt;ref&gt;А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве. Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).&lt;/ref&gt;, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами.

Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы.

Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась.

Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей.

Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить.

==== 2. Выживают ====

Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится.

Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники.

В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен.

Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли.

Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета.

Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь».

Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку.

==== 3. Поворот ====

Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть.

Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения.

Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы.

Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер.

Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо.

Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом.

Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки.

Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные.

Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева.

Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами.

==== 4. Общее положение ====
Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом&lt;ref&gt;«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.&lt;/ref&gt; (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние.

Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души *. Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}}

=== Глава седьмая ===

==== 1. Разлад ====
Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам.

Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна&lt;ref&gt;Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года. Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке. Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года. Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.&lt;/ref&gt;, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством.

Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее.

Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств.

Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс.

И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}}

Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям.

Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев.

«Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его.

Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров&lt;ref&gt;О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.&lt;/ref&gt;, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!»

Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}}

2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться.

==== 2.Организация в организации ====

После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него.

Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение.

Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета.

В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}}

Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!»

В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»&lt;ref&gt;«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.&lt;/ref&gt; себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки.

Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени.

В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении.

Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа.

В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту.

==== 3. Липецк и Воронеж ====

Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей.

Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством.

Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова.

Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава.

Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге.

Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения.

Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство.

Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления.

Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он.

После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его.

На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться.

Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места.

В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии.

Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}}

==== 4. Либералы ====

Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири.

На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую *.

Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!»

Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих.

Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно.

На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало»&lt;ref&gt;Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере. Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.&lt;/ref&gt;, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех.

Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}}

=== Глава восьмая ===

==== 1.Раздел Земли и воли ====

После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру.

Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно.

Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки.

Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда.

Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем.

Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно.

Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова *, знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина&lt;ref&gt;Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегальная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.&lt;/ref&gt; в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка&lt;ref&gt;Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.&lt;/ref&gt; взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко&lt;ref&gt;Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.&lt;/ref&gt;. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем.

Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела.

По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации.

Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля».

Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}}

==== 2. Народная воля ====

В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника*. {{P|194|1}}

Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации.

Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина.

Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» *, и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года.

После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года ** он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22).

Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована***.

Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям.

В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы&lt;ref&gt;Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».&lt;/ref&gt;. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором.

==== 3. Захват власти ====
Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства.

Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя.

«Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века.

И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение.

Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года*. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения.

Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием.

Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли».

Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»&lt;ref&gt;Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».&lt;/ref&gt;, сначала Ткачевым, а потом Турским.

Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению.

И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений.

Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни.

По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии.

То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты.

==== 4. В народ не идут ====

В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество&lt;ref&gt;Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальнейшем смысл термина «народничество» значительно расширился. Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.&lt;/ref&gt;. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля».

Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты.

Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича&lt;ref&gt;В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.&lt;/ref&gt;. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода.

Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции.

Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный.

==== 5. Исполнительный комитет «Народной воли» ====

Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами.

Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды.

Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.).

Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего.

Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}}

=== Глава девятая ===

==== 1. Покушения ====

Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте.

Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья *. {{P|210|1}}

Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности.

В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо*; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение **, но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе.

Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка *** — застрелился или был убит, а четверо были схвачены.

В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире.

Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов.

==== 2. Сашка-инженер ====

В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе.

Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени.

Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции.

Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне:

— Взгляните на человека против нас.

— Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави.

Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах.

Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}}

Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания.

Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно».

Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре.

Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}}

С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей.

Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!»

Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось?

Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»…

«Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться.

— Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати.

— Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}}

Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь.

— Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе.

Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями.

К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее.

Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала:

— Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли!

И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского.

Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно.

— Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову.

Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости.

Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург.

Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм.

==== 3. Взрыв в Зимнем дворце ====

В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский.

В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин *, столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки.

Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}}

После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать.

В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе.

Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться.

Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела.

Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом&lt;ref&gt;После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963.&lt;/ref&gt;.

Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября&lt;ref&gt;Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен. 19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.&lt;/ref&gt; и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал.

Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными.

2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их.

В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым.

Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi *, обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено.

Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь.

Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект.

Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»&lt;ref&gt;«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.&lt;/ref&gt; обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись.

Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой.

Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их.

Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом.

После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича&lt;ref&gt;Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.&lt;/ref&gt;. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были.

После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел.

Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони.

Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода.

Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове.

==== 4. Арест Михайлова ====

Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге.

Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды.

Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось.

В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности.

Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его.

Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни&lt;ref&gt;Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.&lt;/ref&gt; не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером.

Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года.

Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии*. {{P|230|1}}

=== Глава десятая ===

==== 1. Военная организация. Суханов ====

Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}}

В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю».

Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля».

Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим *. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года.

В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность.

Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции.

Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России».

Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др.

Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым.

В воспоминаниях Э. А. Серебрякова * очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым.

Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации.

Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву.

В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши.

После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько.

К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался.

Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы!

На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация.

К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства.

В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету.

Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов.

Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра.

Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия.

Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром.

Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей.

В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым.

Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время.

В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову.

Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич*.

Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру.

Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами.

Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях.

В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль.

Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей.

Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека.

Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром.

На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}}

==== 2. Сношения с заграницей ====

Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;&lt;sup&gt;73&lt;/sup&gt; литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия.

Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России.

Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину.

Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии.

На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов.

Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его.

После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым.

==== 3. Магазин сыров ====

Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами.

Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича.

После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение.

Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена.

К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу.

==== 4. Нечаев ====

В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич.

Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам.

Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице.

В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного:

От Нечаева, из равелина.

От Нечаева! Из равелина!

Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным.

Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела:

— Каждый народ достоин своего правительства.

Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня.

И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции.

Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну &lt;sup&gt;74&lt;/sup&gt; и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают.

Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}}

Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать.

Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве* рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его.

Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано.

В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв.

Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом.

Как попало к нам это неожиданное слово?

Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева&lt;sup&gt;75&lt;/sup&gt;. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман.

В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность *. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева,

Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе.

Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!»

Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем.

Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин **. В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши.

Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева.

Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя.

В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать.

Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! *

Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения.

Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась.

У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них *, административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась.

Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной.

18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»&lt;sup&gt;76&lt;/sup&gt;, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе.

В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось.

Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева.

В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них.

Это влияние сказывалось и на суде.

Во время суда ** в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено.

Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души.

Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием.

==== 5. Арест Клеточникова ====

26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения.

Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения.

Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»&lt;sup&gt;77&lt;/sup&gt;.

==== 6. Совещание ====

В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции *. Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства.

Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер **. О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось.

Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}}

=== Глава одиннадцатая ===

==== 1. Февральские дни ====

15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена.

Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц.

Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело.

С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача.

Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение.

27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже).

В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это.

Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения *. {{P|264|1}}

Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена.

Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: &quot;Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии.

Было около трех часов дня субботы.

Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено.

С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись.

==== 2. 1 марта ====

По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко.

В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться.

Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин.

На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком.

В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}}

Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику.

Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России.

В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины.

Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни.

3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга.

В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован.

Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов.

Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия.

Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский&lt;sup&gt;79&lt;/sup&gt;, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован.

В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой.

2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным.

Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}}

Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы.

После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода.

Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие.

Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}}

==== 3. Перовская ====

Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю.

С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II.

По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр.

В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались *.

Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени.

Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же.

Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам * — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х».

Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас.

С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего.

В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток.

Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}}

Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице.

И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами.

Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день.

День спасла она и заплатила за него жизнью.

Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни.

Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее.

Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее.

Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил.

В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома.

Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения.

«Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять».

Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали.

Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно».

«После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом.

Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев.

На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи.

На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот.

Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти.

==== 4. Значение 1 марта ====

Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова&lt;sup&gt;80&lt;/sup&gt; и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}}

Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления.

Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова&lt;sup&gt;81&lt;/sup&gt;, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера.

Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»&lt;sup&gt;82&lt;/sup&gt; Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло-{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической.

Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно.

Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта.

По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало.

Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии.

Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов.

Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово.

Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму.

Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин *.

Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?»

Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым.

Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала.

Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}}

=== Глава двенадцатая ===

==== 1. В Одессе ====

После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони.

Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург *. Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена.

Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» **, была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь ***.

Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем.

Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область.

В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}}

В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде *. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей.

При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной&lt;sup&gt;84&lt;/sup&gt;. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе-{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью.

Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией.

Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было.

Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера.

==== 2. Военные на юге ====

Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ *, несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом.

Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера.

По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму&lt;sup&gt;85&lt;/sup&gt;. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер.

Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре.

Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части*.

Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}}

=== Глава тринадцатая ===

==== 1.Перенесение партийного центра в Москву ====

В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны.

Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него.

Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции.

Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России.

Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах.

Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями.

Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр.

Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело.

Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно.

Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации.

В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург,

==== 2. Состояние центра ====

Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек *, бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»&lt;sup&gt;86&lt;/sup&gt;, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах.

Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики».

Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие.

С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела *.

==== 3. Ожидания общества ====

Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима.

Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени.

3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди.

Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника.

Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело.

На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки.

За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в

шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет.

После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля&lt;sup&gt;87&lt;/sup&gt; объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому.

Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах.

==== 4. Новые члены ====

Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский.

Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся *. Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки.

Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение.

Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы.

Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы *. {{P|312|1}}

Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния.

Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала.

Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого.

Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно.

Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент*. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари **.

Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения.

==== 5. Московская группа ====

Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он.

В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия.

Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» *, а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб.

Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела.

Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}}

=== Глава четырнадцатая ===

==== 1. Совещание в Москве ====

Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко.

Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной.

Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела-{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами&lt;sup&gt;88&lt;/sup&gt;, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов * социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны.

Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу.

Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году.

==== 2. Стрельников ====

В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всяческизастращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова-{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного.

Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал.

Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили.

Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}}

Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным.

==== 3. Разгром Москвы ====

Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь.

Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}}

=== Глава пятнадцатая ===

==== 1. В Харькове ====

В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии.

Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко.

Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я.

С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила.

Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения.

Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле.

Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать.

Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской.

Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации.

==== 2. Деньги ====

Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние * на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости.

Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»&lt;sup&gt;89&lt;/sup&gt;. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии.

Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц…

Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное.

Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу.

В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}}

И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья.

В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони.

Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше.

В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания».

Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}}

Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».&lt;br&gt;
&lt;br&gt;
Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня.

Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я.

«NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их».

Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки.

«Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут».

К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг.

Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед.

Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого.

==== 3. Дегаев ====

В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года.

С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина *. В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном.

В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин.

Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина.

Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом.

Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии.

По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений*. {{P|342|1}}

=== Глава шестнадцатая ===

==== 1.Необходимость воссоздать центр ====

Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии.

Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого.

Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо? &lt;sup&gt;90&lt;/sup&gt; «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле &lt;sup&gt;91&lt;/sup&gt;, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами.

Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»?

От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу.

Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии.

Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет.

Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя.

Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена.

Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников»*.

Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности.

В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург.

В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти.

==== 2. Свидание с Михайловским ====

15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо** просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия.

Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева.

Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе.

Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}}

Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года).

Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» *. На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?»

На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это.

«В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете».

В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова.

Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства **.

После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги.

Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне&lt;sup&gt;92&lt;/sup&gt;, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}}

=== Глава семнадцатая ===

==== 1. Арест одесской типографии ====

В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела.

С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду?

Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю&lt;sup&gt;93&lt;/sup&gt;, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}}

Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы &lt;sup&gt;94&lt;/sup&gt;. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели&lt;sup&gt;95&lt;/sup&gt;.

Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец».

Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия.

Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ &lt;sup&gt;96&lt;/sup&gt;, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины.

==== 2. «Беглец» ====

Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи.

«Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос.

После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте.

«В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}}

— Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я.

— В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я.

Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте.

«Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?»

Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак.

Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее».

Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире.

Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов.

Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него.

— В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев.

— Кто же может там выдавать? — спрашивала я.

— Кто-то из нелегальных, — отвечал он.

— Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего.

— Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает.

Я недоумевала *.

Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил:

— А в безопасности ли вы в Харькове?

— Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я.

— Вы вполне уверены в этом? — переспросил он.

— Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}}

Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому,

В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила:

— Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них.

В другой раз, уходя от меня, он спросил:

— Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход?

— Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ.

И всем этим Дегаев воспользовался.

==== 3. Арест ====

После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}}

Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок.

Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом.

Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям…

Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий.

Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}}

=== Глава восемнадцатая ===

==== 1. В департаменте полиции ====

Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее.

В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных.

Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах.

Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков* с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте.

В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}}

Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?»

Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде.

Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца».

Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?»

С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?»

Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу.

Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю.

Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» *.

Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи».

Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей».

После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}}

«Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные».

Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков.

Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла».

После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их *.

==== 3. В Петропавловской крепости ====

В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас.

Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого.

Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим.

Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться.

Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов&lt;sup&gt;97&lt;/sup&gt;, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление.

Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти.

Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса.

— Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду.

Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь.

Он продолжал:

— По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине?

Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое.

Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы.

Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней.

Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами *.

— Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку.

Я не знала почерка и сказала:

— Нет.

Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря.

Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой.

Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего.

Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком.

Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов.

Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит.

Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли…

Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее…

Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними.

Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея&lt;sup&gt;98&lt;/sup&gt;. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли.

Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела.

В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время».

Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе.

Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма&lt;sup&gt;99&lt;/sup&gt; наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики.

Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте-{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить.

Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру».

На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него.

В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}}

16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся» *&lt;sup&gt;100&lt;/sup&gt;.

На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}}

=== Глава девятнадцатая ===

==== 1. Суд идет! ====

Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями.

Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд.

Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду&lt;sup&gt;101&lt;/sup&gt;. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб-{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности *. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу.

Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания.

Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»?

Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д.

Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам.

В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…»

Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница.

Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург.

Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки *, преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня.

Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово».

Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}}

Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа!

По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде.

А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий &lt;sup&gt;102&lt;/sup&gt; — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина.

Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}}

Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения.

И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились.

Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ.

Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни?

И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово:

«В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет!

Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих.

Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям.

Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу.

И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места.

За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи.

То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи.

Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}}

Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию.

Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников.

Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества.

Я поступила в земство как фельдшерица.

В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я.

Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом…

Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях?

Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей.

Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей.

Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян.

Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы.

До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления.

Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности.

Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь.

В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной.

В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти.

Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы.

Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}}

В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует».

Когда я кончила, председатель мягко спросил:

— Вы сказали все, что хотели?

— Да, — ответила я.

И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость.

Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее.

Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать.

Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения.

Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели.

У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь.

Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной.

После суда произошло следующее.

Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке.

— Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого?

— Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама.

Смотритель с укором глядел мне в лицо.

— Какая вы жестокая! — промолвил он&lt;sup&gt;103&lt;/sup&gt;.

==== 2. Десять дней ====

В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз.
{{poemx1||
В надежде увидаться снова
Ушла… не оглянулась мать!
Сестра ж осталась у порога,
Чтоб взгляд еще прощальный дать*.}}

Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда.

В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость.

Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить.

— Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами.

В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко.

Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?..

Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке.

Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю!

— Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя.

Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла.

— Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм.

Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут.

На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать.

Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес».

В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение.

Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ.

С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; те-

перь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки.

В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде.

Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?»

Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}}

— Ничего, — ответила я.

На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока».

Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала.

Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие.

Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время.

Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда.

Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}}

=== Комментарии к первому тому ===

&lt;sup&gt;73&lt;/sup&gt; К стр. 245

В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.

&lt;sup&gt;74&lt;/sup&gt; К стр. 250

Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих.

Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз. {{P|428|1}}

&lt;sup&gt;75&lt;/sup&gt; К стр. 251

См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.

&lt;sup&gt;76&lt;/sup&gt; К стр. 256

«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.

&lt;sup&gt;77&lt;/sup&gt; К. стр. 260

«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия.

В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.

&lt;sup&gt;78&lt;/sup&gt; К стр. 264

8 марта 1881 года на заседании Совета министров рассматривались проекты реформ Лорис-Меликова, уже подписанные Александром II. В поддержку их выступили военный министр Милютин, министр финансов Абаза. Однако победила реакционная партия (Победоносцев, Строганов и др.), поддержанная новым императором Александром III.

&lt;sup&gt;79&lt;/sup&gt; К стр. 269

И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Оклад-{{P|429|1}}ский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.

&lt;sup&gt;80&lt;/sup&gt; К стр. 280

Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.

&lt;sup&gt;81&lt;/sup&gt; К стр. 281

Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года.

Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.

&lt;sup&gt;82&lt;/sup&gt; К стр. 281

Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.

&lt;sup&gt;83&lt;/sup&gt; К стр. 292

«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду.

Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.

&lt;sup&gt;84&lt;/sup&gt; К стр. 292

Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7, {{P|430|1}}

&lt;sup&gt;85&lt;/sup&gt; К стр. 296

Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.

&lt;sup&gt;86&lt;/sup&gt; К стр. 303

Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.

&lt;sup&gt;87&lt;/sup&gt; К стр. 309

В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.

&lt;sup&gt;88&lt;/sup&gt; К стр. 320

Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.

&lt;sup&gt;89&lt;/sup&gt; К стр. 333

Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.

&lt;sup&gt;90&lt;/sup&gt; К стр. 345

В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.

&lt;sup&gt;91&lt;/sup&gt; К стр. 346

Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.

&lt;sup&gt;92&lt;/sup&gt; К стр. 352

Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.

&lt;sup&gt;93&lt;/sup&gt; К стр. 354

«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.

&lt;sup&gt;94&lt;/sup&gt; К стр. 355

В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. {{P|432|1}}

&lt;sup&gt;95&lt;/sup&gt; К стр. 355

См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906,

&lt;sup&gt;96&lt;/sup&gt; К стр. 355

Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.

&lt;sup&gt;97&lt;/sup&gt; К стр. 366

Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.

&lt;sup&gt;98&lt;/sup&gt; К стр. 370

Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.

&lt;sup&gt;99&lt;/sup&gt; К стр. 372

Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.

&lt;sup&gt;100&lt;/sup&gt; К стр. 375

Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.

&lt;sup&gt;101&lt;/sup&gt; К стр. 376

По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.

&lt;sup&gt;102&lt;/sup&gt; К стр. 380

Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. {{P|433|1}}

&lt;sup&gt;103&lt;/sup&gt; К стр. 390

К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.

&lt;sup&gt;104&lt;/sup&gt; К стр. 397—411

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Вера Николаевна Фигнер]]</text>
      <sha1>7e2gtvz7xjbobznyqyd0qhynauwt5eh</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727622</id>
      <parentid>5727619</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T15:10:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>заголовок раздела примечания</comment>
      <origin>5727622</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1267112" sha1="lozg3faezchwhol4serooctd3nuv2j4" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд. Том 1
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Воспоминания в двух томах
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 1 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }}
[http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том I ==

=== Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» &lt;br&gt; (1921—1922 годы) ===

В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие.

Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет.

Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения.

Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} 

Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»&lt;ref&gt;Журнал «Былое» посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году В. Л. Бурцевым (в прошлом народоволец, затем был близок к эсерам, после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией В. Я. Богучарского, П. Е. Щеголева, В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.&lt;/ref&gt; В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»&lt;ref&gt;Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.&lt;/ref&gt;, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно.

Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего.

Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать.

В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}}  жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого.

Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца.

На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня (Волкенштейн, Панкратов, Новорусский, Ашенбреннер)&lt;ref&gt;Воспоминания шлиссельбуржцев печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.&lt;/ref&gt;. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции.

Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново.

В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста.

В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены.

Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания.

Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}}

Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда Бурцев доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду.

Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание* выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад.

Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию**. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого&lt;ref&gt;Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.&lt;/ref&gt;.

{{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}}

=== Глава первая ===

==== 1. Семья ====

Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена.

Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности*.

В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра Лидия была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих&lt;ref&gt;Л. Н. Фигнер была членом Всероссийской социально-революционной организации (кружок «москвичей»: С. И. Бардина, Л. Н. Фигнер, В. А. Александрова, Б. А. Каминская, И. С. Джабадари, Г. Ф. Зданович и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «фричей» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные народники-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики.

В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «процессу 50-ти».&lt;/ref&gt;, и судилась вместе с Бардиной и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества&lt;ref&gt;«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы.

Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» и широко распростра-{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего Н. А. Некрасова «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер.

Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям.

Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)&lt;/ref&gt;. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат Николай сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра Евгения была участницей процесса Квятковского&lt;ref&gt;А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и С. Н. Халтуриным, готовившим с лета 1878 года взрыв в Зимнем дворце. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли».

Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу.

Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый С. Ширяев), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены А. И. Зунделевич, А. К. Пресняков и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю,
// Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».)

Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.&lt;/ref&gt; по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя Ольга, очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан Стахевича и Сажина, людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии.

==== 2. В лесу ====
Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу…

Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья.

На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности…

Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами…

И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни.

…Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем.

И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха.

«На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними.

Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу.

Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках.

Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством…

Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец.

«Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада.

Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}}

«Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я…

Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него.

Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи.

Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…»

Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}}

Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и…

{{poemx1||
«Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке.
«Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка.}}

Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню.

{{poemx1||
Скрипи, скрипи, липова нога!
По деревне все спят…
Одна баба не спит:
Мое мясо варит…
На моей шкуре сидит…
Мою шерстку прядет…
Приду… приду… съем!}}

Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами…

…Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться…

А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть…

…Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!»

Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить…

Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл…

«Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… &quot;Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят.

…Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…»

Только раз помню:

{{poemx1||
Весь окутан листвой,
Изумрудной стеной
Великан-лес стоял…}}

Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним *.

Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет…

Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд.

И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}}

==== 3. Няня ====

Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой.

Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету.

Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица.

Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе.

Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления.

Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха.

Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу.

Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!..

К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее.

А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение.

Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности.

Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения.

В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,&lt;br&gt;
шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами.

И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности.

И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!..

Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось.

Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством.

Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит…

Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?»

Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно.

Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет.

Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась.

Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она.

Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца…

И из трех могил самой дорогой была могила няни.

==== 4. Я думаю сделаться царицей ====

По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я.

Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою.

Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала.

Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет.

В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой.

Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех.

Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни.

В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге&lt;ref&gt;Смольный институт — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.&lt;/ref&gt;, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте&lt;ref&gt;Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.&lt;/ref&gt;. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д.

До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше.

В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей.

«Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах».

Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны.

Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство».

В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине.

==== 5. Дома ====

Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети.

Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате.

Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет.

До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!»

Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец.

Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки.

Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы…

О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом.

И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся.

==== 6. Уроки ====

Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная».

Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой.

Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка.

В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует.

«Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я.

Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках…

Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь.

==== 7. Крепостное право ====

Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период.

Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней.

Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}}

Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью.

Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли.

На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт.

А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью Гарибальди и статьями публициста Демерта&lt;ref&gt;Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».&lt;/ref&gt; удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…»

Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это.

Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля&lt;ref&gt;Грабительский характер реформы 1861 года, проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.&lt;/ref&gt;. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни.

Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она.

Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери.

Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла.

И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}}

За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах.

Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала.

Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}}

=== Глава вторая ===

==== 1. Гувернантки ====

В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку.

Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку.

Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}}

Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон».

Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа.

По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год.

==== 2. Тетя Лиза ====

К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани.

Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было.

==== 3. Институт ====
Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни.

Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали.

Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}}

==== 4. Протест ====
Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску.

Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла.

«Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице.

Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками.

Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго.

Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она.

«Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой.

Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она.

Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке.

О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска.

Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее.

Мы смеялись и замалчивали свой секрет.

Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}}

==== 5. П. А. Черноусова ====
После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением.

С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне.

Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела.

Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!»

Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость.

Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол»&lt;ref&gt;Революционная газета А. И. Герцена и Н. П. Огарева «Колокол» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.&lt;/ref&gt;, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит.

Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о Герцене, Писареве и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж.

Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге.

Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней.

После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве.

На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство.

==== 6. Итоги ====
Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}}

В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о Белинском, ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С Тургеневым мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора.

По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому&lt;ref&gt;В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории Д. И. Иловайского (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.&lt;/ref&gt;.

В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях.

Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал.

Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12.

Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей.

По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь.

Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать.

История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами.

Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда.

Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями.

Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них.

Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей.

Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}}

Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой.

По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение.

Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол.

Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани.

В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}}

==== 7. Литературные влияния ====

В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах *. Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний.

Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}}

Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы Шпильгагена, и между прочим «Один в поле не воин»&lt;ref&gt;Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.&lt;/ref&gt;&gt;. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее.

Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности.

В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора.

Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом.

Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать.

Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}}

=== Глава третья ===

==== 1. Среда ====
В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома Добролюбова он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы Островского «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная.

Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности.

Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла.

Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело»&lt;ref&gt;«Отечественные записки» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года А. А. Краевским. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством. Литературный и общественно-политический журнал «Современник» был основан в Петербурге А. С. Пушкиным в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, И. И. Панаев, идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии Н. Г. Чернышевского (с 1854 года) и Н. А. Добролюбова (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных разночинцев. В 1866 году, после покушения Д. В. Каракозова на Александра II, журнал был закрыт властями. «Русское слово» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, Н. В. Шелгунов. Закрыт правительством в 1866 году. «Дело» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был Г. Е. Благосветлов, сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, В. В. Берви (Флеровский), Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции. «Слово» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были В. Г. Короленко,&lt;br&gt;
М. А. Антонович, С. А. Венгеров и др. В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.&lt;/ref&gt;.

Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: Фурье, С.-Симона и др. Я не знала даже имени Ф. Лассаля, блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем Лапласа&lt;ref&gt;Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист. Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.&lt;/ref&gt; и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги Диксона: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы»&lt;ref&gt;Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.&lt;/ref&gt;, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом.

Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения Дарвина, Ляэлля, Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным.

Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: &quot;Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег? — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было Леонида Андреева с его «Стыдно быть хорошим»&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.&lt;/ref&gt;, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей?

В журналах я не пропускала ничего написанного Демертом, Шашковым, Португаловым, Шелгуновым, на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником Чернышевского, Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла.

Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности.

И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}}

==== 2. Уроки жизни ====

Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими.

В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы.

Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}}

В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. Растопчиной «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..»&lt;ref&gt;Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «Северная пчела» за 1846 год (№ 284 от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старыйбарон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие Николая I. Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «Полярной звезде» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.&lt;/ref&gt;

==== 3. Настроение ====
Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт.

Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но Суслова&lt;ref&gt;Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен и поступила в Петербургскую медико-хирургическую академию. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции.&lt;/ref&gt; уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти.

Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение.

Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений.&lt;br&gt;
Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима.

То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство?

К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все.

За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо.

В одном рассказе Ожешко говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}}

Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях?

Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно…

А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}}

И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству.

Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера.

Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели.

Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества.

Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо.

У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца:

«Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?»

А он сказал:

«Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}}

Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю.

Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института.

Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него.

Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес:

«Не знаю».

Я встала.

«Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу.

И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам».

В этот момент душа моя кристаллизовалась.

==== 4. Вместо университета — на бал ====

Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать.

В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером.

Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — Федор Юрковский, прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей&lt;ref&gt;3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.&lt;/ref&gt;
.

Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений.

Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел.

Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке.

Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас.

Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора.

Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани Шиллера и Гёте, и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу.

В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам&lt;ref&gt;Расстрел восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.&lt;/ref&gt;
, расстрелянным в Бездне*, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом.

Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет.

==== 5. У Лесгафта ====

По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии Лесгафту.

Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас.

Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности.

Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло…

Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт.

Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}}

Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере.

Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус.

Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк.

И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат.

Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках.

Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый Келликер&lt;ref&gt;Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».&lt;/ref&gt;.

Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни.

Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу.

Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас.

Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями.

Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}}

Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии Грубера, который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу.

Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством.

Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников.

Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию.

«Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}}

Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания…

И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны.

Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует…

И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания.

Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой…

Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь.

Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — Марковников, Голубев, Ковалевский, возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт.

Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}}

Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс.

Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел.

…Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией.

И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани *.

После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}}

=== Глава четвертая ===

==== 1. В Цюрихе ====
По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет.

На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с Варварой Ивановной Александровой, а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, Каминская и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы.

Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»&lt;ref&gt;«Полярная звезда» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.&lt;/ref&gt; и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу.

Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих Лавров прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли.

На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины.

==== 2. Женский ферейн* ====
Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток».

Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме.

«Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки».

Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден.

Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук.

Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом.

«Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром.

Следующий реферат прочла Варя Александрова* на тему о Стеньке Разине. Бледный пересказ статьи Костомарова&lt;ref&gt;Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком К. Маркс, составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).&lt;/ref&gt; не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем.

Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}}

Под влиянием идей Жан-Жака Руссо и в особенности Бакунина одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности.

Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы».

Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»&lt;ref&gt;Наполеон Бонапарт во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»&lt;/ref&gt; Это воззвание, напоминающее Наполеона в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»…

Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию.

Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил.

==== 3. Фричи ====

Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании&lt;ref&gt;В 1872 году в Испании в результате буржуазной революции, начавшейся в 1868 году, была свергнута королева Изабелла II и установлена республика.&lt;/ref&gt; и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь Коммуны, собраний швейцарских рабочих союзов и секций Интернационала. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «Фричей», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «процессу 50-ти». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с Томаса Мора до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, Кабэ, Луи Блан, Прудон, Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза&lt;ref&gt;Всеобщий германский рабочий союз был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и Ф. Энгельс. В 1875 году Рабочий союз объединился с социал-демократической партией Германии в единую Социалистическую рабочую партию Германии.&lt;/ref&gt;, основанного Фердинандом Лассалем, и пр.

Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий.

Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета.

В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, вышел правительственный указ&lt;ref&gt;См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.&lt;/ref&gt;, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения.

Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}}

После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты.

С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву.

В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания.

За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного.

Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}}

Таков был итог цюрихской жизни.

Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество&lt;ref&gt;Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей Всероссийской социально-революционной организации. — См. примечание 6.&lt;/ref&gt;, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год.

Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году&lt;ref&gt;1789 год — начало Великой французской буржуазной революции.&lt;/ref&gt; народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию.

Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы.

Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это.

Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах.

В это лето вышел первый номер журнала «Вперед»&lt;ref&gt;Первый номер журнала («непериодического обозрения») «Вперед!» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах». В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.&lt;/ref&gt;. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов.

После разгона Цюриха один из наших членов, Евгения Дмитриевна Субботина, уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет.

Вскоре в Берн явился Ткачев с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение.

В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую&lt;ref&gt;«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с анархизмом-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «Международный альянс социалистической демократии», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и добивался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него. Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.&lt;/ref&gt;, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина.

Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики Нечаева&lt;ref&gt;Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года. Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.&lt;/ref&gt;, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза.

Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили Джабадари, Чикоидзе, Цицианов и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и Надежда Дмитриевна Субботина уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана Мария Дмитриевна Субботина, уехавшая потом из Сербии прямо в Россию.

Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года.

==== 4. Урок жизни ====
В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с Чубаровым, Ник. Морозовым, Саблиным, Судзиловским, позднее — с Клеменцом, Кравчинским, Иванчиным-Писаревым, Иваном Дебогорий-Мокриевичем, Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume * — редактор органа Юрской федерации&lt;ref&gt;В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале. На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.&lt;/ref&gt; — и др.

Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли.

Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года&lt;ref&gt;Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в административном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.&lt;/ref&gt;. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова&lt;ref&gt;И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.&lt;/ref&gt; внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним.

В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка».

Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом.

Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей.

==== 5. Отъезд в Россию ====
Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник»&lt;ref&gt;«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.&lt;/ref&gt;, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}}

Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и Доротее Аптекман Марк Натансон передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными.

В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, Лешерн и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену.

После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — Василий Ивановский и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса.

На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов *, но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари.

Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались.

Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших чайковцев&lt;ref&gt;«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963. Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.&lt;/ref&gt; с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла.

Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ.

Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения.

Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}}

=== Глава пятая ===

==== 1. Программа народников ====
До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах.

При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду.

В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы&lt;ref&gt;«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.&lt;/ref&gt;, нечаевцы, долгушинцы&lt;ref&gt;«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.&lt;/ref&gt;, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля».

Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}}

Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам *. Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» **. Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю»&lt;ref&gt;Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.&lt;/ref&gt;.

В основание этой программы&lt;ref&gt;Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.&lt;/ref&gt; легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему.

На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу.

Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ?

Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный.

Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»&lt;ref&gt;Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.&lt;/ref&gt;, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения.

==== 2. Общество «Земля и воля» ====

Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я.

При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах*. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне&lt;ref&gt;Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами.&lt;/ref&gt;, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации.

После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения.

Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице.

Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия.

После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем.

Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года.

За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых&lt;ref&gt;Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза. Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.&lt;/ref&gt; и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева&lt;ref&gt;Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.&lt;/ref&gt; читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»&lt;ref&gt;«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет. Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.&lt;/ref&gt;, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы.

==== 3. Каблиц ====
Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие.

В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный.

В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»&lt;ref&gt;«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.&lt;/ref&gt;. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе.

В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях*. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого.

Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство&lt;ref&gt;Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму». Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.&lt;/ref&gt;. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя.

Среди землевольцев он считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев.

Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей.

«Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов».

В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели.

Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом.

С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю.

От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич!

А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}}

==== 4. Первые шаги ====

Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич.

Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга.

В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку.

До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет.

Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо&lt;ref&gt;Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.&lt;/ref&gt;.

Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность?

Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала.

В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}}

=== Глава шестая ===

==== 1. В деревне ====

Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург.

Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума * и Верочку».

Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе.

Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова*, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе.

Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде.

Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог *.

Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего? ** На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам».

При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной.

Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша».

Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова&lt;ref&gt;А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве. Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).&lt;/ref&gt;, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами.

Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы.

Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась.

Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей.

Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить.

==== 2. Выживают ====

Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится.

Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники.

В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен.

Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли.

Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета.

Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь».

Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку.

==== 3. Поворот ====

Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть.

Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения.

Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы.

Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер.

Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо.

Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом.

Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки.

Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные.

Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева.

Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами.

==== 4. Общее положение ====
Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом&lt;ref&gt;«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.&lt;/ref&gt; (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние.

Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души *. Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}}

=== Глава седьмая ===

==== 1. Разлад ====
Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам.

Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна&lt;ref&gt;Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года. Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке. Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года. Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.&lt;/ref&gt;, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством.

Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее.

Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств.

Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс.

И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}}

Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям.

Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев.

«Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его.

Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров&lt;ref&gt;О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.&lt;/ref&gt;, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!»

Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}}

2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться.

==== 2.Организация в организации ====

После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него.

Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение.

Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета.

В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}}

Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!»

В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»&lt;ref&gt;«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.&lt;/ref&gt; себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки.

Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени.

В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении.

Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа.

В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту.

==== 3. Липецк и Воронеж ====

Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей.

Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством.

Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова.

Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава.

Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге.

Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения.

Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство.

Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления.

Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он.

После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его.

На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться.

Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места.

В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии.

Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}}

==== 4. Либералы ====

Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири.

На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую *.

Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!»

Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих.

Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно.

На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало»&lt;ref&gt;Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере. Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.&lt;/ref&gt;, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех.

Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}}

=== Глава восьмая ===

==== 1.Раздел Земли и воли ====

После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру.

Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно.

Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки.

Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда.

Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем.

Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно.

Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова *, знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина&lt;ref&gt;Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегальная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.&lt;/ref&gt; в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка&lt;ref&gt;Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.&lt;/ref&gt; взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко&lt;ref&gt;Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.&lt;/ref&gt;. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем.

Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела.

По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации.

Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля».

Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}}

==== 2. Народная воля ====

В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника*. {{P|194|1}}

Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации.

Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина.

Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» *, и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года.

После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года ** он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22).

Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована***.

Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям.

В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы&lt;ref&gt;Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».&lt;/ref&gt;. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором.

==== 3. Захват власти ====
Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства.

Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя.

«Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века.

И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение.

Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года*. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения.

Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием.

Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли».

Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»&lt;ref&gt;Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».&lt;/ref&gt;, сначала Ткачевым, а потом Турским.

Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению.

И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений.

Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни.

По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии.

То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты.

==== 4. В народ не идут ====

В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество&lt;ref&gt;Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальнейшем смысл термина «народничество» значительно расширился. Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.&lt;/ref&gt;. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля».

Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты.

Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича&lt;ref&gt;В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.&lt;/ref&gt;. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода.

Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции.

Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный.

==== 5. Исполнительный комитет «Народной воли» ====

Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами.

Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды.

Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.).

Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего.

Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}}

=== Глава девятая ===

==== 1. Покушения ====

Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте.

Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья *. {{P|210|1}}

Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности.

В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо*; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение **, но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе.

Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка *** — застрелился или был убит, а четверо были схвачены.

В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире.

Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов.

==== 2. Сашка-инженер ====

В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе.

Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени.

Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции.

Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне:

— Взгляните на человека против нас.

— Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави.

Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах.

Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}}

Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания.

Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно».

Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре.

Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}}

С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей.

Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!»

Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось?

Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»…

«Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться.

— Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати.

— Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}}

Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь.

— Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе.

Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями.

К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее.

Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала:

— Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли!

И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского.

Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно.

— Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову.

Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости.

Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург.

Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм.

==== 3. Взрыв в Зимнем дворце ====

В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский.

В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин *, столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки.

Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}}

После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать.

В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе.

Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться.

Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела.

Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом&lt;ref&gt;После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963.&lt;/ref&gt;.

Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября&lt;ref&gt;Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен. 19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.&lt;/ref&gt; и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал.

Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными.

2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их.

В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым.

Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi *, обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено.

Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь.

Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект.

Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»&lt;ref&gt;«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.&lt;/ref&gt; обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись.

Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой.

Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их.

Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом.

После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича&lt;ref&gt;Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.&lt;/ref&gt;. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были.

После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел.

Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони.

Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода.

Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове.

==== 4. Арест Михайлова ====

Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге.

Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды.

Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось.

В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности.

Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его.

Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни&lt;ref&gt;Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.&lt;/ref&gt; не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером.

Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года.

Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии*. {{P|230|1}}

=== Глава десятая ===

==== 1. Военная организация. Суханов ====

Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}}

В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю».

Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля».

Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим *. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года.

В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность.

Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции.

Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России».

Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др.

Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым.

В воспоминаниях Э. А. Серебрякова * очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым.

Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации.

Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву.

В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши.

После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько.

К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался.

Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы!

На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация.

К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства.

В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету.

Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов.

Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра.

Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия.

Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром.

Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей.

В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым.

Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время.

В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову.

Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич*.

Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру.

Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами.

Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях.

В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль.

Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей.

Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека.

Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром.

На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}}

==== 2. Сношения с заграницей ====

Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;&lt;sup&gt;73&lt;/sup&gt; литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия.

Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России.

Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину.

Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии.

На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов.

Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его.

После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым.

==== 3. Магазин сыров ====

Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами.

Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича.

После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение.

Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена.

К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу.

==== 4. Нечаев ====

В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич.

Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам.

Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице.

В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного:

От Нечаева, из равелина.

От Нечаева! Из равелина!

Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным.

Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела:

— Каждый народ достоин своего правительства.

Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня.

И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции.

Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну &lt;sup&gt;74&lt;/sup&gt; и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают.

Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}}

Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать.

Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве* рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его.

Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано.

В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв.

Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом.

Как попало к нам это неожиданное слово?

Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева&lt;sup&gt;75&lt;/sup&gt;. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман.

В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность *. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева,

Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе.

Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!»

Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем.

Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин **. В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши.

Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева.

Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя.

В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать.

Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! *

Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения.

Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась.

У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них *, административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась.

Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной.

18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»&lt;sup&gt;76&lt;/sup&gt;, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе.

В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось.

Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева.

В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них.

Это влияние сказывалось и на суде.

Во время суда ** в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено.

Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души.

Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием.

==== 5. Арест Клеточникова ====

26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения.

Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения.

Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»&lt;sup&gt;77&lt;/sup&gt;.

==== 6. Совещание ====

В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции *. Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства.

Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер **. О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось.

Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}}

=== Глава одиннадцатая ===

==== 1. Февральские дни ====

15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена.

Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц.

Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело.

С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача.

Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение.

27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже).

В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это.

Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения *. {{P|264|1}}

Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена.

Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: &quot;Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии.

Было около трех часов дня субботы.

Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено.

С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись.

==== 2. 1 марта ====

По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко.

В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться.

Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин.

На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком.

В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}}

Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику.

Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России.

В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины.

Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни.

3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга.

В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован.

Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов.

Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия.

Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский&lt;sup&gt;79&lt;/sup&gt;, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован.

В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой.

2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным.

Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}}

Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы.

После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода.

Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие.

Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}}

==== 3. Перовская ====

Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю.

С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II.

По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр.

В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались *.

Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени.

Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же.

Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам * — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х».

Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас.

С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего.

В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток.

Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}}

Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице.

И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами.

Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день.

День спасла она и заплатила за него жизнью.

Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни.

Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее.

Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее.

Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил.

В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома.

Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения.

«Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять».

Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали.

Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно».

«После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом.

Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев.

На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи.

На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот.

Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти.

==== 4. Значение 1 марта ====

Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова&lt;sup&gt;80&lt;/sup&gt; и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}}

Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления.

Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова&lt;sup&gt;81&lt;/sup&gt;, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера.

Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»&lt;sup&gt;82&lt;/sup&gt; Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло-{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической.

Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно.

Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта.

По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало.

Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии.

Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов.

Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово.

Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму.

Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин *.

Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?»

Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым.

Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала.

Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}}

=== Глава двенадцатая ===

==== 1. В Одессе ====

После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони.

Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург *. Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена.

Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» **, была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь ***.

Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем.

Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область.

В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}}

В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде *. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей.

При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной&lt;sup&gt;84&lt;/sup&gt;. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе-{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью.

Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией.

Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было.

Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера.

==== 2. Военные на юге ====

Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ *, несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом.

Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера.

По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму&lt;sup&gt;85&lt;/sup&gt;. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер.

Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре.

Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части*.

Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}}

=== Глава тринадцатая ===

==== 1.Перенесение партийного центра в Москву ====

В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны.

Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него.

Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции.

Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России.

Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах.

Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями.

Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр.

Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело.

Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно.

Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации.

В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург,

==== 2. Состояние центра ====

Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек *, бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»&lt;sup&gt;86&lt;/sup&gt;, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах.

Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики».

Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие.

С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела *.

==== 3. Ожидания общества ====

Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима.

Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени.

3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди.

Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника.

Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело.

На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки.

За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в

шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет.

После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля&lt;sup&gt;87&lt;/sup&gt; объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому.

Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах.

==== 4. Новые члены ====

Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский.

Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся *. Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки.

Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение.

Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы.

Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы *. {{P|312|1}}

Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния.

Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала.

Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого.

Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно.

Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент*. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари **.

Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения.

==== 5. Московская группа ====

Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он.

В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия.

Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» *, а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб.

Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела.

Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}}

=== Глава четырнадцатая ===

==== 1. Совещание в Москве ====

Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко.

Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной.

Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела-{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами&lt;sup&gt;88&lt;/sup&gt;, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов * социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны.

Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу.

Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году.

==== 2. Стрельников ====

В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всяческизастращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова-{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного.

Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал.

Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили.

Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}}

Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным.

==== 3. Разгром Москвы ====

Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь.

Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}}

=== Глава пятнадцатая ===

==== 1. В Харькове ====

В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии.

Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко.

Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я.

С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила.

Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения.

Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле.

Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать.

Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской.

Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации.

==== 2. Деньги ====

Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние * на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости.

Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»&lt;sup&gt;89&lt;/sup&gt;. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии.

Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц…

Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное.

Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу.

В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}}

И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья.

В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони.

Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше.

В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания».

Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}}

Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».&lt;br&gt;
&lt;br&gt;
Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня.

Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я.

«NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их».

Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки.

«Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут».

К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг.

Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед.

Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого.

==== 3. Дегаев ====

В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года.

С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина *. В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном.

В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин.

Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина.

Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом.

Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии.

По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений*. {{P|342|1}}

=== Глава шестнадцатая ===

==== 1.Необходимость воссоздать центр ====

Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии.

Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого.

Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо? &lt;sup&gt;90&lt;/sup&gt; «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле &lt;sup&gt;91&lt;/sup&gt;, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами.

Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»?

От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу.

Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии.

Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет.

Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя.

Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена.

Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников»*.

Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности.

В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург.

В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти.

==== 2. Свидание с Михайловским ====

15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо** просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия.

Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева.

Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе.

Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}}

Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года).

Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» *. На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?»

На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это.

«В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете».

В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова.

Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства **.

После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги.

Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне&lt;sup&gt;92&lt;/sup&gt;, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}}

=== Глава семнадцатая ===

==== 1. Арест одесской типографии ====

В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела.

С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду?

Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю&lt;sup&gt;93&lt;/sup&gt;, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}}

Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы &lt;sup&gt;94&lt;/sup&gt;. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели&lt;sup&gt;95&lt;/sup&gt;.

Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец».

Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия.

Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ &lt;sup&gt;96&lt;/sup&gt;, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины.

==== 2. «Беглец» ====

Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи.

«Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос.

После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте.

«В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}}

— Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я.

— В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я.

Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте.

«Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?»

Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак.

Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее».

Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире.

Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов.

Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него.

— В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев.

— Кто же может там выдавать? — спрашивала я.

— Кто-то из нелегальных, — отвечал он.

— Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего.

— Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает.

Я недоумевала *.

Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил:

— А в безопасности ли вы в Харькове?

— Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я.

— Вы вполне уверены в этом? — переспросил он.

— Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}}

Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому,

В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила:

— Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них.

В другой раз, уходя от меня, он спросил:

— Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход?

— Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ.

И всем этим Дегаев воспользовался.

==== 3. Арест ====

После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}}

Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок.

Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом.

Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям…

Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий.

Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}}

=== Глава восемнадцатая ===

==== 1. В департаменте полиции ====

Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее.

В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных.

Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах.

Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков* с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте.

В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}}

Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?»

Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде.

Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца».

Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?»

С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?»

Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу.

Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю.

Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» *.

Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи».

Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей».

После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}}

«Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные».

Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков.

Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла».

После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их *.

==== 3. В Петропавловской крепости ====

В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас.

Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого.

Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим.

Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться.

Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов&lt;sup&gt;97&lt;/sup&gt;, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление.

Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти.

Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса.

— Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду.

Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь.

Он продолжал:

— По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине?

Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое.

Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы.

Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней.

Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами *.

— Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку.

Я не знала почерка и сказала:

— Нет.

Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря.

Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой.

Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего.

Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком.

Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов.

Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит.

Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли…

Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее…

Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними.

Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея&lt;sup&gt;98&lt;/sup&gt;. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли.

Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела.

В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время».

Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе.

Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма&lt;sup&gt;99&lt;/sup&gt; наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики.

Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте-{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить.

Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру».

На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него.

В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}}

16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся» *&lt;sup&gt;100&lt;/sup&gt;.

На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}}

=== Глава девятнадцатая ===

==== 1. Суд идет! ====

Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями.

Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд.

Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду&lt;sup&gt;101&lt;/sup&gt;. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб-{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности *. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу.

Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания.

Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»?

Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д.

Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам.

В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…»

Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница.

Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург.

Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки *, преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня.

Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово».

Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}}

Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа!

По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде.

А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий &lt;sup&gt;102&lt;/sup&gt; — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина.

Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}}

Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения.

И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились.

Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ.

Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни?

И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово:

«В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет!

Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих.

Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям.

Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу.

И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места.

За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи.

То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи.

Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}}

Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию.

Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников.

Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества.

Я поступила в земство как фельдшерица.

В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я.

Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом…

Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях?

Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей.

Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей.

Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян.

Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы.

До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления.

Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности.

Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь.

В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной.

В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти.

Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы.

Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}}

В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует».

Когда я кончила, председатель мягко спросил:

— Вы сказали все, что хотели?

— Да, — ответила я.

И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость.

Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее.

Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать.

Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения.

Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели.

У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь.

Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной.

После суда произошло следующее.

Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке.

— Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого?

— Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама.

Смотритель с укором глядел мне в лицо.

— Какая вы жестокая! — промолвил он&lt;sup&gt;103&lt;/sup&gt;.

==== 2. Десять дней ====

В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз.
{{poemx1||
В надежде увидаться снова
Ушла… не оглянулась мать!
Сестра ж осталась у порога,
Чтоб взгляд еще прощальный дать*.}}

Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда.

В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость.

Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить.

— Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами.

В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко.

Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?..

Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке.

Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю!

— Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя.

Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла.

— Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм.

Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут.

На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать.

Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес».

В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение.

Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ.

С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; те-

перь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки.

В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде.

Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?»

Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}}

— Ничего, — ответила я.

На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока».

Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала.

Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие.

Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время.

Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда.

Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}}

=== Комментарии к первому тому ===

&lt;sup&gt;73&lt;/sup&gt; К стр. 245

В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.

&lt;sup&gt;74&lt;/sup&gt; К стр. 250

Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих.

Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз. {{P|428|1}}

&lt;sup&gt;75&lt;/sup&gt; К стр. 251

См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.

&lt;sup&gt;76&lt;/sup&gt; К стр. 256

«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.

&lt;sup&gt;77&lt;/sup&gt; К. стр. 260

«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия.

В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.

&lt;sup&gt;78&lt;/sup&gt; К стр. 264

8 марта 1881 года на заседании Совета министров рассматривались проекты реформ Лорис-Меликова, уже подписанные Александром II. В поддержку их выступили военный министр Милютин, министр финансов Абаза. Однако победила реакционная партия (Победоносцев, Строганов и др.), поддержанная новым императором Александром III.

&lt;sup&gt;79&lt;/sup&gt; К стр. 269

И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Оклад-{{P|429|1}}ский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.

&lt;sup&gt;80&lt;/sup&gt; К стр. 280

Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.

&lt;sup&gt;81&lt;/sup&gt; К стр. 281

Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года.

Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.

&lt;sup&gt;82&lt;/sup&gt; К стр. 281

Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.

&lt;sup&gt;83&lt;/sup&gt; К стр. 292

«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду.

Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.

&lt;sup&gt;84&lt;/sup&gt; К стр. 292

Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7, {{P|430|1}}

&lt;sup&gt;85&lt;/sup&gt; К стр. 296

Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.

&lt;sup&gt;86&lt;/sup&gt; К стр. 303

Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.

&lt;sup&gt;87&lt;/sup&gt; К стр. 309

В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.

&lt;sup&gt;88&lt;/sup&gt; К стр. 320

Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.

&lt;sup&gt;89&lt;/sup&gt; К стр. 333

Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.

&lt;sup&gt;90&lt;/sup&gt; К стр. 345

В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.

&lt;sup&gt;91&lt;/sup&gt; К стр. 346

Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.

&lt;sup&gt;92&lt;/sup&gt; К стр. 352

Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.

&lt;sup&gt;93&lt;/sup&gt; К стр. 354

«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.

&lt;sup&gt;94&lt;/sup&gt; К стр. 355

В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. {{P|432|1}}

&lt;sup&gt;95&lt;/sup&gt; К стр. 355

См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906,

&lt;sup&gt;96&lt;/sup&gt; К стр. 355

Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.

&lt;sup&gt;97&lt;/sup&gt; К стр. 366

Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.

&lt;sup&gt;98&lt;/sup&gt; К стр. 370

Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.

&lt;sup&gt;99&lt;/sup&gt; К стр. 372

Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.

&lt;sup&gt;100&lt;/sup&gt; К стр. 375

Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.

&lt;sup&gt;101&lt;/sup&gt; К стр. 376

По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.

&lt;sup&gt;102&lt;/sup&gt; К стр. 380

Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. {{P|433|1}}

&lt;sup&gt;103&lt;/sup&gt; К стр. 390

К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.

&lt;sup&gt;104&lt;/sup&gt; К стр. 397—411

=== Примечания ===
{{Примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Вера Николаевна Фигнер]]</text>
      <sha1>lozg3faezchwhol4serooctd3nuv2j4</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727695</id>
      <parentid>5727622</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T21:51:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>оформление сносок, категоризация (убрала категории импорт az, сноски sup)</comment>
      <origin>5727695</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1264941" sha1="d7n9ehfgmn0s08qvcrkbvg897py2soq" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд. Том 1
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Воспоминания в двух томах
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 1 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }}
[http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том I ==

=== Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» &lt;br&gt; (1921—1922 годы) ===

В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие.

Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет.

Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения.

Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} 

Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»&lt;ref&gt;Журнал «Былое» посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году В. Л. Бурцевым (в прошлом народоволец, затем был близок к эсерам, после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией В. Я. Богучарского, П. Е. Щеголева, В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.&lt;/ref&gt; В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»&lt;ref&gt;Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.&lt;/ref&gt;, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно.

Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего.

Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать.

В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}}  жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого.

Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца.

На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня (Волкенштейн, Панкратов, Новорусский, Ашенбреннер)&lt;ref&gt;Воспоминания шлиссельбуржцев печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.&lt;/ref&gt;. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции.

Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново.

В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста.

В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены.

Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания.

Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}}

Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда Бурцев доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду.

Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад.

Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого&lt;ref&gt;Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.&lt;/ref&gt;.

{{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}}

=== Глава первая ===

==== 1. Семья ====

Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена.

Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности.

В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра Лидия была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих&lt;ref&gt;Л. Н. Фигнер была членом Всероссийской социально-революционной организации (кружок «москвичей»: С. И. Бардина, Л. Н. Фигнер, В. А. Александрова, Б. А. Каминская, И. С. Джабадари, Г. Ф. Зданович и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «фричей» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные народники-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики.

В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «процессу 50-ти».&lt;/ref&gt;, и судилась вместе с Бардиной и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества&lt;ref&gt;«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы.

Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» и широко распростра-{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего Н. А. Некрасова «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер.

Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям.

Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)&lt;/ref&gt;. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат Николай сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра Евгения была участницей процесса Квятковского&lt;ref&gt;А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и С. Н. Халтуриным, готовившим с лета 1878 года взрыв в Зимнем дворце. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли».

Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу.

Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый С. Ширяев), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены А. И. Зунделевич, А. К. Пресняков и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю,
// Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».)

Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.&lt;/ref&gt; по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя Ольга, очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан Стахевича и Сажина, людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии.

==== 2. В лесу ====
Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу…

Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья.

На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности…

Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами…

И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни.

…Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем.

И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха.

«На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними.

Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу.

Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках.

Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством…

Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец.

«Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада.

Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}}

«Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я…

Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него.

Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи.

Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…»

Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}}

Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и…

{{poemx1||
«Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке.
«Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка.}}

Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню.

{{poemx1||
Скрипи, скрипи, липова нога!
По деревне все спят…
Одна баба не спит:
Мое мясо варит…
На моей шкуре сидит…
Мою шерстку прядет…
Приду… приду… съем!}}

Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами…

…Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться…

А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть…

…Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!»

Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить…

Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл…

«Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… &quot;Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят.

…Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…»

Только раз помню:

{{poemx1||
Весь окутан листвой,
Изумрудной стеной
Великан-лес стоял…}}

Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним .

Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет…

Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд.

И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}}

==== 3. Няня ====

Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой.

Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету.

Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица.

Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе.

Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления.

Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха.

Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу.

Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!..

К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее.

А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение.

Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности.

Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения.

В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,&lt;br&gt;
шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами.

И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности.

И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!..

Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось.

Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством.

Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит…

Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?»

Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно.

Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет.

Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась.

Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она.

Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца…

И из трех могил самой дорогой была могила няни.

==== 4. Я думаю сделаться царицей ====

По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я.

Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою.

Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала.

Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет.

В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой.

Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех.

Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни.

В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге&lt;ref&gt;Смольный институт — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.&lt;/ref&gt;, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте&lt;ref&gt;Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.&lt;/ref&gt;. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д.

До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше.

В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей.

«Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах».

Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны.

Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство».

В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине.

==== 5. Дома ====

Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети.

Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате.

Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет.

До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!»

Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец.

Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки.

Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы…

О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом.

И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся.

==== 6. Уроки ====

Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная».

Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой.

Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка.

В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует.

«Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я.

Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках…

Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь.

==== 7. Крепостное право ====

Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период.

Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней.

Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}}

Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью.

Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли.

На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт.

А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью Гарибальди и статьями публициста Демерта&lt;ref&gt;Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».&lt;/ref&gt; удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…»

Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это.

Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля&lt;ref&gt;Грабительский характер реформы 1861 года, проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.&lt;/ref&gt;. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни.

Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она.

Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери.

Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла.

И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}}

За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах.

Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала.

Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}}

=== Глава вторая ===

==== 1. Гувернантки ====

В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку.

Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку.

Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}}

Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон».

Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа.

По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год.

==== 2. Тетя Лиза ====

К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани.

Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было.

==== 3. Институт ====
Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни.

Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали.

Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}}

==== 4. Протест ====
Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску.

Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла.

«Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице.

Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками.

Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго.

Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она.

«Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой.

Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она.

Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке.

О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска.

Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее.

Мы смеялись и замалчивали свой секрет.

Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}}

==== 5. П. А. Черноусова ====
После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением.

С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне.

Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела.

Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!»

Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость.

Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол»&lt;ref&gt;Революционная газета А. И. Герцена и Н. П. Огарева «Колокол» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.&lt;/ref&gt;, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит.

Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о Герцене, Писареве и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж.

Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге.

Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней.

После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве.

На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство.

==== 6. Итоги ====
Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}}

В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о Белинском, ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С Тургеневым мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора.

По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому&lt;ref&gt;В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории Д. И. Иловайского (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.&lt;/ref&gt;.

В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях.

Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал.

Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12.

Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей.

По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь.

Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать.

История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами.

Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда.

Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями.

Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них.

Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей.

Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}}

Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой.

По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение.

Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол.

Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани.

В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}}

==== 7. Литературные влияния ====

В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах . Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний.

Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}}

Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы Шпильгагена, и между прочим «Один в поле не воин»&lt;ref&gt;Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.&lt;/ref&gt;&gt;. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее.

Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности.

В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора.

Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом.

Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать.

Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}}

=== Глава третья ===

==== 1. Среда ====
В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома Добролюбова он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы Островского «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная.

Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности.

Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла.

Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело»&lt;ref&gt;«Отечественные записки» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года А. А. Краевским. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством. Литературный и общественно-политический журнал «Современник» был основан в Петербурге А. С. Пушкиным в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, И. И. Панаев, идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии Н. Г. Чернышевского (с 1854 года) и Н. А. Добролюбова (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных разночинцев. В 1866 году, после покушения Д. В. Каракозова на Александра II, журнал был закрыт властями. «Русское слово» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, Н. В. Шелгунов. Закрыт правительством в 1866 году. «Дело» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был Г. Е. Благосветлов, сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, В. В. Берви (Флеровский), Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции. «Слово» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были В. Г. Короленко,&lt;br&gt;
М. А. Антонович, С. А. Венгеров и др. В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.&lt;/ref&gt;.

Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: Фурье, С.-Симона и др. Я не знала даже имени Ф. Лассаля, блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем Лапласа&lt;ref&gt;Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист. Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.&lt;/ref&gt; и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги Диксона: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы»&lt;ref&gt;Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.&lt;/ref&gt;, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом.

Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения Дарвина, Ляэлля, Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным.

Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: &quot;Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег? — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было Леонида Андреева с его «Стыдно быть хорошим»&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.&lt;/ref&gt;, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей?

В журналах я не пропускала ничего написанного Демертом, Шашковым, Португаловым, Шелгуновым, на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником Чернышевского, Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла.

Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности.

И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}}

==== 2. Уроки жизни ====

Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими.

В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы.

Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}}

В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. Растопчиной «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..»&lt;ref&gt;Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «Северная пчела» за 1846 год (№ 284 от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старыйбарон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие Николая I. Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «Полярной звезде» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.&lt;/ref&gt;

==== 3. Настроение ====
Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт.

Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но Суслова&lt;ref&gt;Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен и поступила в Петербургскую медико-хирургическую академию. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции.&lt;/ref&gt; уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти.

Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение.

Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений.&lt;br&gt;
Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима.

То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство?

К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все.

За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо.

В одном рассказе Ожешко говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}}

Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях?

Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно…

А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}}

И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству.

Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера.

Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели.

Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества.

Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо.

У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца:

«Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?»

А он сказал:

«Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}}

Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю.

Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института.

Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него.

Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес:

«Не знаю».

Я встала.

«Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу.

И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам».

В этот момент душа моя кристаллизовалась.

==== 4. Вместо университета — на бал ====

Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать.

В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером.

Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — Федор Юрковский, прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей&lt;ref&gt;3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.&lt;/ref&gt;
.

Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений.

Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел.

Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке.

Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас.

Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора.

Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани Шиллера и Гёте, и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу.

В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам&lt;ref&gt;Расстрел восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.&lt;/ref&gt;
, расстрелянным в Бездне, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом.

Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет.

==== 5. У Лесгафта ====

По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии Лесгафту.

Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас.

Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности.

Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло…

Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт.

Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}}

Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере.

Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус.

Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк.

И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат.

Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках.

Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый Келликер&lt;ref&gt;Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».&lt;/ref&gt;.

Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни.

Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу.

Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас.

Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями.

Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}}

Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии Грубера, который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу.

Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством.

Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников.

Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию.

«Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}}

Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания…

И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны.

Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует…

И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания.

Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой…

Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь.

Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — Марковников, Голубев, Ковалевский, возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт.

Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}}

Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс.

Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел.

…Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией.

И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани .

После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}}

=== Глава четвертая ===

==== 1. В Цюрихе ====
По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет.

На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с Варварой Ивановной Александровой, а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, Каминская и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы.

Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»&lt;ref&gt;«Полярная звезда» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.&lt;/ref&gt; и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу.

Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих Лавров прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли.

На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины.

==== 2. Женский ферейн ====
Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток».

Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме.

«Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки».

Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден.

Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук.

Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом.

«Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром.

Следующий реферат прочла Варя Александрова на тему о Стеньке Разине. Бледный пересказ статьи Костомарова&lt;ref&gt;Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком К. Маркс, составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).&lt;/ref&gt; не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем.

Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}}

Под влиянием идей Жан-Жака Руссо и в особенности Бакунина одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности.

Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы».

Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»&lt;ref&gt;Наполеон Бонапарт во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»&lt;/ref&gt; Это воззвание, напоминающее Наполеона в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»…

Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию.

Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил.

==== 3. Фричи ====

Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании&lt;ref&gt;В 1872 году в Испании в результате буржуазной революции, начавшейся в 1868 году, была свергнута королева Изабелла II и установлена республика.&lt;/ref&gt; и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь Коммуны, собраний швейцарских рабочих союзов и секций Интернационала. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «Фричей», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «процессу 50-ти». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с Томаса Мора до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, Кабэ, Луи Блан, Прудон, Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза&lt;ref&gt;Всеобщий германский рабочий союз был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и Ф. Энгельс. В 1875 году Рабочий союз объединился с социал-демократической партией Германии в единую Социалистическую рабочую партию Германии.&lt;/ref&gt;, основанного Фердинандом Лассалем, и пр.

Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий.

Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета.

В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, вышел правительственный указ&lt;ref&gt;См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.&lt;/ref&gt;, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения.

Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}}

После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты.

С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву.

В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания.

За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного.

Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}}

Таков был итог цюрихской жизни.

Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество&lt;ref&gt;Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей Всероссийской социально-революционной организации. — См. примечание 6.&lt;/ref&gt;, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год.

Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году&lt;ref&gt;1789 год — начало Великой французской буржуазной революции.&lt;/ref&gt; народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию.

Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы.

Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это.

Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах.

В это лето вышел первый номер журнала «Вперед»&lt;ref&gt;Первый номер журнала («непериодического обозрения») «Вперед!» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах». В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.&lt;/ref&gt;. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов.

После разгона Цюриха один из наших членов, Евгения Дмитриевна Субботина, уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет.

Вскоре в Берн явился Ткачев с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение.

В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую&lt;ref&gt;«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с анархизмом-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «Международный альянс социалистической демократии», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и добивался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него. Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.&lt;/ref&gt;, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина.

Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики Нечаева&lt;ref&gt;Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года. Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.&lt;/ref&gt;, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза.

Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили Джабадари, Чикоидзе, Цицианов и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и Надежда Дмитриевна Субботина уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана Мария Дмитриевна Субботина, уехавшая потом из Сербии прямо в Россию.

Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года.

==== 4. Урок жизни ====
В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с Чубаровым, Ник. Морозовым, Саблиным, Судзиловским, позднее — с Клеменцом, Кравчинским, Иванчиным-Писаревым, Иваном Дебогорий-Мокриевичем, Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume  — редактор органа Юрской федерации&lt;ref&gt;В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале. На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.&lt;/ref&gt; — и др.

Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли.

Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года&lt;ref&gt;Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в административном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.&lt;/ref&gt;. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова&lt;ref&gt;И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.&lt;/ref&gt; внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним.

В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка».

Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом.

Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей.

==== 5. Отъезд в Россию ====
Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник»&lt;ref&gt;«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.&lt;/ref&gt;, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}}

Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и Доротее Аптекман Марк Натансон передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными.

В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, Лешерн и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену.

После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — Василий Ивановский и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса.

На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов , но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари.

Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались.

Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших чайковцев&lt;ref&gt;«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963. Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.&lt;/ref&gt; с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла.

Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ.

Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения.

Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}}

=== Глава пятая ===

==== 1. Программа народников ====
До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах.

При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду.

В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы&lt;ref&gt;«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.&lt;/ref&gt;, нечаевцы, долгушинцы&lt;ref&gt;«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.&lt;/ref&gt;, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля».

Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}}

Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам . Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» . Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю»&lt;ref&gt;Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.&lt;/ref&gt;.

В основание этой программы&lt;ref&gt;Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.&lt;/ref&gt; легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему.

На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу.

Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ?

Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный.

Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»&lt;ref&gt;Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.&lt;/ref&gt;, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения.

==== 2. Общество «Земля и воля» ====

Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я.

При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне&lt;ref&gt;Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами.&lt;/ref&gt;, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации.

После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения.

Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице.

Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия.

После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем.

Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года.

За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых&lt;ref&gt;Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза. Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.&lt;/ref&gt; и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева&lt;ref&gt;Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.&lt;/ref&gt; читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»&lt;ref&gt;«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет. Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.&lt;/ref&gt;, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы.

==== 3. Каблиц ====
Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие.

В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный.

В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»&lt;ref&gt;«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.&lt;/ref&gt;. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе.

В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого.

Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство&lt;ref&gt;Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму». Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.&lt;/ref&gt;. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя.

Среди землевольцев он считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев.

Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей.

«Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов».

В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели.

Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом.

С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю.

От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич!

А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}}

==== 4. Первые шаги ====

Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич.

Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга.

В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку.

До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет.

Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо&lt;ref&gt;Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.&lt;/ref&gt;.

Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность?

Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала.

В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}}

=== Глава шестая ===

==== 1. В деревне ====

Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург.

Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума  и Верочку».

Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе.

Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе.

Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде.

Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог .

Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего?  На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам».

При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной.

Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша».

Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова&lt;ref&gt;А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве. Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).&lt;/ref&gt;, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами.

Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы.

Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась.

Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей.

Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить.

==== 2. Выживают ====

Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится.

Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники.

В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен.

Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли.

Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета.

Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь».

Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку.

==== 3. Поворот ====

Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть.

Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения.

Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы.

Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер.

Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо.

Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом.

Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки.

Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные.

Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева.

Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами.

==== 4. Общее положение ====
Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом&lt;ref&gt;«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.&lt;/ref&gt; (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние.

Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души . Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}}

=== Глава седьмая ===

==== 1. Разлад ====
Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам.

Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна&lt;ref&gt;Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года. Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке. Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года. Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.&lt;/ref&gt;, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством.

Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее.

Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств.

Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс.

И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}}

Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям.

Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев.

«Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его.

Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров&lt;ref&gt;О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.&lt;/ref&gt;, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!»

Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}}

2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться.

==== 2.Организация в организации ====

После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него.

Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение.

Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета.

В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}}

Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!»

В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»&lt;ref&gt;«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.&lt;/ref&gt; себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки.

Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени.

В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении.

Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа.

В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту.

==== 3. Липецк и Воронеж ====

Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей.

Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством.

Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова.

Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава.

Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге.

Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения.

Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство.

Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления.

Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он.

После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его.

На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться.

Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места.

В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии.

Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}}

==== 4. Либералы ====

Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири.

На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую .

Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!»

Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих.

Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно.

На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало»&lt;ref&gt;Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере. Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.&lt;/ref&gt;, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех.

Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}}

=== Глава восьмая ===

==== 1.Раздел Земли и воли ====

После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру.

Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно.

Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки.

Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда.

Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем.

Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно.

Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова , знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина&lt;ref&gt;Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегальная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.&lt;/ref&gt; в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка&lt;ref&gt;Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.&lt;/ref&gt; взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко&lt;ref&gt;Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.&lt;/ref&gt;. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем.

Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела.

По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации.

Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля».

Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}}

==== 2. Народная воля ====

В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника. {{P|194|1}}

Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации.

Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина.

Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» , и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года.

После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года  он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22).

Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована.

Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям.

В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы&lt;ref&gt;Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».&lt;/ref&gt;. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором.

==== 3. Захват власти ====
Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства.

Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя.

«Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века.

И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение.

Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения.

Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием.

Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли».

Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»&lt;ref&gt;Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».&lt;/ref&gt;, сначала Ткачевым, а потом Турским.

Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению.

И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений.

Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни.

По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии.

То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты.

==== 4. В народ не идут ====

В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество&lt;ref&gt;Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальнейшем смысл термина «народничество» значительно расширился. Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.&lt;/ref&gt;. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля».

Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты.

Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича&lt;ref&gt;В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.&lt;/ref&gt;. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода.

Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции.

Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный.

==== 5. Исполнительный комитет «Народной воли» ====

Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами.

Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды.

Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.).

Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего.

Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}}

=== Глава девятая ===

==== 1. Покушения ====

Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте.

Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья . {{P|210|1}}

Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности.

В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение , но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе.

Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка  — застрелился или был убит, а четверо были схвачены.

В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире.

Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов.

==== 2. Сашка-инженер ====

В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе.

Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени.

Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции.

Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне:

— Взгляните на человека против нас.

— Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави.

Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах.

Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}}

Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания.

Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно».

Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре.

Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}}

С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей.

Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!»

Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось?

Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»…

«Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться.

— Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати.

— Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}}

Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь.

— Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе.

Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями.

К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее.

Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала:

— Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли!

И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского.

Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно.

— Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову.

Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости.

Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург.

Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм.

==== 3. Взрыв в Зимнем дворце ====

В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский.

В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин , столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки.

Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}}

После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать.

В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе.

Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться.

Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела.

Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом&lt;ref&gt;После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963.&lt;/ref&gt;.

Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября&lt;ref&gt;Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен. 19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.&lt;/ref&gt; и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал.

Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными.

2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их.

В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым.

Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi , обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено.

Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь.

Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект.

Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»&lt;ref&gt;«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.&lt;/ref&gt; обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись.

Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой.

Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их.

Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом.

После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича&lt;ref&gt;Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.&lt;/ref&gt;. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были.

После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел.

Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони.

Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода.

Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове.

==== 4. Арест Михайлова ====

Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге.

Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды.

Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось.

В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности.

Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его.

Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни&lt;ref&gt;Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.&lt;/ref&gt; не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером.

Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года.

Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии. {{P|230|1}}

=== Глава десятая ===

==== 1. Военная организация. Суханов ====

Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}}

В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю».

Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля».

Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года.

В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность.

Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции.

Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России».

Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др.

Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым.

В воспоминаниях Э. А. Серебрякова  очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым.

Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации.

Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву.

В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши.

После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько.

К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался.

Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы!

На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация.

К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства.

В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету.

Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов.

Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра.

Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия.

Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром.

Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей.

В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым.

Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время.

В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову.

Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич.

Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру.

Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами.

Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях.

В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль.

Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей.

Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека.

Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром.

На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}}

==== 2. Сношения с заграницей ====

Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;&lt;ref&gt;В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.&lt;/ref&gt; литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия.

Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России.

Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину.

Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии.

На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов.

Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его.

После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым.

==== 3. Магазин сыров ====

Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами.

Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича.

После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение.

Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена.

К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу.

==== 4. Нечаев ====

В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич.

Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам.

Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице.

В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного:

От Нечаева, из равелина.

От Нечаева! Из равелина!

Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным.

Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела:

— Каждый народ достоин своего правительства.

Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня.

И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции.

Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну&lt;ref&gt;Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих. Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз.&lt;/ref&gt; и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают.

Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}}

Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать.

Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его.

Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано.

В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв.

Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом.

Как попало к нам это неожиданное слово?

Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева&lt;ref&gt;См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.&lt;/ref&gt;. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман.

В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева,

Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе.

Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!»

Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем.

Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин . В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши.

Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева.

Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя.

В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать.

Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! 

Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения.

Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась.

У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них , административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась.

Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной.

18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»&lt;ref&gt;«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.&lt;/ref&gt;, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе.

В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось.

Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева.

В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них.

Это влияние сказывалось и на суде.

Во время суда  в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено.

Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души.

Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием.

==== 5. Арест Клеточникова ====

26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения.

Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения.

Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»&lt;ref&gt;«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия. В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.&lt;/ref&gt;.

==== 6. Совещание ====

В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции . Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства.

Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер . О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось.

Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}}

=== Глава одиннадцатая ===

==== 1. Февральские дни ====

15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена.

Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц.

Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело.

С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача.

Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение.

27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже).

В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это.

Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения. {{P|264|1}}

Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена.

Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: &quot;Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии.

Было около трех часов дня субботы.

Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено.

С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись.

==== 2. 1 марта ====

По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко.

В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться.

Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин.

На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком.

В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}}

Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику.

Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России.

В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины.

Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни.

3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга.

В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован.

Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов.

Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия.

Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский&lt;ref&gt;И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Окладский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.&lt;/ref&gt;, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован.

В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой.

2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным.

Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}}

Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы.

После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода.

Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие.

Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}}

==== 3. Перовская ====

Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю.

С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II.

По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр.

В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались .

Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени.

Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же.

Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам  — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х».

Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас.

С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего.

В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток.

Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}}

Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице.

И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами.

Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день.

День спасла она и заплатила за него жизнью.

Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни.

Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее.

Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее.

Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил.

В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома.

Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения.

«Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять».

Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали.

Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно».

«После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом.

Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев.

На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи.

На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот.

Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти.

==== 4. Значение 1 марта ====

Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова&lt;ref&gt;Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.&lt;/ref&gt; и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}}

Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления.

Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова&lt;ref&gt;Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года. Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.&lt;/ref&gt;, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера.

Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»&lt;ref&gt;Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.&lt;/ref&gt; Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической.

Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно.

Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта.

По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало.

Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии.

Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов.

Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово.

Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму.

Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин .

Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?»

Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым.

Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала.

Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}}

=== Глава двенадцатая ===

==== 1. В Одессе ====

После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони.

Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург . Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена.

Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» , была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь .

Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем.

Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область.

В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}}

В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов&lt;ref&gt;«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду.

Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.&lt;/ref&gt;. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей.

При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной&lt;ref&gt;Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7&lt;/ref&gt;. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью.

Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией.

Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было.

Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера.

==== 2. Военные на юге ====

Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ , несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом.

Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера.

По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму&lt;ref&gt;Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.&lt;/ref&gt;. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер.

Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре.

Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части.

Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}}

=== Глава тринадцатая ===

==== 1.Перенесение партийного центра в Москву ====

В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны.

Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него.

Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции.

Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России.

Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах.

Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями.

Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр.

Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело.

Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно.

Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации.

В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург,

==== 2. Состояние центра ====

Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек , бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»&lt;ref&gt;Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.&lt;/ref&gt;, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах.

Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики».

Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие.

С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела .

==== 3. Ожидания общества ====

Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима.

Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени.

3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди.

Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника.

Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело.

На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки.

За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в

шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет.

После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля&lt;ref&gt;В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.&lt;/ref&gt; объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому.

Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах.

==== 4. Новые члены ====

Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский.

Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся . Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки.

Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение.

Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы.

Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы . {{P|312|1}}

Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния.

Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала.

Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого.

Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно.

Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари .

Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения.

==== 5. Московская группа ====

Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он.

В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия.

Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» , а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб.

Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела.

Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}}

=== Глава четырнадцатая ===

==== 1. Совещание в Москве ====

Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко.

Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной.

Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами&lt;ref&gt;Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.&lt;/ref&gt;, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов  социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны.

Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу.

Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году.

==== 2. Стрельников ====

В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всяческизастращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова-{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного.

Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал.

Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили.

Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}}

Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным.

==== 3. Разгром Москвы ====

Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь.

Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}}

=== Глава пятнадцатая ===

==== 1. В Харькове ====

В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии.

Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко.

Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я.

С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила.

Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения.

Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле.

Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать.

Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской.

Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации.

==== 2. Деньги ====

Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние  на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости.

Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»&lt;ref&gt;Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.&lt;/ref&gt;. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии.

Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц…

Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное.

Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу.

В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}}

И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья.

В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони.

Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше.

В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания».

Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}}

Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».&lt;br&gt;
&lt;br&gt;
Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня.

Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я.

«NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их».

Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки.

«Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут».

К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг.

Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед.

Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого.

==== 3. Дегаев ====

В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года.

С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина . В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном.

В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин.

Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина.

Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом.

Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии.

По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений. {{P|342|1}}

=== Глава шестнадцатая ===

==== 1.Необходимость воссоздать центр ====

Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии.

Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого.

Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо?&lt;ref&gt;В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.&lt;/ref&gt; «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле&lt;ref&gt;Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.&lt;/ref&gt;, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами.

Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»?

От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу.

Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии.

Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет.

Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя.

Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена.

Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников».

Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности.

В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург.

В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти.

==== 2. Свидание с Михайловским ====

15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия.

Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева.

Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе.

Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}}

Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года).

Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» . На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?»

На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это.

«В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете».

В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова.

Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства .

После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги.

Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне&lt;ref&gt;Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.&lt;/ref&gt;, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}}

=== Глава семнадцатая ===

==== 1. Арест одесской типографии ====

В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела.

С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду?

Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю&lt;ref&gt;«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.&lt;/ref&gt;, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}}

Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы&lt;ref&gt;В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. &lt;/ref&gt;. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели&lt;ref&gt;См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906 &lt;/ref&gt;.

Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец».

Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия.

Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ&lt;ref&gt;Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.&lt;/ref&gt;, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины.

==== 2. «Беглец» ====

Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи.

«Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос.

После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте.

«В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}}

— Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я.

— В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я.

Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте.

«Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?»

Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак.

Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее».

Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире.

Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов.

Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него.

— В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев.

— Кто же может там выдавать? — спрашивала я.

— Кто-то из нелегальных, — отвечал он.

— Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего.

— Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает.

Я недоумевала .

Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил:

— А в безопасности ли вы в Харькове?

— Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я.

— Вы вполне уверены в этом? — переспросил он.

— Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}}

Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому,

В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила:

— Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них.

В другой раз, уходя от меня, он спросил:

— Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход?

— Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ.

И всем этим Дегаев воспользовался.

==== 3. Арест ====

После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}}

Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок.

Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом.

Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям…

Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий.

Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}}

=== Глава восемнадцатая ===

==== 1. В департаменте полиции ====

Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее.

В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных.

Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах.

Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте.

В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}}

Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?»

Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде.

Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца».

Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?»

С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?»

Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу.

Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю.

Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» .

Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи».

Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей».

После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}}

«Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные».

Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков.

Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла».

После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их .

==== 3. В Петропавловской крепости ====

В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас.

Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого.

Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим.

Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться.

Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов&lt;ref&gt;Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.&lt;/ref&gt;, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление.

Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти.

Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса.

— Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду.

Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь.

Он продолжал:

— По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине?

Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое.

Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы.

Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней.

Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами .

— Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку.

Я не знала почерка и сказала:

— Нет.

Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря.

Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой.

Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего.

Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком.

Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов.

Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит.

Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли…

Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее…

Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними.

Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея&lt;ref&gt;Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.&lt;/ref&gt;. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли.

Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела.

В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время».

Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе.

Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма&lt;ref&gt;Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.&lt;/ref&gt; наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики.

Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить.

Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру».

На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него.

В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}}

16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся»&lt;ref&gt;Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.&lt;/ref&gt;.

На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}}

=== Глава девятнадцатая ===

==== 1. Суд идет! ====

Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями.

Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд.

Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду&lt;ref&gt;По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.&lt;/ref&gt;. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу.

Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания.

Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»?

Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д.

Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам.

В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…»

Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница.

Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург.

Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки , преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня.

Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово».

Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}}

Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа!

По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде.

А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий&lt;ref&gt;Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. &lt;/ref&gt; — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина.

Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}}

Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения.

И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились.

Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ.

Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни?

И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово:

«В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет!

Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих.

Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям.

Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу.

И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места.

За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи.

То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи.

Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}}

Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию.

Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников.

Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества.

Я поступила в земство как фельдшерица.

В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я.

Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом…

Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях?

Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей.

Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей.

Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян.

Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы.

До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления.

Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности.

Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь.

В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной.

В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти.

Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы.

Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}}

В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует».

Когда я кончила, председатель мягко спросил:

— Вы сказали все, что хотели?

— Да, — ответила я.

И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость.

Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее.

Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать.

Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения.

Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели.

У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь.

Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной.

После суда произошло следующее.

Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке.

— Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого?

— Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама.

Смотритель с укором глядел мне в лицо.

— Какая вы жестокая! — промолвил он&lt;ref&gt;К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.&lt;/ref&gt;.

==== 2. Десять дней ====

В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз.
{{poemx1||
В надежде увидаться снова
Ушла… не оглянулась мать!
Сестра ж осталась у порога,
Чтоб взгляд еще прощальный дать.}}

Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда.

В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость.

Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить.

— Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами.

В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко.

Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?..

Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке.

Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю!

— Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя.

Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла.

— Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм.

Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут.

На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать.

Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес».

В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение.

Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ.

С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; теперь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки.

В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде.

Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?»

Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}}

— Ничего, — ответила я.

На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока».

Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала.

Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие.

Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время.

Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда.

Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}}

=== Примечания ===
{{Примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>d7n9ehfgmn0s08qvcrkbvg897py2soq</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727768</id>
      <parentid>5727695</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T10:47:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* 2. Стрельников */ викификация</comment>
      <origin>5727768</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1264932" sha1="bte7wupctudkyil5dt4ajq047jlxqg0" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд. Том 1
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Воспоминания в двух томах
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 1 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }}
[http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том I ==

=== Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» &lt;br&gt; (1921—1922 годы) ===

В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие.

Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет.

Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения.

Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} 

Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»&lt;ref&gt;Журнал «Былое» посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году В. Л. Бурцевым (в прошлом народоволец, затем был близок к эсерам, после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией В. Я. Богучарского, П. Е. Щеголева, В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.&lt;/ref&gt; В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»&lt;ref&gt;Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.&lt;/ref&gt;, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно.

Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего.

Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать.

В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}}  жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого.

Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца.

На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня (Волкенштейн, Панкратов, Новорусский, Ашенбреннер)&lt;ref&gt;Воспоминания шлиссельбуржцев печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.&lt;/ref&gt;. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции.

Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново.

В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста.

В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены.

Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания.

Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}}

Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда Бурцев доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду.

Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад.

Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого&lt;ref&gt;Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.&lt;/ref&gt;.

{{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}}

=== Глава первая ===

==== 1. Семья ====

Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена.

Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности.

В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра Лидия была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих&lt;ref&gt;Л. Н. Фигнер была членом Всероссийской социально-революционной организации (кружок «москвичей»: С. И. Бардина, Л. Н. Фигнер, В. А. Александрова, Б. А. Каминская, И. С. Джабадари, Г. Ф. Зданович и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «фричей» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные народники-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики.

В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «процессу 50-ти».&lt;/ref&gt;, и судилась вместе с Бардиной и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества&lt;ref&gt;«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы.

Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» и широко распростра-{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего Н. А. Некрасова «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер.

Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям.

Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)&lt;/ref&gt;. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат Николай сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра Евгения была участницей процесса Квятковского&lt;ref&gt;А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и С. Н. Халтуриным, готовившим с лета 1878 года взрыв в Зимнем дворце. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли».

Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу.

Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый С. Ширяев), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены А. И. Зунделевич, А. К. Пресняков и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю,
// Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».)

Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.&lt;/ref&gt; по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя Ольга, очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан Стахевича и Сажина, людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии.

==== 2. В лесу ====
Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу…

Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья.

На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности…

Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами…

И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни.

…Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем.

И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха.

«На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними.

Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу.

Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках.

Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством…

Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец.

«Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада.

Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}}

«Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я…

Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него.

Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи.

Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…»

Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}}

Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и…

{{poemx1||
«Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке.
«Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка.}}

Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню.

{{poemx1||
Скрипи, скрипи, липова нога!
По деревне все спят…
Одна баба не спит:
Мое мясо варит…
На моей шкуре сидит…
Мою шерстку прядет…
Приду… приду… съем!}}

Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами…

…Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться…

А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть…

…Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!»

Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить…

Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл…

«Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… &quot;Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят.

…Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…»

Только раз помню:

{{poemx1||
Весь окутан листвой,
Изумрудной стеной
Великан-лес стоял…}}

Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним .

Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет…

Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд.

И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}}

==== 3. Няня ====

Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой.

Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету.

Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица.

Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе.

Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления.

Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха.

Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу.

Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!..

К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее.

А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение.

Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности.

Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения.

В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,&lt;br&gt;
шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами.

И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности.

И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!..

Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось.

Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством.

Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит…

Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?»

Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно.

Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет.

Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась.

Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она.

Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца…

И из трех могил самой дорогой была могила няни.

==== 4. Я думаю сделаться царицей ====

По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я.

Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою.

Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала.

Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет.

В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой.

Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех.

Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни.

В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге&lt;ref&gt;Смольный институт — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.&lt;/ref&gt;, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте&lt;ref&gt;Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.&lt;/ref&gt;. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д.

До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше.

В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей.

«Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах».

Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны.

Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство».

В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине.

==== 5. Дома ====

Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети.

Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате.

Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет.

До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!»

Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец.

Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки.

Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы…

О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом.

И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся.

==== 6. Уроки ====

Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная».

Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой.

Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка.

В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует.

«Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я.

Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках…

Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь.

==== 7. Крепостное право ====

Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период.

Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней.

Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}}

Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью.

Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли.

На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт.

А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью Гарибальди и статьями публициста Демерта&lt;ref&gt;Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».&lt;/ref&gt; удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…»

Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это.

Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля&lt;ref&gt;Грабительский характер реформы 1861 года, проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.&lt;/ref&gt;. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни.

Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она.

Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери.

Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла.

И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}}

За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах.

Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала.

Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}}

=== Глава вторая ===

==== 1. Гувернантки ====

В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку.

Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку.

Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}}

Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон».

Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа.

По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год.

==== 2. Тетя Лиза ====

К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани.

Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было.

==== 3. Институт ====
Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни.

Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали.

Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}}

==== 4. Протест ====
Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску.

Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла.

«Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице.

Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками.

Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго.

Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она.

«Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой.

Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она.

Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке.

О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска.

Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее.

Мы смеялись и замалчивали свой секрет.

Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}}

==== 5. П. А. Черноусова ====
После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением.

С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне.

Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела.

Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!»

Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость.

Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол»&lt;ref&gt;Революционная газета А. И. Герцена и Н. П. Огарева «Колокол» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.&lt;/ref&gt;, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит.

Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о Герцене, Писареве и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж.

Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге.

Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней.

После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве.

На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство.

==== 6. Итоги ====
Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}}

В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о Белинском, ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С Тургеневым мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора.

По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому&lt;ref&gt;В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории Д. И. Иловайского (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.&lt;/ref&gt;.

В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях.

Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал.

Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12.

Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей.

По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь.

Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать.

История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами.

Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда.

Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями.

Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них.

Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей.

Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}}

Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой.

По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение.

Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол.

Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани.

В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}}

==== 7. Литературные влияния ====

В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах . Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний.

Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}}

Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы Шпильгагена, и между прочим «Один в поле не воин»&lt;ref&gt;Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.&lt;/ref&gt;&gt;. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее.

Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности.

В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора.

Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом.

Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать.

Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}}

=== Глава третья ===

==== 1. Среда ====
В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома Добролюбова он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы Островского «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная.

Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности.

Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла.

Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело»&lt;ref&gt;«Отечественные записки» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года А. А. Краевским. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством. Литературный и общественно-политический журнал «Современник» был основан в Петербурге А. С. Пушкиным в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, И. И. Панаев, идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии Н. Г. Чернышевского (с 1854 года) и Н. А. Добролюбова (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных разночинцев. В 1866 году, после покушения Д. В. Каракозова на Александра II, журнал был закрыт властями. «Русское слово» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, Н. В. Шелгунов. Закрыт правительством в 1866 году. «Дело» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был Г. Е. Благосветлов, сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, В. В. Берви (Флеровский), Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции. «Слово» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были В. Г. Короленко,&lt;br&gt;
М. А. Антонович, С. А. Венгеров и др. В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.&lt;/ref&gt;.

Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: Фурье, С.-Симона и др. Я не знала даже имени Ф. Лассаля, блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем Лапласа&lt;ref&gt;Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист. Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.&lt;/ref&gt; и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги Диксона: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы»&lt;ref&gt;Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.&lt;/ref&gt;, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом.

Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения Дарвина, Ляэлля, Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным.

Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: &quot;Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег? — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было Леонида Андреева с его «Стыдно быть хорошим»&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.&lt;/ref&gt;, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей?

В журналах я не пропускала ничего написанного Демертом, Шашковым, Португаловым, Шелгуновым, на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником Чернышевского, Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла.

Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности.

И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}}

==== 2. Уроки жизни ====

Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими.

В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы.

Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}}

В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. Растопчиной «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..»&lt;ref&gt;Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «Северная пчела» за 1846 год (№ 284 от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старыйбарон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие Николая I. Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «Полярной звезде» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.&lt;/ref&gt;

==== 3. Настроение ====
Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт.

Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но Суслова&lt;ref&gt;Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен и поступила в Петербургскую медико-хирургическую академию. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции.&lt;/ref&gt; уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти.

Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение.

Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений.&lt;br&gt;
Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима.

То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство?

К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все.

За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо.

В одном рассказе Ожешко говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}}

Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях?

Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно…

А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}}

И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству.

Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера.

Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели.

Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества.

Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо.

У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца:

«Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?»

А он сказал:

«Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}}

Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю.

Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института.

Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него.

Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес:

«Не знаю».

Я встала.

«Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу.

И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам».

В этот момент душа моя кристаллизовалась.

==== 4. Вместо университета — на бал ====

Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать.

В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером.

Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — Федор Юрковский, прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей&lt;ref&gt;3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.&lt;/ref&gt;
.

Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений.

Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел.

Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке.

Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас.

Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора.

Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани Шиллера и Гёте, и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу.

В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам&lt;ref&gt;Расстрел восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.&lt;/ref&gt;
, расстрелянным в Бездне, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом.

Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет.

==== 5. У Лесгафта ====

По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии Лесгафту.

Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас.

Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности.

Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло…

Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт.

Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}}

Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере.

Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус.

Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк.

И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат.

Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках.

Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый Келликер&lt;ref&gt;Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».&lt;/ref&gt;.

Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни.

Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу.

Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас.

Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями.

Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}}

Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии Грубера, который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу.

Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством.

Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников.

Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию.

«Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}}

Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания…

И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны.

Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует…

И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания.

Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой…

Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь.

Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — Марковников, Голубев, Ковалевский, возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт.

Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}}

Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс.

Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел.

…Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией.

И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани .

После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}}

=== Глава четвертая ===

==== 1. В Цюрихе ====
По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет.

На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с Варварой Ивановной Александровой, а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, Каминская и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы.

Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»&lt;ref&gt;«Полярная звезда» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.&lt;/ref&gt; и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу.

Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих Лавров прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли.

На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины.

==== 2. Женский ферейн ====
Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток».

Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме.

«Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки».

Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден.

Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук.

Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом.

«Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром.

Следующий реферат прочла Варя Александрова на тему о Стеньке Разине. Бледный пересказ статьи Костомарова&lt;ref&gt;Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком К. Маркс, составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).&lt;/ref&gt; не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем.

Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}}

Под влиянием идей Жан-Жака Руссо и в особенности Бакунина одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности.

Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы».

Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»&lt;ref&gt;Наполеон Бонапарт во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»&lt;/ref&gt; Это воззвание, напоминающее Наполеона в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»…

Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию.

Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил.

==== 3. Фричи ====

Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании&lt;ref&gt;В 1872 году в Испании в результате буржуазной революции, начавшейся в 1868 году, была свергнута королева Изабелла II и установлена республика.&lt;/ref&gt; и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь Коммуны, собраний швейцарских рабочих союзов и секций Интернационала. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «Фричей», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «процессу 50-ти». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с Томаса Мора до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, Кабэ, Луи Блан, Прудон, Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза&lt;ref&gt;Всеобщий германский рабочий союз был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и Ф. Энгельс. В 1875 году Рабочий союз объединился с социал-демократической партией Германии в единую Социалистическую рабочую партию Германии.&lt;/ref&gt;, основанного Фердинандом Лассалем, и пр.

Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий.

Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета.

В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, вышел правительственный указ&lt;ref&gt;См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.&lt;/ref&gt;, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения.

Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}}

После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты.

С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву.

В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания.

За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного.

Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}}

Таков был итог цюрихской жизни.

Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество&lt;ref&gt;Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей Всероссийской социально-революционной организации. — См. примечание 6.&lt;/ref&gt;, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год.

Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году&lt;ref&gt;1789 год — начало Великой французской буржуазной революции.&lt;/ref&gt; народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию.

Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы.

Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это.

Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах.

В это лето вышел первый номер журнала «Вперед»&lt;ref&gt;Первый номер журнала («непериодического обозрения») «Вперед!» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах». В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.&lt;/ref&gt;. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов.

После разгона Цюриха один из наших членов, Евгения Дмитриевна Субботина, уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет.

Вскоре в Берн явился Ткачев с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение.

В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую&lt;ref&gt;«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с анархизмом-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «Международный альянс социалистической демократии», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и добивался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него. Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.&lt;/ref&gt;, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина.

Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики Нечаева&lt;ref&gt;Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года. Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.&lt;/ref&gt;, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза.

Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили Джабадари, Чикоидзе, Цицианов и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и Надежда Дмитриевна Субботина уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана Мария Дмитриевна Субботина, уехавшая потом из Сербии прямо в Россию.

Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года.

==== 4. Урок жизни ====
В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с Чубаровым, Ник. Морозовым, Саблиным, Судзиловским, позднее — с Клеменцом, Кравчинским, Иванчиным-Писаревым, Иваном Дебогорий-Мокриевичем, Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume  — редактор органа Юрской федерации&lt;ref&gt;В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале. На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.&lt;/ref&gt; — и др.

Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли.

Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года&lt;ref&gt;Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в административном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.&lt;/ref&gt;. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова&lt;ref&gt;И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.&lt;/ref&gt; внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним.

В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка».

Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом.

Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей.

==== 5. Отъезд в Россию ====
Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник»&lt;ref&gt;«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.&lt;/ref&gt;, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}}

Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и Доротее Аптекман Марк Натансон передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными.

В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, Лешерн и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену.

После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — Василий Ивановский и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса.

На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов , но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари.

Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались.

Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших чайковцев&lt;ref&gt;«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963. Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.&lt;/ref&gt; с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла.

Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ.

Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения.

Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}}

=== Глава пятая ===

==== 1. Программа народников ====
До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах.

При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду.

В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы&lt;ref&gt;«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.&lt;/ref&gt;, нечаевцы, долгушинцы&lt;ref&gt;«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.&lt;/ref&gt;, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля».

Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}}

Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам . Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» . Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю»&lt;ref&gt;Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.&lt;/ref&gt;.

В основание этой программы&lt;ref&gt;Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.&lt;/ref&gt; легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему.

На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу.

Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ?

Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный.

Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»&lt;ref&gt;Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.&lt;/ref&gt;, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения.

==== 2. Общество «Земля и воля» ====

Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я.

При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне&lt;ref&gt;Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами.&lt;/ref&gt;, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации.

После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения.

Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице.

Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия.

После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем.

Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года.

За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых&lt;ref&gt;Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза. Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.&lt;/ref&gt; и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева&lt;ref&gt;Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.&lt;/ref&gt; читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»&lt;ref&gt;«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет. Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.&lt;/ref&gt;, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы.

==== 3. Каблиц ====
Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие.

В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный.

В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»&lt;ref&gt;«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.&lt;/ref&gt;. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе.

В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого.

Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство&lt;ref&gt;Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму». Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.&lt;/ref&gt;. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя.

Среди землевольцев он считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев.

Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей.

«Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов».

В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели.

Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом.

С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю.

От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич!

А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}}

==== 4. Первые шаги ====

Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич.

Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга.

В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку.

До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет.

Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо&lt;ref&gt;Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.&lt;/ref&gt;.

Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность?

Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала.

В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}}

=== Глава шестая ===

==== 1. В деревне ====

Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург.

Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума  и Верочку».

Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе.

Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе.

Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде.

Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог .

Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего?  На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам».

При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной.

Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша».

Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова&lt;ref&gt;А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве. Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).&lt;/ref&gt;, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами.

Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы.

Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась.

Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей.

Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить.

==== 2. Выживают ====

Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится.

Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники.

В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен.

Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли.

Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета.

Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь».

Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку.

==== 3. Поворот ====

Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть.

Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения.

Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы.

Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер.

Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо.

Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом.

Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки.

Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные.

Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева.

Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами.

==== 4. Общее положение ====
Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом&lt;ref&gt;«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.&lt;/ref&gt; (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние.

Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души . Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}}

=== Глава седьмая ===

==== 1. Разлад ====
Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам.

Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна&lt;ref&gt;Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года. Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке. Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года. Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.&lt;/ref&gt;, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством.

Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее.

Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств.

Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс.

И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}}

Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям.

Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев.

«Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его.

Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров&lt;ref&gt;О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.&lt;/ref&gt;, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!»

Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}}

2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться.

==== 2.Организация в организации ====

После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него.

Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение.

Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета.

В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}}

Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!»

В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»&lt;ref&gt;«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.&lt;/ref&gt; себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки.

Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени.

В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении.

Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа.

В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту.

==== 3. Липецк и Воронеж ====

Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей.

Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством.

Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова.

Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава.

Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге.

Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения.

Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство.

Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления.

Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он.

После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его.

На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться.

Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места.

В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии.

Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}}

==== 4. Либералы ====

Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири.

На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую .

Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!»

Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих.

Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно.

На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало»&lt;ref&gt;Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере. Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.&lt;/ref&gt;, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех.

Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}}

=== Глава восьмая ===

==== 1.Раздел Земли и воли ====

После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру.

Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно.

Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки.

Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда.

Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем.

Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно.

Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова , знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина&lt;ref&gt;Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегальная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.&lt;/ref&gt; в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка&lt;ref&gt;Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.&lt;/ref&gt; взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко&lt;ref&gt;Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.&lt;/ref&gt;. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем.

Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела.

По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации.

Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля».

Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}}

==== 2. Народная воля ====

В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника. {{P|194|1}}

Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации.

Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина.

Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» , и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года.

После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года  он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22).

Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована.

Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям.

В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы&lt;ref&gt;Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».&lt;/ref&gt;. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором.

==== 3. Захват власти ====
Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства.

Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя.

«Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века.

И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение.

Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения.

Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием.

Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли».

Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»&lt;ref&gt;Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».&lt;/ref&gt;, сначала Ткачевым, а потом Турским.

Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению.

И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений.

Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни.

По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии.

То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты.

==== 4. В народ не идут ====

В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество&lt;ref&gt;Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальнейшем смысл термина «народничество» значительно расширился. Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.&lt;/ref&gt;. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля».

Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты.

Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича&lt;ref&gt;В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.&lt;/ref&gt;. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода.

Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции.

Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный.

==== 5. Исполнительный комитет «Народной воли» ====

Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами.

Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды.

Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.).

Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего.

Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}}

=== Глава девятая ===

==== 1. Покушения ====

Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте.

Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья . {{P|210|1}}

Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности.

В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение , но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе.

Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка  — застрелился или был убит, а четверо были схвачены.

В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире.

Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов.

==== 2. Сашка-инженер ====

В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе.

Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени.

Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции.

Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне:

— Взгляните на человека против нас.

— Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави.

Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах.

Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}}

Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания.

Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно».

Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре.

Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}}

С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей.

Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!»

Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось?

Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»…

«Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться.

— Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати.

— Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}}

Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь.

— Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе.

Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями.

К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее.

Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала:

— Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли!

И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского.

Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно.

— Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову.

Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости.

Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург.

Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм.

==== 3. Взрыв в Зимнем дворце ====

В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский.

В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин , столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки.

Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}}

После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать.

В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе.

Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться.

Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела.

Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом&lt;ref&gt;После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963.&lt;/ref&gt;.

Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября&lt;ref&gt;Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен. 19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.&lt;/ref&gt; и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал.

Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными.

2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их.

В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым.

Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi , обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено.

Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь.

Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект.

Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»&lt;ref&gt;«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.&lt;/ref&gt; обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись.

Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой.

Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их.

Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом.

После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича&lt;ref&gt;Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.&lt;/ref&gt;. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были.

После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел.

Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони.

Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода.

Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове.

==== 4. Арест Михайлова ====

Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге.

Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды.

Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось.

В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности.

Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его.

Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни&lt;ref&gt;Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.&lt;/ref&gt; не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером.

Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года.

Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии. {{P|230|1}}

=== Глава десятая ===

==== 1. Военная организация. Суханов ====

Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}}

В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю».

Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля».

Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года.

В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность.

Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции.

Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России».

Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др.

Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым.

В воспоминаниях Э. А. Серебрякова  очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым.

Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации.

Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву.

В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши.

После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько.

К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался.

Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы!

На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация.

К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства.

В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету.

Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов.

Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра.

Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия.

Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром.

Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей.

В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым.

Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время.

В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову.

Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич.

Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру.

Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами.

Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях.

В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль.

Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей.

Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека.

Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром.

На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}}

==== 2. Сношения с заграницей ====

Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;&lt;ref&gt;В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.&lt;/ref&gt; литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия.

Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России.

Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину.

Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии.

На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов.

Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его.

После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым.

==== 3. Магазин сыров ====

Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами.

Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича.

После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение.

Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена.

К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу.

==== 4. Нечаев ====

В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич.

Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам.

Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице.

В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного:

От Нечаева, из равелина.

От Нечаева! Из равелина!

Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным.

Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела:

— Каждый народ достоин своего правительства.

Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня.

И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции.

Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну&lt;ref&gt;Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих. Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз.&lt;/ref&gt; и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают.

Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}}

Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать.

Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его.

Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано.

В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв.

Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом.

Как попало к нам это неожиданное слово?

Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева&lt;ref&gt;См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.&lt;/ref&gt;. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман.

В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева,

Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе.

Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!»

Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем.

Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин . В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши.

Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева.

Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя.

В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать.

Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! 

Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения.

Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась.

У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них , административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась.

Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной.

18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»&lt;ref&gt;«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.&lt;/ref&gt;, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе.

В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось.

Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева.

В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них.

Это влияние сказывалось и на суде.

Во время суда  в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено.

Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души.

Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием.

==== 5. Арест Клеточникова ====

26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения.

Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения.

Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»&lt;ref&gt;«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия. В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.&lt;/ref&gt;.

==== 6. Совещание ====

В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции . Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства.

Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер . О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось.

Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}}

=== Глава одиннадцатая ===

==== 1. Февральские дни ====

15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена.

Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц.

Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело.

С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача.

Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение.

27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже).

В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это.

Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения. {{P|264|1}}

Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена.

Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: &quot;Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии.

Было около трех часов дня субботы.

Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено.

С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись.

==== 2. 1 марта ====

По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко.

В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться.

Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин.

На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком.

В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}}

Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику.

Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России.

В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины.

Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни.

3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга.

В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован.

Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов.

Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия.

Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский&lt;ref&gt;И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Окладский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.&lt;/ref&gt;, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован.

В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой.

2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным.

Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}}

Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы.

После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода.

Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие.

Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}}

==== 3. Перовская ====

Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю.

С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II.

По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр.

В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались .

Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени.

Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же.

Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам  — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х».

Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас.

С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего.

В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток.

Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}}

Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице.

И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами.

Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день.

День спасла она и заплатила за него жизнью.

Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни.

Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее.

Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее.

Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил.

В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома.

Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения.

«Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять».

Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали.

Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно».

«После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом.

Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев.

На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи.

На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот.

Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти.

==== 4. Значение 1 марта ====

Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова&lt;ref&gt;Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.&lt;/ref&gt; и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}}

Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления.

Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова&lt;ref&gt;Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года. Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.&lt;/ref&gt;, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера.

Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»&lt;ref&gt;Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.&lt;/ref&gt; Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической.

Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно.

Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта.

По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало.

Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии.

Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов.

Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово.

Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму.

Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин .

Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?»

Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым.

Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала.

Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}}

=== Глава двенадцатая ===

==== 1. В Одессе ====

После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони.

Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург . Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена.

Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» , была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь .

Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем.

Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область.

В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}}

В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов&lt;ref&gt;«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду.

Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.&lt;/ref&gt;. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей.

При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной&lt;ref&gt;Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7&lt;/ref&gt;. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью.

Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией.

Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было.

Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера.

==== 2. Военные на юге ====

Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ , несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом.

Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера.

По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму&lt;ref&gt;Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.&lt;/ref&gt;. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер.

Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре.

Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части.

Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}}

=== Глава тринадцатая ===

==== 1.Перенесение партийного центра в Москву ====

В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны.

Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него.

Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции.

Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России.

Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах.

Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями.

Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр.

Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело.

Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно.

Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации.

В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург,

==== 2. Состояние центра ====

Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек , бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»&lt;ref&gt;Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.&lt;/ref&gt;, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах.

Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики».

Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие.

С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела .

==== 3. Ожидания общества ====

Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима.

Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени.

3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди.

Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника.

Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело.

На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки.

За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в

шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет.

После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля&lt;ref&gt;В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.&lt;/ref&gt; объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому.

Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах.

==== 4. Новые члены ====

Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский.

Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся . Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки.

Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение.

Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы.

Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы . {{P|312|1}}

Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния.

Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала.

Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого.

Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно.

Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари .

Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения.

==== 5. Московская группа ====

Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он.

В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия.

Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» , а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб.

Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела.

Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}}

=== Глава четырнадцатая ===

==== 1. Совещание в Москве ====

Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко.

Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной.

Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами&lt;ref&gt;Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.&lt;/ref&gt;, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов  социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны.

Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу.

Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году.

==== 2. Стрельников ====

В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всяческизастращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова-{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного.

Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал.

Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили.

Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}}

Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным.

==== 3. Разгром Москвы ====

Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь.

Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}}

=== Глава пятнадцатая ===

==== 1. В Харькове ====

В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии.

Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко.

Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я.

С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила.

Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения.

Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле.

Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать.

Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской.

Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации.

==== 2. Деньги ====

Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние  на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости.

Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»&lt;ref&gt;Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.&lt;/ref&gt;. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии.

Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц…

Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное.

Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу.

В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}}

И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья.

В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони.

Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше.

В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания».

Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}}

Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».&lt;br&gt;
&lt;br&gt;
Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня.

Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я.

«NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их».

Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки.

«Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут».

К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг.

Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед.

Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого.

==== 3. Дегаев ====

В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года.

С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина . В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном.

В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин.

Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина.

Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом.

Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии.

По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений. {{P|342|1}}

=== Глава шестнадцатая ===

==== 1.Необходимость воссоздать центр ====

Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии.

Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого.

Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо?&lt;ref&gt;В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.&lt;/ref&gt; «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле&lt;ref&gt;Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.&lt;/ref&gt;, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами.

Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»?

От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу.

Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии.

Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет.

Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя.

Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена.

Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников».

Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности.

В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург.

В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти.

==== 2. Свидание с Михайловским ====

15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия.

Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева.

Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе.

Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}}

Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года).

Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» . На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?»

На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это.

«В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете».

В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова.

Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства .

После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги.

Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне&lt;ref&gt;Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.&lt;/ref&gt;, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}}

=== Глава семнадцатая ===

==== 1. Арест одесской типографии ====

В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела.

С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду?

Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю&lt;ref&gt;«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.&lt;/ref&gt;, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}}

Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы&lt;ref&gt;В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. &lt;/ref&gt;. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели&lt;ref&gt;См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906 &lt;/ref&gt;.

Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец».

Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия.

Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ&lt;ref&gt;Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.&lt;/ref&gt;, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины.

==== 2. «Беглец» ====

Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи.

«Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос.

После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте.

«В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}}

— Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я.

— В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я.

Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте.

«Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?»

Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак.

Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее».

Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире.

Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов.

Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него.

— В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев.

— Кто же может там выдавать? — спрашивала я.

— Кто-то из нелегальных, — отвечал он.

— Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего.

— Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает.

Я недоумевала .

Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил:

— А в безопасности ли вы в Харькове?

— Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я.

— Вы вполне уверены в этом? — переспросил он.

— Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}}

Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому,

В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила:

— Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них.

В другой раз, уходя от меня, он спросил:

— Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход?

— Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ.

И всем этим Дегаев воспользовался.

==== 3. Арест ====

После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}}

Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок.

Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом.

Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям…

Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий.

Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}}

=== Глава восемнадцатая ===

==== 1. В департаменте полиции ====

Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее.

В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных.

Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах.

Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте.

В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}}

Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?»

Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде.

Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца».

Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?»

С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?»

Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу.

Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю.

Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» .

Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи».

Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей».

После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}}

«Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные».

Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков.

Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла».

После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их .

==== 3. В Петропавловской крепости ====

В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас.

Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого.

Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим.

Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться.

Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов&lt;ref&gt;Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.&lt;/ref&gt;, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление.

Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти.

Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса.

— Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду.

Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь.

Он продолжал:

— По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине?

Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое.

Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы.

Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней.

Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами .

— Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку.

Я не знала почерка и сказала:

— Нет.

Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря.

Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой.

Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего.

Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком.

Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов.

Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит.

Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли…

Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее…

Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними.

Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея&lt;ref&gt;Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.&lt;/ref&gt;. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли.

Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела.

В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время».

Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе.

Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма&lt;ref&gt;Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.&lt;/ref&gt; наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики.

Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить.

Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру».

На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него.

В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}}

16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся»&lt;ref&gt;Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.&lt;/ref&gt;.

На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}}

=== Глава девятнадцатая ===

==== 1. Суд идет! ====

Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями.

Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд.

Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду&lt;ref&gt;По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.&lt;/ref&gt;. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу.

Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания.

Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»?

Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д.

Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам.

В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…»

Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница.

Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург.

Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки , преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня.

Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово».

Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}}

Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа!

По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде.

А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий&lt;ref&gt;Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. &lt;/ref&gt; — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина.

Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}}

Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения.

И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились.

Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ.

Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни?

И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово:

«В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет!

Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих.

Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям.

Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу.

И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места.

За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи.

То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи.

Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}}

Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию.

Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников.

Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества.

Я поступила в земство как фельдшерица.

В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я.

Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом…

Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях?

Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей.

Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей.

Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян.

Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы.

До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления.

Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности.

Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь.

В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной.

В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти.

Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы.

Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}}

В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует».

Когда я кончила, председатель мягко спросил:

— Вы сказали все, что хотели?

— Да, — ответила я.

И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость.

Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее.

Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать.

Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения.

Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели.

У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь.

Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной.

После суда произошло следующее.

Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке.

— Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого?

— Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама.

Смотритель с укором глядел мне в лицо.

— Какая вы жестокая! — промолвил он&lt;ref&gt;К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.&lt;/ref&gt;.

==== 2. Десять дней ====

В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз.
{{poemx1||
В надежде увидаться снова
Ушла… не оглянулась мать!
Сестра ж осталась у порога,
Чтоб взгляд еще прощальный дать.}}

Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда.

В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость.

Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить.

— Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами.

В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко.

Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?..

Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке.

Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю!

— Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя.

Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла.

— Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм.

Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут.

На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать.

Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес».

В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение.

Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ.

С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; теперь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки.

В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде.

Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?»

Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}}

— Ничего, — ответила я.

На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока».

Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала.

Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие.

Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время.

Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда.

Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}}

=== Примечания ===
{{Примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>bte7wupctudkyil5dt4ajq047jlxqg0</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727769</id>
      <parentid>5727768</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T10:49:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>/* 2. Стрельников */</comment>
      <origin>5727769</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1264932" sha1="t5qq3wr9zhogmn488jzngmr0qqr95u9" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Вера Николаевна Фигнер
| НАЗВАНИЕ              = Запечатленный труд. Том 1
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Воспоминания в двух томах
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1922
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = {{книга |автор         = В. Н. Фигнер |заглавие      = Запечатленный труд |ответственный =  |ссылка        =  |место         = М. |издательство  = Мысль |год           = 1964 |том           = 1 |страниц       =  |страницы      =  |isbn          =  }}
[http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
== Запечатленный труд ==
{{heading|4|Воспоминания в двух томах}}

== Том I ==

=== Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» &lt;br&gt; (1921—1922 годы) ===

В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие.

Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет.

Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения.

Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} 

Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»&lt;ref&gt;Журнал «Былое» посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году В. Л. Бурцевым (в прошлом народоволец, затем был близок к эсерам, после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией В. Я. Богучарского, П. Е. Щеголева, В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.&lt;/ref&gt; В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»&lt;ref&gt;Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.&lt;/ref&gt;, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно.

Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего.

Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать.

В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}}  жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого.

Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца.

На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня (Волкенштейн, Панкратов, Новорусский, Ашенбреннер)&lt;ref&gt;Воспоминания шлиссельбуржцев печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.&lt;/ref&gt;. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции.

Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново.

В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста.

В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены.

Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания.

Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}}

Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда Бурцев доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду.

Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад.

Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого&lt;ref&gt;Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.&lt;/ref&gt;.

{{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}}

=== Глава первая ===

==== 1. Семья ====

Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена.

Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности.

В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра Лидия была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих&lt;ref&gt;Л. Н. Фигнер была членом Всероссийской социально-революционной организации (кружок «москвичей»: С. И. Бардина, Л. Н. Фигнер, В. А. Александрова, Б. А. Каминская, И. С. Джабадари, Г. Ф. Зданович и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «фричей» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные народники-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики.

В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «процессу 50-ти».&lt;/ref&gt;, и судилась вместе с Бардиной и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества&lt;ref&gt;«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы.

Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» и широко распростра-{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего Н. А. Некрасова «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер.

Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям.

Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)&lt;/ref&gt;. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат Николай сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра Евгения была участницей процесса Квятковского&lt;ref&gt;А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и С. Н. Халтуриным, готовившим с лета 1878 года взрыв в Зимнем дворце. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли».

Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу.

Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый С. Ширяев), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены А. И. Зунделевич, А. К. Пресняков и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю,
// Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».)

Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.&lt;/ref&gt; по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя Ольга, очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан Стахевича и Сажина, людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии.

==== 2. В лесу ====
Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу…

Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья.

На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности…

Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами…

И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни.

…Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем.

И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха.

«На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними.

Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу.

Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках.

Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством…

Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец.

«Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада.

Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}}

«Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я…

Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него.

Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи.

Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…»

Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}}

Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и…

{{poemx1||
«Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке.
«Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка.}}

Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню.

{{poemx1||
Скрипи, скрипи, липова нога!
По деревне все спят…
Одна баба не спит:
Мое мясо варит…
На моей шкуре сидит…
Мою шерстку прядет…
Приду… приду… съем!}}

Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами…

…Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться…

А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть…

…Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!»

Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить…

Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл…

«Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… &quot;Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят.

…Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…»

Только раз помню:

{{poemx1||
Весь окутан листвой,
Изумрудной стеной
Великан-лес стоял…}}

Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним .

Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет…

Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд.

И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}}

==== 3. Няня ====

Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой.

Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету.

Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица.

Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе.

Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления.

Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха.

Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу.

Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!..

К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее.

А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение.

Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности.

Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения.

В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,&lt;br&gt;
шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами.

И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности.

И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!..

Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось.

Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством.

Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит…

Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?»

Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно.

Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет.

Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась.

Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она.

Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца…

И из трех могил самой дорогой была могила няни.

==== 4. Я думаю сделаться царицей ====

По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я.

Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою.

Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала.

Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет.

В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой.

Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех.

Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни.

В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге&lt;ref&gt;Смольный институт — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.&lt;/ref&gt;, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте&lt;ref&gt;Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.&lt;/ref&gt;. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д.

До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше.

В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей.

«Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах».

Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны.

Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство».

В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине.

==== 5. Дома ====

Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети.

Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате.

Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет.

До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!»

Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец.

Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки.

Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы…

О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом.

И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся.

==== 6. Уроки ====

Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная».

Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой.

Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка.

В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует.

«Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я.

Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках…

Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь.

==== 7. Крепостное право ====

Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период.

Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней.

Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}}

Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью.

Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли.

На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт.

А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью Гарибальди и статьями публициста Демерта&lt;ref&gt;Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».&lt;/ref&gt; удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…»

Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это.

Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля&lt;ref&gt;Грабительский характер реформы 1861 года, проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.&lt;/ref&gt;. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни.

Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она.

Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери.

Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла.

И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}}

За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах.

Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала.

Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}}

=== Глава вторая ===

==== 1. Гувернантки ====

В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку.

Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку.

Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}}

Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон».

Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа.

По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год.

==== 2. Тетя Лиза ====

К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани.

Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было.

==== 3. Институт ====
Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни.

Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали.

Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}}

==== 4. Протест ====
Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску.

Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла.

«Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице.

Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками.

Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго.

Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она.

«Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой.

Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она.

Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке.

О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска.

Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее.

Мы смеялись и замалчивали свой секрет.

Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}}

==== 5. П. А. Черноусова ====
После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением.

С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне.

Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела.

Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!»

Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость.

Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол»&lt;ref&gt;Революционная газета А. И. Герцена и Н. П. Огарева «Колокол» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.&lt;/ref&gt;, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит.

Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о Герцене, Писареве и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж.

Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге.

Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней.

После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве.

На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство.

==== 6. Итоги ====
Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}}

В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о Белинском, ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С Тургеневым мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора.

По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому&lt;ref&gt;В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории Д. И. Иловайского (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.&lt;/ref&gt;.

В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях.

Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал.

Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12.

Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей.

По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь.

Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать.

История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами.

Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда.

Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями.

Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них.

Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей.

Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}}

Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой.

По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение.

Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол.

Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани.

В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}}

==== 7. Литературные влияния ====

В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах . Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний.

Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}}

Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы Шпильгагена, и между прочим «Один в поле не воин»&lt;ref&gt;Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.&lt;/ref&gt;&gt;. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее.

Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности.

В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора.

Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом.

Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать.

Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}}

=== Глава третья ===

==== 1. Среда ====
В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома Добролюбова он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы Островского «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная.

Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности.

Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла.

Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело»&lt;ref&gt;«Отечественные записки» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года А. А. Краевским. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством. Литературный и общественно-политический журнал «Современник» был основан в Петербурге А. С. Пушкиным в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, И. И. Панаев, идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии Н. Г. Чернышевского (с 1854 года) и Н. А. Добролюбова (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных разночинцев. В 1866 году, после покушения Д. В. Каракозова на Александра II, журнал был закрыт властями. «Русское слово» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, Н. В. Шелгунов. Закрыт правительством в 1866 году. «Дело» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был Г. Е. Благосветлов, сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, В. В. Берви (Флеровский), Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции. «Слово» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были В. Г. Короленко,&lt;br&gt;
М. А. Антонович, С. А. Венгеров и др. В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.&lt;/ref&gt;.

Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: Фурье, С.-Симона и др. Я не знала даже имени Ф. Лассаля, блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем Лапласа&lt;ref&gt;Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист. Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.&lt;/ref&gt; и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги Диксона: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы»&lt;ref&gt;Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.&lt;/ref&gt;, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом.

Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения Дарвина, Ляэлля, Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным.

Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: &quot;Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег? — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было Леонида Андреева с его «Стыдно быть хорошим»&lt;ref&gt;В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.&lt;/ref&gt;, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей?

В журналах я не пропускала ничего написанного Демертом, Шашковым, Португаловым, Шелгуновым, на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником Чернышевского, Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла.

Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности.

И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}}

==== 2. Уроки жизни ====

Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими.

В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы.

Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}}

В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. Растопчиной «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..»&lt;ref&gt;Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «Северная пчела» за 1846 год (№ 284 от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старыйбарон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие Николая I. Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «Полярной звезде» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.&lt;/ref&gt;

==== 3. Настроение ====
Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт.

Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но Суслова&lt;ref&gt;Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен и поступила в Петербургскую медико-хирургическую академию. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции.&lt;/ref&gt; уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти.

Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение.

Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений.&lt;br&gt;
Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима.

То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство?

К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все.

За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо.

В одном рассказе Ожешко говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}}

Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях?

Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно…

А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}}

И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству.

Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера.

Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели.

Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества.

Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо.

У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца:

«Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?»

А он сказал:

«Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}}

Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю.

Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института.

Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него.

Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес:

«Не знаю».

Я встала.

«Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу.

И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам».

В этот момент душа моя кристаллизовалась.

==== 4. Вместо университета — на бал ====

Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать.

В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером.

Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — Федор Юрковский, прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей&lt;ref&gt;3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.&lt;/ref&gt;
.

Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений.

Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел.

Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке.

Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас.

Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора.

Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани Шиллера и Гёте, и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу.

В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам&lt;ref&gt;Расстрел восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.&lt;/ref&gt;
, расстрелянным в Бездне, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом.

Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет.

==== 5. У Лесгафта ====

По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии Лесгафту.

Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас.

Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности.

Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло…

Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт.

Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}}

Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере.

Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус.

Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк.

И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат.

Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках.

Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый Келликер&lt;ref&gt;Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».&lt;/ref&gt;.

Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни.

Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу.

Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас.

Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями.

Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}}

Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии Грубера, который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу.

Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством.

Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников.

Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию.

«Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}}

Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания…

И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны.

Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует…

И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания.

Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой…

Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь.

Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — Марковников, Голубев, Ковалевский, возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт.

Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}}

Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс.

Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел.

…Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией.

И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани .

После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}}

=== Глава четвертая ===

==== 1. В Цюрихе ====
По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет.

На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с Варварой Ивановной Александровой, а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, Каминская и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы.

Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»&lt;ref&gt;«Полярная звезда» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.&lt;/ref&gt; и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу.

Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих Лавров прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли.

На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины.

==== 2. Женский ферейн ====
Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток».

Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме.

«Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки».

Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден.

Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук.

Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом.

«Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром.

Следующий реферат прочла Варя Александрова на тему о Стеньке Разине. Бледный пересказ статьи Костомарова&lt;ref&gt;Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком К. Маркс, составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).&lt;/ref&gt; не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем.

Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}}

Под влиянием идей Жан-Жака Руссо и в особенности Бакунина одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности.

Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы».

Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»&lt;ref&gt;Наполеон Бонапарт во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»&lt;/ref&gt; Это воззвание, напоминающее Наполеона в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»…

Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию.

Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил.

==== 3. Фричи ====

Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании&lt;ref&gt;В 1872 году в Испании в результате буржуазной революции, начавшейся в 1868 году, была свергнута королева Изабелла II и установлена республика.&lt;/ref&gt; и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь Коммуны, собраний швейцарских рабочих союзов и секций Интернационала. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «Фричей», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «процессу 50-ти». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с Томаса Мора до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, Кабэ, Луи Блан, Прудон, Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза&lt;ref&gt;Всеобщий германский рабочий союз был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и Ф. Энгельс. В 1875 году Рабочий союз объединился с социал-демократической партией Германии в единую Социалистическую рабочую партию Германии.&lt;/ref&gt;, основанного Фердинандом Лассалем, и пр.

Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий.

Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета.

В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, вышел правительственный указ&lt;ref&gt;См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.&lt;/ref&gt;, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения.

Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}}

После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты.

С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву.

В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания.

За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного.

Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}}

Таков был итог цюрихской жизни.

Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество&lt;ref&gt;Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей Всероссийской социально-революционной организации. — См. примечание 6.&lt;/ref&gt;, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год.

Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году&lt;ref&gt;1789 год — начало Великой французской буржуазной революции.&lt;/ref&gt; народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию.

Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы.

Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это.

Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах.

В это лето вышел первый номер журнала «Вперед»&lt;ref&gt;Первый номер журнала («непериодического обозрения») «Вперед!» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах». В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.&lt;/ref&gt;. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов.

После разгона Цюриха один из наших членов, Евгения Дмитриевна Субботина, уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет.

Вскоре в Берн явился Ткачев с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение.

В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую&lt;ref&gt;«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с анархизмом-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «Международный альянс социалистической демократии», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и добивался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него. Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.&lt;/ref&gt;, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина.

Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики Нечаева&lt;ref&gt;Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года. Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.&lt;/ref&gt;, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза.

Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили Джабадари, Чикоидзе, Цицианов и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и Надежда Дмитриевна Субботина уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана Мария Дмитриевна Субботина, уехавшая потом из Сербии прямо в Россию.

Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года.

==== 4. Урок жизни ====
В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с Чубаровым, Ник. Морозовым, Саблиным, Судзиловским, позднее — с Клеменцом, Кравчинским, Иванчиным-Писаревым, Иваном Дебогорий-Мокриевичем, Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume  — редактор органа Юрской федерации&lt;ref&gt;В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале. На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.&lt;/ref&gt; — и др.

Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли.

Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года&lt;ref&gt;Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в административном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.&lt;/ref&gt;. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова&lt;ref&gt;И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.&lt;/ref&gt; внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним.

В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка».

Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом.

Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей.

==== 5. Отъезд в Россию ====
Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник»&lt;ref&gt;«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.&lt;/ref&gt;, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}}

Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и Доротее Аптекман Марк Натансон передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными.

В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, Лешерн и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену.

После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — Василий Ивановский и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса.

На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов , но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари.

Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались.

Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших чайковцев&lt;ref&gt;«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963. Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.&lt;/ref&gt; с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла.

Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ.

Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения.

Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}}

=== Глава пятая ===

==== 1. Программа народников ====
До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах.

При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду.

В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы&lt;ref&gt;«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.&lt;/ref&gt;, нечаевцы, долгушинцы&lt;ref&gt;«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.&lt;/ref&gt;, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля».

Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}}

Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам . Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» . Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю»&lt;ref&gt;Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.&lt;/ref&gt;.

В основание этой программы&lt;ref&gt;Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.&lt;/ref&gt; легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему.

На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу.

Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ?

Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный.

Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»&lt;ref&gt;Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.&lt;/ref&gt;, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения.

==== 2. Общество «Земля и воля» ====

Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я.

При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне&lt;ref&gt;Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами.&lt;/ref&gt;, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации.

После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения.

Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице.

Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия.

После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем.

Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года.

За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых&lt;ref&gt;Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза. Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.&lt;/ref&gt; и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева&lt;ref&gt;Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.&lt;/ref&gt; читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»&lt;ref&gt;«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет. Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.&lt;/ref&gt;, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы.

==== 3. Каблиц ====
Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие.

В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный.

В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»&lt;ref&gt;«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.&lt;/ref&gt;. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе.

В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого.

Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство&lt;ref&gt;Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму». Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.&lt;/ref&gt;. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя.

Среди землевольцев он считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев.

Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей.

«Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов».

В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели.

Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом.

С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю.

От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич!

А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}}

==== 4. Первые шаги ====

Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич.

Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга.

В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку.

До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет.

Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо&lt;ref&gt;Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.&lt;/ref&gt;.

Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность?

Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала.

В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}}

=== Глава шестая ===

==== 1. В деревне ====

Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург.

Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума  и Верочку».

Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе.

Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе.

Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде.

Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог .

Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего?  На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам».

При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной.

Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша».

Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова&lt;ref&gt;А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве. Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).&lt;/ref&gt;, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами.

Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы.

Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась.

Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей.

Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить.

==== 2. Выживают ====

Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится.

Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники.

В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен.

Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли.

Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета.

Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь».

Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку.

==== 3. Поворот ====

Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть.

Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения.

Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы.

Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер.

Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо.

Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом.

Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки.

Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные.

Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева.

Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами.

==== 4. Общее положение ====
Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом&lt;ref&gt;«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.&lt;/ref&gt; (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние.

Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души . Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}}

=== Глава седьмая ===

==== 1. Разлад ====
Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам.

Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна&lt;ref&gt;Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года. Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке. Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года. Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.&lt;/ref&gt;, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством.

Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее.

Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств.

Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс.

И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}}

Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям.

Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев.

«Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его.

Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров&lt;ref&gt;О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.&lt;/ref&gt;, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!»

Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}}

2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться.

==== 2.Организация в организации ====

После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него.

Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение.

Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета.

В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}}

Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!»

В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»&lt;ref&gt;«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.&lt;/ref&gt; себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки.

Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени.

В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении.

Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа.

В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту.

==== 3. Липецк и Воронеж ====

Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей.

Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством.

Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова.

Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава.

Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге.

Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения.

Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство.

Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления.

Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он.

После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его.

На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться.

Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места.

В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии.

Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}}

==== 4. Либералы ====

Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири.

На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую .

Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!»

Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих.

Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно.

На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало»&lt;ref&gt;Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере. Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.&lt;/ref&gt;, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех.

Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}}

=== Глава восьмая ===

==== 1.Раздел Земли и воли ====

После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру.

Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно.

Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки.

Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда.

Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем.

Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно.

Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова , знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина&lt;ref&gt;Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегальная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.&lt;/ref&gt; в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка&lt;ref&gt;Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.&lt;/ref&gt; взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко&lt;ref&gt;Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.&lt;/ref&gt;. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем.

Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела.

По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации.

Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля».

Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}}

==== 2. Народная воля ====

В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника. {{P|194|1}}

Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации.

Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина.

Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» , и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года.

После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года  он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22).

Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована.

Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям.

В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы&lt;ref&gt;Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».&lt;/ref&gt;. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором.

==== 3. Захват власти ====
Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства.

Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя.

«Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века.

И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение.

Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения.

Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием.

Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли».

Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»&lt;ref&gt;Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».&lt;/ref&gt;, сначала Ткачевым, а потом Турским.

Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению.

И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений.

Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни.

По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии.

То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты.

==== 4. В народ не идут ====

В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество&lt;ref&gt;Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальнейшем смысл термина «народничество» значительно расширился. Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.&lt;/ref&gt;. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля».

Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты.

Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича&lt;ref&gt;В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.&lt;/ref&gt;. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода.

Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции.

Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный.

==== 5. Исполнительный комитет «Народной воли» ====

Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами.

Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды.

Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.).

Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего.

Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}}

=== Глава девятая ===

==== 1. Покушения ====

Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте.

Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья . {{P|210|1}}

Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности.

В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение , но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе.

Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка  — застрелился или был убит, а четверо были схвачены.

В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире.

Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов.

==== 2. Сашка-инженер ====

В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе.

Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени.

Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции.

Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне:

— Взгляните на человека против нас.

— Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави.

Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах.

Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}}

Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания.

Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно».

Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре.

Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}}

С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей.

Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!»

Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось?

Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»…

«Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться.

— Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати.

— Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}}

Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь.

— Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе.

Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями.

К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее.

Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала:

— Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли!

И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского.

Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно.

— Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову.

Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости.

Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург.

Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм.

==== 3. Взрыв в Зимнем дворце ====

В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский.

В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин , столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки.

Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}}

После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать.

В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе.

Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться.

Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела.

Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом&lt;ref&gt;После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963.&lt;/ref&gt;.

Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября&lt;ref&gt;Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен. 19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.&lt;/ref&gt; и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал.

Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными.

2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их.

В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым.

Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi , обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено.

Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь.

Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект.

Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»&lt;ref&gt;«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.&lt;/ref&gt; обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись.

Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой.

Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их.

Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом.

После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича&lt;ref&gt;Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.&lt;/ref&gt;. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были.

После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел.

Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони.

Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода.

Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове.

==== 4. Арест Михайлова ====

Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге.

Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды.

Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось.

В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности.

Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его.

Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни&lt;ref&gt;Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.&lt;/ref&gt; не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером.

Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года.

Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии. {{P|230|1}}

=== Глава десятая ===

==== 1. Военная организация. Суханов ====

Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}}

В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю».

Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля».

Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года.

В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность.

Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции.

Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России».

Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др.

Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым.

В воспоминаниях Э. А. Серебрякова  очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым.

Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации.

Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву.

В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши.

После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько.

К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался.

Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы!

На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация.

К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства.

В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету.

Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов.

Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра.

Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия.

Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром.

Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей.

В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым.

Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время.

В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову.

Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич.

Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру.

Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами.

Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях.

В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль.

Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей.

Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека.

Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром.

На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}}

==== 2. Сношения с заграницей ====

Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;&lt;ref&gt;В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.&lt;/ref&gt; литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия.

Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России.

Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину.

Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии.

На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов.

Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его.

После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым.

==== 3. Магазин сыров ====

Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами.

Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича.

После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение.

Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена.

К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу.

==== 4. Нечаев ====

В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич.

Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам.

Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице.

В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного:

От Нечаева, из равелина.

От Нечаева! Из равелина!

Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным.

Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела:

— Каждый народ достоин своего правительства.

Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня.

И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции.

Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну&lt;ref&gt;Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих. Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз.&lt;/ref&gt; и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают.

Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}}

Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать.

Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его.

Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано.

В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв.

Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом.

Как попало к нам это неожиданное слово?

Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева&lt;ref&gt;См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.&lt;/ref&gt;. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман.

В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева,

Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе.

Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!»

Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем.

Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин . В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши.

Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева.

Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя.

В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать.

Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! 

Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения.

Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась.

У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них , административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась.

Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной.

18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»&lt;ref&gt;«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.&lt;/ref&gt;, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе.

В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось.

Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева.

В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них.

Это влияние сказывалось и на суде.

Во время суда  в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено.

Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души.

Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием.

==== 5. Арест Клеточникова ====

26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения.

Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения.

Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»&lt;ref&gt;«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия. В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.&lt;/ref&gt;.

==== 6. Совещание ====

В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции . Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства.

Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер . О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось.

Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}}

=== Глава одиннадцатая ===

==== 1. Февральские дни ====

15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена.

Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц.

Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело.

С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача.

Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение.

27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже).

В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это.

Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения. {{P|264|1}}

Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена.

Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: &quot;Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии.

Было около трех часов дня субботы.

Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено.

С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись.

==== 2. 1 марта ====

По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко.

В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться.

Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин.

На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком.

В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}}

Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику.

Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России.

В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины.

Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни.

3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга.

В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован.

Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов.

Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия.

Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский&lt;ref&gt;И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Окладский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.&lt;/ref&gt;, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован.

В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой.

2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным.

Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}}

Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы.

После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода.

Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие.

Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}}

==== 3. Перовская ====

Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю.

С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II.

По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр.

В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались .

Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени.

Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же.

Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам  — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х».

Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас.

С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего.

В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток.

Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}}

Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице.

И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами.

Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день.

День спасла она и заплатила за него жизнью.

Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни.

Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее.

Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее.

Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил.

В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома.

Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения.

«Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять».

Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали.

Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно».

«После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом.

Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев.

На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи.

На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот.

Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти.

==== 4. Значение 1 марта ====

Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова&lt;ref&gt;Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.&lt;/ref&gt; и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}}

Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления.

Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова&lt;ref&gt;Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года. Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.&lt;/ref&gt;, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера.

Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»&lt;ref&gt;Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.&lt;/ref&gt; Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической.

Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно.

Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта.

По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало.

Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии.

Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов.

Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово.

Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму.

Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин .

Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?»

Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым.

Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала.

Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}}

=== Глава двенадцатая ===

==== 1. В Одессе ====

После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони.

Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург . Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена.

Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» , была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь .

Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем.

Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область.

В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}}

В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов&lt;ref&gt;«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду.

Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.&lt;/ref&gt;. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей.

При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной&lt;ref&gt;Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7&lt;/ref&gt;. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью.

Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией.

Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было.

Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера.

==== 2. Военные на юге ====

Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ , несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом.

Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера.

По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму&lt;ref&gt;Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.&lt;/ref&gt;. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер.

Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре.

Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части.

Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}}

=== Глава тринадцатая ===

==== 1.Перенесение партийного центра в Москву ====

В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны.

Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него.

Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции.

Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России.

Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах.

Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями.

Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр.

Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело.

Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно.

Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации.

В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург,

==== 2. Состояние центра ====

Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек , бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»&lt;ref&gt;Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.&lt;/ref&gt;, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах.

Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики».

Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие.

С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела .

==== 3. Ожидания общества ====

Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима.

Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени.

3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди.

Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника.

Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело.

На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки.

За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в

шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет.

После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля&lt;ref&gt;В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.&lt;/ref&gt; объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому.

Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах.

==== 4. Новые члены ====

Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский.

Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся . Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки.

Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение.

Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы.

Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы . {{P|312|1}}

Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния.

Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала.

Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого.

Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно.

Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари .

Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения.

==== 5. Московская группа ====

Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он.

В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия.

Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» , а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб.

Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела.

Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}}

=== Глава четырнадцатая ===

==== 1. Совещание в Москве ====

Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко.

Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной.

Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами&lt;ref&gt;Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.&lt;/ref&gt;, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов  социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны.

Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу.

Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году.

==== 2. Стрельников ====

В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всячески застращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного.

Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал.

Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили.

Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}}

Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным.

==== 3. Разгром Москвы ====

Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь.

Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}}

=== Глава пятнадцатая ===

==== 1. В Харькове ====

В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии.

Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко.

Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я.

С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила.

Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения.

Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле.

Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать.

Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской.

Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации.

==== 2. Деньги ====

Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние  на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости.

Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»&lt;ref&gt;Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.&lt;/ref&gt;. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии.

Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц…

Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное.

Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу.

В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}}

И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья.

В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони.

Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше.

В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания».

Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}}

Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».&lt;br&gt;
&lt;br&gt;
Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня.

Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я.

«NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их».

Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки.

«Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут».

К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг.

Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед.

Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого.

==== 3. Дегаев ====

В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года.

С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина . В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном.

В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин.

Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина.

Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом.

Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии.

По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений. {{P|342|1}}

=== Глава шестнадцатая ===

==== 1.Необходимость воссоздать центр ====

Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии.

Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого.

Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо?&lt;ref&gt;В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.&lt;/ref&gt; «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле&lt;ref&gt;Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.&lt;/ref&gt;, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами.

Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»?

От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу.

Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии.

Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет.

Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя.

Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена.

Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников».

Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности.

В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург.

В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти.

==== 2. Свидание с Михайловским ====

15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия.

Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева.

Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе.

Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}}

Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года).

Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» . На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?»

На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это.

«В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете».

В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова.

Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства .

После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги.

Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне&lt;ref&gt;Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.&lt;/ref&gt;, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}}

=== Глава семнадцатая ===

==== 1. Арест одесской типографии ====

В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела.

С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду?

Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю&lt;ref&gt;«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.&lt;/ref&gt;, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}}

Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы&lt;ref&gt;В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. &lt;/ref&gt;. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели&lt;ref&gt;См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906 &lt;/ref&gt;.

Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец».

Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия.

Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ&lt;ref&gt;Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.&lt;/ref&gt;, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины.

==== 2. «Беглец» ====

Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи.

«Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос.

После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте.

«В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}}

— Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я.

— В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я.

Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте.

«Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?»

Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак.

Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее».

Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире.

Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов.

Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него.

— В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев.

— Кто же может там выдавать? — спрашивала я.

— Кто-то из нелегальных, — отвечал он.

— Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего.

— Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает.

Я недоумевала .

Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил:

— А в безопасности ли вы в Харькове?

— Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я.

— Вы вполне уверены в этом? — переспросил он.

— Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}}

Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому,

В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила:

— Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них.

В другой раз, уходя от меня, он спросил:

— Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход?

— Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ.

И всем этим Дегаев воспользовался.

==== 3. Арест ====

После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}}

Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок.

Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом.

Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям…

Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий.

Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}}

=== Глава восемнадцатая ===

==== 1. В департаменте полиции ====

Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее.

В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных.

Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах.

Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте.

В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}}

Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?»

Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде.

Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца».

Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?»

С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?»

Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу.

Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю.

Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» .

Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи».

Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей».

После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}}

«Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные».

Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков.

Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла».

После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их .

==== 3. В Петропавловской крепости ====

В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас.

Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого.

Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим.

Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться.

Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов&lt;ref&gt;Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.&lt;/ref&gt;, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление.

Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти.

Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса.

— Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду.

Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь.

Он продолжал:

— По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине?

Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое.

Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы.

Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней.

Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами .

— Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку.

Я не знала почерка и сказала:

— Нет.

Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря.

Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой.

Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего.

Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком.

Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов.

Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит.

Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли…

Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее…

Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними.

Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея&lt;ref&gt;Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.&lt;/ref&gt;. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли.

Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела.

В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время».

Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе.

Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма&lt;ref&gt;Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.&lt;/ref&gt; наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики.

Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить.

Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру».

На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него.

В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}}

16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся»&lt;ref&gt;Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.&lt;/ref&gt;.

На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}}

=== Глава девятнадцатая ===

==== 1. Суд идет! ====

Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями.

Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд.

Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду&lt;ref&gt;По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.&lt;/ref&gt;. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу.

Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания.

Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»?

Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д.

Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам.

В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…»

Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница.

Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург.

Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки , преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня.

Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово».

Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}}

Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа!

По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде.

А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий&lt;ref&gt;Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. &lt;/ref&gt; — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина.

Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}}

Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения.

И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились.

Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ.

Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни?

И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово:

«В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет!

Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих.

Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям.

Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу.

И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места.

За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи.

То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи.

Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}}

Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию.

Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников.

Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества.

Я поступила в земство как фельдшерица.

В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я.

Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом…

Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях?

Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей.

Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей.

Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян.

Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы.

До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления.

Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности.

Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь.

В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной.

В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти.

Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы.

Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}}

В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует».

Когда я кончила, председатель мягко спросил:

— Вы сказали все, что хотели?

— Да, — ответила я.

И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость.

Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее.

Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать.

Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения.

Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели.

У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь.

Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной.

После суда произошло следующее.

Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке.

— Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого?

— Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама.

Смотритель с укором глядел мне в лицо.

— Какая вы жестокая! — промолвил он&lt;ref&gt;К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.&lt;/ref&gt;.

==== 2. Десять дней ====

В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз.
{{poemx1||
В надежде увидаться снова
Ушла… не оглянулась мать!
Сестра ж осталась у порога,
Чтоб взгляд еще прощальный дать.}}

Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда.

В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость.

Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить.

— Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами.

В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко.

Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?..

Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке.

Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю!

— Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя.

Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла.

— Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм.

Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут.

На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать.

Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес».

В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение.

Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ.

С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; теперь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки.

В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде.

Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?»

Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}}

— Ничего, — ответила я.

На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока».

Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала.

Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие.

Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время.

Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда.

Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}}

=== Примечания ===
{{Примечания}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с внешними ссылками]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Длина текста более 500 Кб]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Мемуары]]
[[Категория:Вера Николаевна Фигнер]]
[[Категория:Литература 1922 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>t5qq3wr9zhogmn488jzngmr0qqr95u9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Владимир Тимофеевич Кириллов</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1112051</id>
    <revision>
      <id>5727668</id>
      <parentid>5545810</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T18:50:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <origin>5727668</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1287" sha1="ne0w9zrzhavc3um7sjbjnapvk5kwmeb" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Кириллов        
|ИМЕНА         = Владимир Тимофеевич
|ВАРИАНТЫИМЁН  = 
|ОПИСАНИЕ      = Русский советский поэт, принадлежал к так называемой &quot;пролетарской поэзии&quot;.
|ДРУГОЕ        = 
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 14.10.1890
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 16.07.1937
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = kirillow_w_t.jpg
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Произведения ==


{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Владимир Тимофеевич Кириллов}}

{{АП|ГОД=1937 |ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ= 1957|ВОВ= }}

[[Категория:Владимир Тимофеевич Кириллов|Кириллов]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>ne0w9zrzhavc3um7sjbjnapvk5kwmeb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Вера Николаевна Фигнер</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1114343</id>
    <revision>
      <id>5727696</id>
      <parentid>5727149</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T21:52:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>перенесла статью из неразобранных, раздел &quot;воспоминания&quot;</comment>
      <origin>5727696</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1996" sha1="kxmw56471v0scuciksqfcdkadz078xx" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Фигнер
|ИМЕНА         = Вера Николаевна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = 
|ОПИСАНИЕ      = знаменитая русская революционерка, народоволка, позднее — эсерка, позднее — кадетка.
|ДРУГОЕ        = 
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 07.07.1852
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = Россия; Швейцария; С.С.С.Р.; Никифорово Казанской Губернии; Казань; Цюрих; Берн; Вязьмино Саратовской Губернии; Петербург-Петроград; Кронштадт; Одесса; Харьков; Нёнокса Архангельской Губернии; Нижний Новгород; Москва; Лугань Орловской Губернии
|ДАТАСМЕРТИ    = 15.09.1942
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = figner_w_n.jpg
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Воспоминания ==
* [[Запечатленный труд. Том 1 (Фигнер)|Запечатленный труд. Том 1]]
* [[После Шлиссельбурга (Фигнер)|После Шлиссельбурга]]. Третий том воспоминаний. 1924

== Произведения ==
* [[Стихотворения (Фигнер)|Стихотворения, 1883–1897]]


{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Вера Николаевна Фигнер}}

{{АП|ГОД=1942 |ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ= |ВОВ= }}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>kxmw56471v0scuciksqfcdkadz078xx</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727697</id>
      <parentid>5727696</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T21:53:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Воспоминания */  дополнение</comment>
      <origin>5727697</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2002" sha1="hpkxga2v8u3gzsc14b7h40uoa91ip9z" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Фигнер
|ИМЕНА         = Вера Николаевна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = 
|ОПИСАНИЕ      = знаменитая русская революционерка, народоволка, позднее — эсерка, позднее — кадетка.
|ДРУГОЕ        = 
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 07.07.1852
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = Россия; Швейцария; С.С.С.Р.; Никифорово Казанской Губернии; Казань; Цюрих; Берн; Вязьмино Саратовской Губернии; Петербург-Петроград; Кронштадт; Одесса; Харьков; Нёнокса Архангельской Губернии; Нижний Новгород; Москва; Лугань Орловской Губернии
|ДАТАСМЕРТИ    = 15.09.1942
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = figner_w_n.jpg
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Воспоминания ==
* [[Запечатленный труд. Том 1 (Фигнер)|Запечатленный труд. Том 1]]. 1922
* [[После Шлиссельбурга (Фигнер)|После Шлиссельбурга]]. Третий том воспоминаний. 1924

== Произведения ==
* [[Стихотворения (Фигнер)|Стихотворения, 1883–1897]]


{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Вера Николаевна Фигнер}}

{{АП|ГОД=1942 |ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ= |ВОВ= }}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>hpkxga2v8u3gzsc14b7h40uoa91ip9z</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Волшебное кольцо (Коржинская)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1133302</id>
    <revision>
      <id>5727637</id>
      <parentid>5320712</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T15:28:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>неоднозначность</comment>
      <origin>5727637</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="27340" sha1="2h0s27tlkdwuz8j9p21k0zym2s9sm6l" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Ольга Михайловна Коржинская
| НАЗВАНИЕ              = Волшебное кольцо
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1903
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/k/korzhinskaja_o_m/text_02_volshebnoe_koltzo_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = Волшебное кольцо
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Волшебное кольцо ===
У одного богатого купца был сын, малый не глупый, но очень легкомысленный. Старик боялся, что после его смерти деньги попадут в плохие руки и потому решил при жизни испытать способности сына к торговле. Он дал ему три тысячи рупий и велел идти в чужие края попытать счастья. Юноша взял деньги, быстро снарядился в путь и отправился пешком бродить по свету. Шел он день, шел другой; ничего особенного не приключилось. На третий увидел он в поле кучу пастухов, о чём-то оживленно споривших. Оказалось, что они собираются убить какую-то собаку.

— Ой, не убивайте бедное животное, — вмешался юноша. — Продайте мне собаку, я дам вам за нее тысячу рупий.

Торг живо состоялся и юноша беззаботно продолжал путь. По пятам за ним шла спасенная собака. Вскоре встретилась им толпа поселян. Они тоже спорили и кричали; на этот раз из-за какой-то кошки.

— Ой, не убивайте бедное животное, снова вмешался мягкосердечный юноша. — Продайте мне кошку: я дам вам тысячу рупий.

Те с радостью согласились и юноша весело продолжал путь с кошкою на руках.

Немного далее пришлось ему идти через селение. Там на площади столпился народ: только что поймали змею и собирались ее убить.

— Отдайте мне змею, — вступился юноша. — Хотите за нее тысячу рупий?

Удивились люди такой неслыханной щедрости и поспешили отпустить свою

добычу. Пошел дальше купеческий сын и на этот раз невольно призадумался. На сердце то у него было легко, зато и в карман не тяжелее. «Дурак же я!» — подумал он — «ну куда пойду теперь без денег? Как теперь отцу на глаза покажусь? А делать нечего! Хочешь не хочешь, приходится домой идти: не далеко уйдешь с пустыми руками». И он побрел домой.

— Ах ты болван, ах ты мот безрассудный! — закричал на него отец, как только узнал все. — Для того ли дал я тебе деньги, чтобы ты их по ветру пустил? Убирайся с глаз моих долой, живи в хлеву со скотом, пока не сознаешь своей глупости.

И несчастный юноша вышел из дома и поселился в хлеву. Спал он на подстилке для скота, питался скудными остатками их пищи и единственными товарищами его были собака, кошка и змея, добытая такою дорогою ценою. Животные эти сильно привязались к нему и весь день следовали за ним по пятам, а ночью спали около него. Кошка обыкновенно располагалась у него в ногах, а собака в головах; змея же ложилась ему на грудь таким образом, что голова её свешивалась в одну сторону, а хвост в другую. Однажды ночью змея заговорила человеческим голосом.

— Знаешь ли, дорогой хозяин, кого ты спас? Я дочь могущественного царя змей, Индрашаха. В тот день, как меня поймали, я вышла было из своего царства подышать свежим воздухом… и вот меня схватили и убили бы непременно, если бы ты во время не подоспел на помощь. Как мне отблагодарить тебя за такое благодеяние? Ты так несчастлив теперь из-за нас! Брось все, пойдем к моему отцу! Он с радостью примет спасителя своей дочери.

— Да как попасть мне к нему? — спросил удивленный юноша. — Веди меня, я пойду за тобою.

— Вот и прекрасно, благодетель мой! Видишь там горы вдали? На самой вершине течет священный родник. Стоить только нырнуть в него и мы очутимся во владениях моего отца. Вот то будет радость! Отец непременно захочет отблагодарить тебя. Как? я просто придумать не могу! Мой совет, если он предоставит тебе самому выбрать награду, проси кольцо с его правой руки и заколдованный горшечек с ложкою. У тебя тогда ни в чём не будет недостатка. Стоит тебе приказать кольцу и явится перед тобою богатейший дворец, а прикажешь горшечку с ложкою — вмиг появятся самые вкусные и изысканные кушанья.

Юноша отправился за змеею к источнику и уже собирался спрыгнуть в него, когда услышал за собою жалобный возглас.

— О хозяин ! На кого ты нас покидаешь? Что станем делать без тебя? — Так плакались кошка с собакой. Верные животные бросились вслед за хозяином, но нагнали его лишь у самого родника.

— Не беспокойтесь обо мне, друзья ! Ждите меня здесь. Я скоро вернусь. — И с этими словами купеческий сын отважно прыгнул в воду и исчез из вида.

— Что же нам теперь делать? — спросила печально собака у кошки.

— Будем ждать здесь, как велел хозяин. Насчет пищи не беспокойся. Я проберусь в селение и добуду там достаточно на двоих. — Сказано — сделано и оба друга зажили спокойно, выжидая возвращения хозяина.

Купеческий сын и змея благополучно достигли цели своего путешествия и послали гонца доложить о себе змеиному царю. Царь повелел немедленно привести к нему вновь прибывших.

— Передайте царю, что я не смею идти без согласия повелителя моего, купеческого сына. Он спас меня от лютой смерти и я на всю жизнь его раба, — отвечала змея. Тогда царь сам со всеми приближенными вышел к ним на встречу, нежно обнял дочь и ласково приветствовал дорогого гостя.

Несколько дней прожил юноша у змеиного царя, который всячески старался выразить ему свою признательность. Он повел его осматривать несметные сокровища подземного царства и предлагал ему выбрать себе любое.

Но юноша, помня советы змеи, попросил лишь кольцо и волшебный горшечек. Индрашах с восторгом вручил ему то и другое.

Тогда купеческий сын распростился с гостеприимными хозяевами и вышел обратно на свежий воздух. Там встретил он друзей своих, кошку и собаку. Радости их не было конца.

Долго сидели они, рассказывая друг другу свои похождения, затем перешли реку, выбрали удобную поляну и решили тут же испытать силу волшебного кольца. Купеческий сын сказал кольцу несколько слов и перед ним мгновенно явился роскошный дворец, с великолепным садом, а из дворца вышла ему навстречу прелестная молодая девушка, с длинными до пят золотистыми волосами.

Купеческий сын женился на красавице и зажил весело во дворце со своими друзьями. Так прошло несколько лет и счастью их, казалось, не будет конца. Но вот однажды молодая женщина сидела у окна и расчесывала свои роскошные волосы. При этом у ней выпало несколько волосков. Она тут же намотала их на кусочек тростника и выбросила в окно. Тростник попал в реку, которая протекала как раз под самым окном, и поплыл по течению все дальше и дальше, в соседнее царство. Поймал его царевич той страны, размотал волосы и залюбовался ими. Он был так поражен их красотою, что потерял сон и здоровье. Заперся в своей комнате и все мечтал, как прекрасна должна быть женщина с такими волосами.

Так продолжалось несколько дней и царевич совсем занемог с тоски по неведомой красавице. Царь и царица были в отчаянии. Они боялись, что сын их умрет с горя, а между тем совсем не знали, как и где достать желанную принцессу. Решили обратиться за советом к одной старой колдунье, тетке царя.

Старуха обещала помочь их беде и добыть прекрасную незнакомку в жены царевичу. Для этого она обратилась в пчелу и вылетела из дворца. Её тонкое чутье скоро указало ей путь к жилищу купеческого сына. Тут она снова обратилась в старую женщину и, опираясь на посох, побрела к красавице.

— Я твоя старая тетка, дитя мое, — как можно ласковее сказала она, когда очутилась перед молодою женщиною. — Не узнаешь меня? Ну, конечно! Где ж тебе дитятко, меня узнать! Ты еще совсем крохотная была, как я отсюда ушла. И она принялась ласкать и целовать красавицу, чтобы уверить ее в справедливости своих слов.

Прекрасная жена купеческого сына поверила ей. Она приласкала старуху, предложила ей остаться погостить у них и отнеслась к ней с такою доверчивостью, что коварная гостья очень быстро разузнала все, что ей было надо. Дня через три она завела речь о волшебном кольце.

— Ты напрасно, дитятко, оставляешь у мужа такую драгоценную безделку, вкрадчиво сказала она. — Мужа так часто не бывает дома, он рыщет по полям и лесам; долго ли потерять кольцо на охоте!

В тот же день красавица стала просить кольцо у мужа, а тот, ничего не подозревая, отдал его. На следующее утро старуха попросила молодую женщину показать ей знаменитое кольцо. Но не успела та повернуться к ней, как старуха выхватила у неё кольцо, снова обратилась в пчелу и понеслась к больному царевичу. Царевич чуть с ума не сошел от радости, когда дом купца с прекрасною его обитательницею очутился среди дворцового сада.

Он вбежал в дом и тотчас же предложил красавице быть его женою. Бедная женщина сначала только плакала и ломала руки, но затем придумала отделаться хитростью.

— Дай мне хоть месяц сроку: мне необходимо приготовиться к свадьбе, — сказала

она.

Тем временем купеческий сын вернулся домой с охоты и обомлел от ужаса. Ни дома, ни жены! Перед ним расстилалась та же равнина, которая была тут до того, как он получил кольцо от змеиного царя. В отчаянии опустился он на траву и решил покончить с собою.

Но верные друзья его, собака и кошка, караулили его и теперь подбежали к нему. Они видели, как исчезал их дворец, и от испуга спрятались в прибрежные кусты.

— Хозяин, умерь тоску свою, — говорили они. — Велико твое горе, но помочь ему можно: дай нам месяц срока и мы вернем тебе твое сокровище.

— О, бегите тогда скорее и да помогут вам боги. Верните мне жену, больше мне ничего не нужно!

Кошка и собака тотчас же пустились бежать и не останавливались, пока не дошли до того места, куда перенесен был дом их хозяина.

— Дело то будет потруднее, чем мы ожидали, — сказала кошка. — Сам царь по-видимому, похитил дом и жену хозяина. Надо действовать осторожно. Пойду в дом, постараюсь увидеть нашу госпожу.

Собака спряталась в кусты, а кошка прыгнула через окно в комнату, где сидела похищенная красавица. Та тотчас же узнала кошку и принялась рассказывать, как все случилось.

— Как бы нам вырваться отсюда, — закончила она.

— Надо прежде всего узнать, где волшебное кольцо, — сказала кошка.

— Колдунья проглотила его.

— Ну так нечего беспокоиться, я достану его; а раз оно будет в наших руках, все остальное наше.

Кошка простилась с молодою женщиной, осторожно сползла по стене и скоро залегла около мышиной норки в дворцовой ограде и притворилась мертвою.

В тот день как раз была большая свадьба у мышей того округа и мыши со всех окрестностей собрались в подземном покое, у которого караулила кошка. Венчали старшего сына мышиного царя. Кошка разузнала про это, прислушиваясь к писку собравшихся мышей. Она задумала схватить жениха, а в виде выкупа потребовать от его родных желаемой услуги.

Вот процессия с писком и визгом, как подобало торжеству, выскочила из норы. Еще минута… и кошка выхватила жениха и смяла его под собою.

— О отпусти, отпусти меня! — взмолился испуганный мышенок.

— Отпусти его, отпусти его, — завизжало все собрание. — Сегодня день его свадьбы.

— Нет, нет, даром ни за что не отпущу, за услугу — согласна.

— Требуй чего хочешь, все сделаем, — засуетились мыши.

— Достаньте мне кольцо из живота колдуньи, царской тетки. Кольцо мне очень нужно. Принесите его и получите своего мышенка, здравым и невредимым. А не то — жених ваш умрет в моих когтях.

— Хорошо, хорошо! пропищали мыши в один голос. — Если не принесем кольца, можешь всех нас съесть.

Такое смелое предложение понравилось кошке. Однако поручение оказалось очень скоро выполненным В полночь, когда колдунья заснула, одна из мышей забралась к ней в постель, подкралась к самому лицу и сунула ей хвост в горло. Колдунья сильно закашлялась, кольцо выпало и покатилось по полу. Напрасно искала его раздосадованная старуха: мышка раньше успела схватить его и бросилась с ним на выручку пленного мышенка.

Кошка получила кольцо, разыскала собаку и об побежали к хозяину.

«Вот то он будет рад!» думалось им и они бежали так быстро, как только позволяли ноги. Пришлось им по дороге переходить через ручей. Собака плыла, а кошка сидела у нее на спине. Надо сказать, что собака с самого начала почувствовала зависть, что кошке, а не ей, удалось добыть кольцо.

Она воспользовалась случаем и теперь погрозила кошке, что сбросит ее в воду, если та не уступит ей кольца. Кошка передала ей кольцо. Весьма некстати, как оказалось, так как собака нечаянно упустила его в реку и рыба проглотила его.

— Ой, что мне делать, что мне делать! — с отчаянием воскликнула собака.

— Что сделано не вернешь, — отвечала кошка

[[Файл:korzhinskaja_o_m_text_02_volshebnoe_koltzo_oldorfo_text_02_volshebnoe_koltzo_oldorfo-1---.jpg|408px|center]]

&lt;center&gt;''Собака плыла, а кошка сиде''''ла у неё на спине''''.''&lt;/center&gt;

— Надо постараться поправить дело, а то нам остается только утопиться с горя. Беги, попробуй достать ягненочка и неси его сюда.

— Мигом достану! И собака побежала. Скоро она вернулась с мертвым ягненком. Кошка подлезла под ягненка, а собаке велела отбежать в сторону и лежать смирно. Пролетала мимо волшебная птица, надар, гроза рыб; один взор её сокрушает кости самой крупной рыбы. Увидела птица ягненка, спустилась к нему и запустила в него когти. Яростно выскочила из под ягненка кошка и вцепилась в птицу, угрожая убить ее, если та не найдет утраченного кольца. Птица тотчас же обещала и скоро кольцо снова оказалось в зубах у кошки.

— Идем, кольцо у меня, — сказала кошка.

— Не пойду, пока кольца не отдашь, — проговорила собака. — Я не хуже тебя сумею его нести. Отдай, или берегись! — Собака грозно оскалила зубы. Пришлось кошке отдать кольцо.

Неосторожная собака снова выронила его на бегу. На этот раз его подхватил коршун.

— Видишь, видишь, он летит с ним к тому дереву! — воскликнула кошка.

— Ой, ой, ой, что я несчастная наделала, — застонала собака.

— Глупое ты созданье ! Я так и знала, что этим кончится. Нечего теперь выть, только птицу спугнешь!

Решено было спрятаться и ждать, пока стемнеет и птица заснет. Ночью кошка забралась на дерево, задушила птицу и достала кольцо.

— Ну, теперь бежим, — сказала она, — а то пока мы здесь судим да рядим хозяин наш бедный умрет с горя, Бежим!

Пристыженная собака покорно просила у кошки прощения за свой недостойный поступок. Она не решилась более выпрашивать кольцо и оба друга благополучно добрались до хозяина и вручили ему талисман.

И снова явился на равнине волшебный дворец и златокудрая обитательница его, и снова полное счастье водворилось во круг соединенных супругов.

[[Категория:Рассказы]]
[[Категория:Индийские сказки (Коржинская)]]
[[Категория:Ольга Михайловна Коржинская]]
[[Категория:Литература 1903 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Ольга Михайловна Коржинская]]</text>
      <sha1>2h0s27tlkdwuz8j9p21k0zym2s9sm6l</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Викитека:Проект:БСЭ1/Авторы на Г</title>
    <ns>4</ns>
    <id>1137110</id>
    <revision>
      <id>5727606</id>
      <parentid>5726962</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T14:21:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <origin>5727606</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="107623" sha1="1wmwr7ysg41wj49sfcld4l6m51zobok" xml:space="preserve">'''Авторы статей 1-ого издания Большой Советской Энциклопедии. Таблица Г.'''

{| class=&quot;wide sortable&quot; text-align| center&quot;
! Автор !! Упомянут как !! Статьи !! Авторские права, примечания
|-
| [[Яков Осипович Габинский]] || Я. Габинский (1893—1937). Главный инженер института &quot;Гипрококс&quot;, Харьков. Расстрелян 10.12.1937. Реабилитирован 10.08.1957. || * [[БСЭ1/Кокс, твердое топливо|Кокс, твердое топливо]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1957}}
|-
| [[Евгений Георгиевич Габричевский]] || Габричевский, Е. Г. (зоология) ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1979}}
|-
|  || Г. Гаврилов. || * [[БСЭ1/Отравляющие вещества|Отравляющие вещества]] ''(и З. Явич.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. Гаврилов. || * [[БСЭ1/Удмуртская литература|Удмуртская литература]] ''(и А. Лужанин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Б. Гагаев. || * [[БСЭ1/Шаровые функции|Шаровые функции]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Э. Гагенторн. || * [[БСЭ1/Вычислительные машины|Вычислительные машины]] ''(и Н. И. Идельсон.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гадзяцкий. || * [[БСЭ1/Борис Федорович Годунов|Борис Федорович Годунов]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Р. Гаек. || * [[БСЭ1/Запотоцкий, Антон|Запотоцкий, Антон]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Гайду, П. || * [[БСЭ1/Векерле, Александр|Векерле, Александр]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Венгрия|Венгрия]] ''(IV. Рабочий класс — и Бела Кун, К. Биро.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гарами, Эрнст|Гарами, Эрнст]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гайнуллин. || * [[БСЭ1/Татарская литература|Татарская литература]] ''(и Б. Яфаров, М. Джалиль.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Абба Евсеевич Гайсинович]] || А. Гайсинович. || * [[БСЭ1/Зачатковый путь|Зачатковый путь]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Идиоплазма|Идиоплазма]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Интерсексуальность|Интерсексуальность]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Иогансен, Вильгельм Людвиг|Иогансен, Вильгельм Людвиг]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Менделизм|Менделизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Мендель, Иоган Грегор|Мендель, Иоган Грегор]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Преформизм|Преформизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рецессивность|Рецессивность]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сервет, Мигель|Сервет, Мигель]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Феногенетика|Феногенетика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Химеры, в биологии|Химеры, в биологии]] ''(и Н. Кренке.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чистая линия|Чистая линия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шванн, Теодор|Шванн, Теодор]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шлейден, Маттиас Якоб|Шлейден, Маттиас Якоб]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1989}}
|-
| [[Арон Израилевич Гайстер]] || Гайстер, А. И. (нов. рус. ист.), Москва || * [[БСЭ1/Дифференциация крестьянства|Дифференциация крестьянства]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}}
|-
| '''[[Александр Михайлович Галаган]]''' || Галаган, А. М., проф. (бухгалтерия); А. Галаган. || * [[БСЭ1/Баланс бухгалтерский|Баланс бухгалтерский]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Банковое счетоводство|Банковое счетоводство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Биллинг-система|Биллинг-система]]* [[БСЭ1/Бухгалтерия|Бухгалтерия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бухгалтерские машины|Бухгалтерские машины]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Внутренние обороты|Внутренние обороты]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вспомогательные счета|Вспомогательные счета]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Годовой отчет|Годовой отчет]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1938}}
|-
| [[Михаил Романович Галактионов]] || М. Галактионов || * [[БСЭ1/Милитаризм|Милитаризм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сталин|Сталин]] ''(Составители: Александров Г. Ф., Галактионов М. Р., Кружков В. С., Митин М. Б., Мочалов В. Д., [[Пётр Николаевич Поспелов|Поспелов П. Н.]] [ИМЭЛ].)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фридрих II Великий|Фридрих II Великий]] ''(и Г. Гордон.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Христианство|Христианство]] ''(и [[Александр Тимофеевич Лукачевский|А. Лукачевский]], Евг. Беляев, [[Фёдор Давидович Капелюш|Ф. Капелюш]], Е. Муравьев, [[Владимир Капитонович Никольский|В. Никольский]], В. Преображенский, [[Абрам Борисович Ранович|А. Ранович]], [[Николай Васильевич Румянцев|Н. Румянцев]], [[Сергей Леонтьевич Урсынович|С. Урсынович]].)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Центрокаспий|Центрокаспий]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Черноморский флот|Черноморский флот]] ''(и А. Евсеев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1948|ВОВ=Работник}}
|-
| || Н. Галанза. || * [[БСЭ1/Франция|Франция]] ''(и Б. Добрынин, В. Позин, М. З., О. Вайнштейн, С. Сказкин, К. Добролюбский, Н. Лукин, Ф. Потемкин, А. Молок, С. Будкевич, Г. Кричевский, С. К., В. Далин, Л. Балабанов, М. В. и С. К., С. Ашкенази, А. Пинкевич, Г. Вейсберг, Л. Сыркин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || М. Галенкин. || * [[БСЭ1/Бальзамы|Бальзамы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Л. Галицкий. || * [[БСЭ1/Мопассан, Гюи, де|Мопассан, Гюи, де]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || И. Галкин. || * [[БСЭ1/«Нойе Цейт»|«Нойе Цейт»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Н. Галкин. || * [[БСЭ1/Шлифовальные станки|Шлифовальные станки]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шлифование|Шлифование]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шпоночные станки|Шпоночные станки]];&lt;br /&gt; || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Б. Галлай. || * [[БСЭ1/Бурый уголь|Бурый уголь]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Гальперин, И. С. (ист. рев. движ.) || * [[БСЭ1/Богданов, Николай Дементьевич|Богданов, Николай Дементьевич]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Гальперин; Л. Е. Гальперин. ||* [[БСЭ1/Государственная торговля|Государственная торговля]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/«Прогрессивный блок»|«Прогрессивный блок»]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рамбо, Альфред|Рамбо, Альфред]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гальперин. ||* [[БСЭ1/Амьенская хартия|Амьенская хартия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кожные болезни|Кожные болезни]] ;&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шанкр мягкий|Шанкр мягкий]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Е. Гальперина ||* [[БСЭ1/Бар, Герман|Бар, Герман]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Даутендей, Макс|Даутендей, Макс]] ;&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Французская литература|Французская литература]] ''(и А. Смирнов, С. Мокульский, Ю. Данилин, В. Дынник.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Р. Гальперина. ||* [[БСЭ1/Голичер, Артур|Голичер, Артур]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гольц, Арно|Гольц, Арно]] ;&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Готшаль, Карл Рудольф|Готшаль, Карл Рудольф]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Готшед, Иоган Кристоф|Готшед, Иоган Кристоф]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Граббе, Христиан Дитрих|Граббе, Христиан Дитрих]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Грильпарцер, Франц|Грильпарцер, Франц]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гуцков, Карл|Гуцков, Карл]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дефо, Даниель|Дефо, Даниель]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гамалов. ||* [[БСЭ1/«Сасунци Давид»|«Сасунци Давид»]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сундукян, Габриэл|Сундукян, Габриэл]] ;&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Туманян, Ованнес|Туманян, Ованнес]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Евгений Адольфович Ганейзер]]''' || Ганейзер, Е. А. (агрономия) || * [[БСЭ1/Автоплуг|Автоплуг]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Астраханская губерния|Астраханская губерния]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1938}}
|-
|  || Я. Ганецкий. ||* [[БСЭ1/«Вестник русской революции»|«Вестник русской революции»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Клавдия Александровна Ганшина]] || К. Ганшина ||* [[БСЭ1/Берлица метода|Берлица метода]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1952|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Александр Александрович Гапеев]] || Гапеев, А. А., проф. (геология), Москва ||* [[БСЭ1/Ветер|Ветер]] ''(и Е. И. Тихомиров, В. Н. Заломанов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Донецкий бассейн|Донецкий бассейн]] ''(и Г. Мирчинк, А. Р., Г. И. Ломов (редактор), Э. Давидов, А. Ратнер, В. Геронтьев, Л. Траутман, Б. Псахис, В. Софиев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1958|ВОВ=Работник}}
|-
|  || В. Гарбе. ||* [[БСЭ1/Зерно|Зерно]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Николай Александрович Гарбузов]] || Гарбузов, Н. А., проф. (муз. акустика) ||* [[БСЭ1/Акустика|Акустика]] (''и [[Андреев, Николай Николаевич|Н. Андреев]]'')  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1955|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Д. Гардинг. ||* [[БСЭ1/Дефибрер|Дефибрер]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|- 
| '''[[Николай Фёдорович Гарелин]]''' || Гарелин, Н. Ф. (история), Н. Г-н.; Н. Г.? || * [[БСЭ1/Аббатство, название католических монастырей|Аббатство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Автограф|Автограф]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Акты исторические|Акты исторические]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Александрийская библиотека|Александрийская библиотека]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Анахронизм|Анахронизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ансельм Кентерберийский|Ансельм Кентерберийский]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Архив, издание сборников|Архив, издание сборников]]&lt;br&gt;* [[БСЭ1/Бекет, Фома|Бекет, Фома]]?* [[БСЭ1/Британский музей|Британский музей]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бюллетень|Бюллетень]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1928}}
|-
|  || А. Гартман-Вейнберг. ||* [[БСЭ1/Динозавры|Динозавры]] ''(и В. Менер.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гаспарьян. ||* [[БСЭ1/Цистит|Цистит]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гастев. ||* [[БСЭ1/Фордизм|Фордизм]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Гатовский. ||* [[БСЭ1/СССР. Основные черты советской социалистической системы хозяйства|СССР. Основные черты советской социалистической системы хозяйства]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Вильгельм Гаузенштейн.  (Wilhelm Hausenstein), Германия. Перевод с рукописи А. А. Сидорова. ||* [[БСЭ1/Барокко|Барокко]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Э. Гауэнштейн. ||* [[БСЭ1/Водянка|Водянка]] ''(и Н. Бурденко.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Экзема|Экзема]] ''(и А. Иордан.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Гвеселиани. ||* [[БСЭ1/СССР. Грузинская Советская Социалистическая Республика|СССР. Грузинская Советская Социалистическая Республика]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Алексей Александрович Гвоздев]] || Гвоздев, А. || * [[БСЭ1/Балет|Балет]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бутафория|Бутафория]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бьюмонт, Френсис|Бьюмонт, Френсис]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бэн Джонсон|Бэн Джонсон]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вальс|Вальс]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Ведекинд, Франк|Ведекинд, Франк]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Веймарский театр|Веймарский театр]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вертеп|Вертеп]] ''(и [[Николай Алексеевич Гринченко|Н. Гринченко]])''&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Водевиль|Водевиль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Возрождение|Возрождение]] ''(и Е. А. Косминский, Э. Фукс (Е. Fuchs, Berlin), Е. М. Браудо, С. Л. Соболь.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Габима|Габима]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гагеман, Карл|Гагеман, Карл]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гаррик, Давид|Гаррик, Давид]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Действо|Действо]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Декорации|Декорации]] ''(и Н. Гиляровская, Абр. Эфрос.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Жест (театральный)|Жест (театральный)]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кин, Эдмунд|Кин, Эдмунд]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шекспир, Вильям|Шекспир, Вильям]] ''(и И. Аксенов, В. Миллер (Мюллер??), А. Луначарский, С. Динамов.)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Ярмарочный театр|Ярмарочный театр]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1939}}
|-
|  || В. Гебель. ||* [[БСЭ1/Чехов, Антон Павлович|Чехов, Антон Павлович]] ''(и М. Гольберг, Л. Каган, Л. Цукерман.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Т. Гейликман. ||* [[БСЭ1/Гаскала|Гаскала]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гетто|Гетто]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Евреи|Евреи]] ''(и С. Диманштейн, Я. Рогинский, Н. Никольский, А. Тюменев, И. П. и С. Л., Д. Л., Д. Ш., З. Миндлин, Я. Кантор, С. Палатник.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Борис Яковлевич Гейман]] || Гейман, Б. (зап.-европ. лит.), Ленинград ||* [[БСЭ1/«Буря и натиск»|«Буря и натиск»]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бюргер, Готфрид Август|Бюргер, Готфрид Август]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Вейсмантель, Лео|Вейсмантель, Лео]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вейсс, Эрнст|Вейсс, Эрнст]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вернер, Е.|Вернер, Е.]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вильдганс, Антон|Вильдганс, Антон]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вольфсон, Вильгельм|Вольфсон, Вильгельм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гейнзе, Иоган Якоб Вильгельм|Гейнзе, Иоган Якоб Вильгельм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Герштеккер, Фридрих|Герштеккер, Фридрих]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дан, Феликс|Дан, Феликс]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Немецкая литература|Немецкая литература]] ''(и Б. Пуришев, М. Т., М. Живов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шпильгаген, Фридрих|Шпильгаген, Фридрих]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1968}}
|-
|  || О. Геккер. ||* [[БСЭ1/Гюисманс, братья пейзажисты|Гюисманс, братья пейзажисты]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Ф. Геккерт. ||* [[БСЭ1/Цеткин, Клара|Цеткин, Клара]] ''(и П. Грищенко.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Геласимова. ||* [[БСЭ1/Нейтральность профессиональных союзов|Нейтральность профессиональных союзов]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Партизанское движение|Партизанское движение]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пассивное сопротивление|Пассивное сопротивление]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Предпринимательские объединения|Предпринимательские объединения]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рабочая аристократия|Рабочая аристократия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Т. Гелах. ||* [[БСЭ1/Афонтова гора|Афонтова гора]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ванское царство|Ванское царство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Волосовская стоянка|Волосовская стоянка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Геллер. ||* [[БСЭ1/Китай|Китай]] ''(и Г. Грум-Гржимайло, М. Казанин, В. Г. и М. Т., В. Г., В. Рогов, Штейн, П. Гриневич, В. Кучумов, Б. Перлин, И. Яранцев, Л. Геллер, М. Абрамсон, С. Слепак, Д. Горфин. -- Статья написана сотрудниками Китайского кабинета Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, под редакцией П. Мифа.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сахара|Сахара]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Геллерштейн. ||* [[БСЭ1/Дифференциальная психология|Дифференциальная психология]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хронометраж|Хронометраж]] ''(и Д. Рождественский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гельтман. ||* [[БСЭ1/«Вызволение»|«Вызволение»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гельфман. ||* [[БСЭ1/Железнодорожные тарифы|Железнодорожные тарифы]] ''(и Н. Захаренко.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. В. Геммерлинг. ||* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(I. Географический очерк — и Л. Д. Синицкий, [[Георгий Фёдорович Мирчинк|Г. Ф. Мирчинк]], М. И. Голенкин, Н. С. Бобринский, И. А. Витвер, П. Ф. Преображенский, С. В. Бернштейн-Коган.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гениев. ||* [[БСЭ1/Гидрант, водоразборный кран|Гидрант, водоразборный кран]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Генин. ||* [[БСЭ1/СССР. Связь|СССР. Связь]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Гениш Вальтер Конрадович]] || В. Гениш. (1906—1938) ||* [[БСЭ1/Шаппер, Карл|Шаппер, Карл]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Энгельс, Фридрих|Энгельс, Фридрих]] ''(и Э. Цобель, М. Митин, В. Егоршин, Ф. Тележников, Д.Розенберг, С. Будкевич, Ф. Шиллер, Н. Ч. и Р. Ш, А. С., В. Тренин, Я. Розанов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1938|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956|}}
|-
|  || И. Генкин. ||* [[БСЭ1/Шлиссельбургская крепость|Шлиссельбургская крепость]] ''(и Н. Морозов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Анатолий Несторович Генко]] || А. Генко. [[w:Генко, Анатолий Несторович]] ||* [[БСЭ1/Кабардинский язык|Кабардинский язык]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кавказоведение|Кавказоведение]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чеченский язык|Чеченский язык]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1941|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1991}}
|-
|  || В. Гептнер. Вероятно, [[w:Гептнер, Владимир Георгиевич]] (1901—1975). ||* [[БСЭ1/Киты|Киты]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Мыши|Мыши]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ослы|Ослы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Палеарктическая область|Палеарктическая область]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Паллас, Петр Симон|Паллас, Петр Симон]] ''(и С. Липшиц.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Памир, горная страна|Памир, горная страна]] ''(и Б. Федорович, С. Липшиц.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Парнокопытные|Парнокопытные]] ''(и А. Борисяк.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пещерная (подземная) фауна|Пещерная (подземная) фауна]] ''(и Г. Шмидт.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Полярная фауна|Полярная фауна]] ''(и В. Богоров.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пустыня|Пустыня]] ''(и П. Макеев, С. Липшиц.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР)|Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР)]] ''(I. Физико-географический очерк — и Б. Добрынин, Н. Шатский, Д. Тугаринов, Л. Прасолов, В. Алехин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/СССР. Животный мир|СССР. Животный мир]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Степь|Степь]] ''(и В. Алёхин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сумчатые|Сумчатые]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гер. ||* [[БСЭ1/Еврейская литература|Еврейская литература]] ''(и И. Нусинов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Герасимов. ||* [[БСЭ1/Кавказ|Кавказ]] ''(и Б. Добрынин, Н. Страхов, Н. Буш.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Я. Герасимов. ||* [[БСЭ1/Уравнения состояния|Уравнения состояния]] ''(и К. Троицкий.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || К. П. Герд. ||* [[БСЭ1/Вотская литература|Вотская литература]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вотяки|Вотяки]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Владимир Александрович Геринович]] || Геринович, В. А., проф. (география), Каменец-Подольск. || * [[БСЭ1/Галиция|Галиция]] ''(и М. С. Грушевский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1949|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1989}}
|-
|  || О. Гермайзе. ||* [[БСЭ1/Гонта, Иван|Гонта, Иван]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Е. Герман. ||* [[БСЭ1/Калединщина|Калединщина]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Герман. ||* [[БСЭ1/Интуитивизм|Интуитивизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Интуиция|Интуиция]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Тард, Габриэль|Тард, Габриэль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Теория познания|Теория познания]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гернет. ||* [[БСЭ1/Каторга|Каторга]] ''(и М. Константинов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Геронтьев. ||* [[БСЭ1/Донецкий бассейн|Донецкий бассейн]] ''(и А. Гапеев, Г. Мирчинк, А. Р., Г. И. Ломов (редактор), Э. Давидов, А. Ратнер, Л. Траутман, Б. Псахис, В. Софиев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Герр. ||* [[БСЭ1/Борохов, Бер|Борохов, Бер]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Герцберг. ||* [[БСЭ1/Дом отдыха, Бер|Дом отдыха]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Е. Герценберг. ||* [[БСЭ1/Кахексия|Кахексия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Цирроз|Цирроз]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Герчук. ||* [[БСЭ1/Имины|Имины]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хиноны|Хиноны]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хлороформ|Хлороформ]] ''(и В. Николаев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Д. Гершензон. ||* [[БСЭ1/Пушкин, Александр Сергеевич|Пушкин, Александр Сергеевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/СССР. Литература и искусство. Введение|СССР. Литература и искусство. Введение]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гершензон. ||* [[БСЭ1/Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина|Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рубенс, Петер Пауль|Рубенс, Петер Пауль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Слютер, Клаус|Слютер, Клаус]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Французское искусство|Французское искусство]]''(и В. Миллер, Н. Яворская.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гершензон. ||* [[БСЭ1/Де-Фриз, Гуго|Де-Фриз, Гуго]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Изменчивость|Изменчивость]] ''(и М. Камшилов, А. Серебровский, П. Шкварников.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Наследственность|Наследственность]] ''(и С. Давиденков.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Гершман, И. || * [[БСЭ1/Животноводство|Животноводство]] ''(и И. Врачев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гершун. || * [[БСЭ1/Фотометрия|Фотометрия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Борис Михайлович Гессен]] || Гессен, Б. М. (физик, философ) ||* [[БСЭ1/Энергия|Энергия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Энтропия|Энтропия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Эргодическая гипотеза|Эргодическая гипотеза]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Эфир, в физике|Эфир, в физике]];&lt;br /&gt;  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1936|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}}
|-
| [[Павел Васильевич Гидулянов]] || П. Гидулянов (1874—1937). Специалист по церковному праву. Расстрелян в 1937, реабилитирован в 1958 ||* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(IV. Политический очерк — и А. Ангаров, С. Прушицкий, С. Раевич, А. Пионтковский, К. Радек, Б. Миронов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Каноническое право|Каноническое право]] ''(и С. Котляревский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1958}}
|-
|  || А. Гильман. || * [[БСЭ1/Переселение|Переселение]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гиляревский. || * [[БСЭ1/Ревматизм|Ревматизм]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гиляровская. ||* [[БСЭ1/Декорации|Декорации]] ''(и А. Гвоздев, Абр. Эфрос.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Деревенский театр|Деревенский театр]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Федоровский, Федор Федорович|Федоровский, Федор Федорович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Якулов, Георгий Богданович|Якулов, Георгий Богданович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Гиляровский. || * [[БСЭ1/Психиатрия|Психиатрия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Психические болезни|Психические болезни]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Циклотимия|Циклотимия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шизофрения|Шизофрения]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Гиммельфарб, А. Я., инж. (горн. дело) || * [[БСЭ1/Бурение скважин|Бурение скважин]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. В. Гингор. || * [[БСЭ1/Борн, Стефан|Борн, Стефан]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. Гиндин. || * [[БСЭ1/Государственный банк|Государственный банк]] ''(и Г. Л. Наглер.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Я. И. Гиндин. || * [[БСЭ1/Биржи труда|Биржи труда]] ''(и А. Н. Исаев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гинецинский. || * [[БСЭ1/Мышцы|Мышцы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гинзберг. || * [[БСЭ1/Ринопластика|Ринопластика]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Пластическая хирургия|Пластическая хирургия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Д. Гинзбург. || * [[БСЭ1/Украинская Советская Социалистическая Республика|Украинская Советская Социалистическая Республика]] ''(и Е. Лукашова, Е. Лавренко, И. Хибарин, А. Кауфман и Э. Давыдов,  А. Куман, А. Лимонник, А. Богомолец, С. Бухало, С. Каган, В. Пичета, А. Савич.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. Гинзбург. || * [[БСЭ1/Ухтинское месторождение нефти|Ухтинское месторождение нефти]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Гинзбург. || * [[БСЭ1/Демуниципализация|Демуниципализация]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Денационализация|Денационализация]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гинзбург. || * [[БСЭ1/Давыдов, Карл Юльевич|Давыдов, Карл Юльевич]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Египетская музыка|Египетская музыка]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Палиашвили, Захарий Петрович|Палиашвили, Захарий Петрович]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Шелк|Шелк]] ''(и М. Шпигель и редакция, В. Линде, Д. Тумаркин.)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Эстонская музыка|Эстонская музыка]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Д. Гинодман. || * [[БСЭ1/Родовспоможение|Родовспоможение]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Гинцбург. || * [[БСЭ1/Хозяйственное право|Хозяйственное право]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Гиппиус. || * [[БСЭ1/Тютчев, Фёдор Иванович|Тютчев, Фёдор Иванович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}
|-
| [[Евгений Владимирович Гиппиус]] || Е. Гиппиус || * [[БСЭ1/Дагестанская музыка|Дагестанская музыка]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Частушки|Частушки]] ''(и Ю. С.)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Японская музыка|Японская музыка]] ''(и З. Эвальд.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1985|ВОВ=Работник}}
|-
|  || С. Гиринис. || * [[БСЭ1/Профсоветы|Профсоветы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Революционная профоппозиция|Революционная профоппозиция]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Гиттис. || * [[БСЭ1/Дизель, двигатель внутреннего сгорания|Дизель, двигатель внутреннего сгорания]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Глаголев. || * [[БСЭ1/Италия|Италия]] ''(и Б. Добрынин, Аквила, О. Вайнштейн, В. Н., Ф. В., В. Дубовик, С. Слободской, Н. Лабриола-Скворцова, Л. Сыркин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Укреплённый район|Укреплённый район]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Нил Александрович Глаголев]] || Н. Глаголев || * [[БСЭ1/Начертательная геометрия|Начертательная геометрия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Номография|Номография]]* [[БСЭ1/Перспектива|Перспектива]] ''(и И. Клейнер.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Подобие|Подобие]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Построения геометрические|Построения геометрические]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Проективная геометрия|Проективная геометрия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Проекция, в геометрии|Проекция, в геометрии]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1945|ВОВ=Работник}}
|-
|  || И. Гладнев. || * [[БСЭ1/Большевистские издательства|Большевистские издательства]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Автор:Рахиль Моисеевна Гладштейн|Рахиль Моисеевна Гладштейн]] || Р. Гладштейн. || * [[БСЭ1/Инвалидность|Инвалидность]] ''(и А. Уклонский.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Трудоспособность|Трудоспособность]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1978|ВОВ=Работник}}
|-
|  || А. Глазунов. || * [[БСЭ1/Блуждающие токи|Блуждающие токи]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Выключатель|Выключатель]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Глазунов. || * [[БСЭ1/Галоши|Галоши]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Глебов. || * [[БСЭ1/Моторно-рыболовные станции|Моторно-рыболовные станции]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Игорь Глебов; Иг. Глебов; И. Глебов. || * [[БСЭ1/Ганслик, Эдуард|Ганслик, Эдуард]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гетерофония|Гетерофония]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гимн|Гимн]] ''(и Б. Горнунг.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Глинка, Михаил Иванович|Глинка, Михаил Иванович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гранд-опера|Гранд-опера]] ''(и С. М.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Греция (древняя)|Греция (древняя)]] ''(и Г. М. Пригоровский, М. В. Немировский, Ф. А. Петровский, В. А. Штейн, С. Я. Лурье, А. В. Кубицкий, С. И. Радциг, Ф. И. Шмит, Б. В. Варнеке.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Григ, Эдвард|Григ, Эдвард]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Григорианский хорал|Григорианский хорал]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Даниель, Сальвадор Франсиско|Даниель, Сальвадор Франсиско]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Даргомыжский, Александр Сергеевич|Даргомыжский, Александр Сергеевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дебюси, Клод Ашиль|Дебюси, Клод Ашиль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Джезуальдо, дон Карло|Джезуальдо, дон Карло]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Яначек, Леош|Яначек, Леош]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Т. Глек. || * [[БСЭ1/Производственная практика|Производственная практика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Производственно-техническое обучение|Производственно-техническое обучение]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рабфаки|Рабфаки]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Гливенко. || * [[БСЭ1/Интеграл|Интеграл]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Интуиционизм|Интуиционизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Логика математическая|Логика математическая]] ''(и С. Яновская.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Функциональный анализ|Функциональный анализ]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Глоцер. || * [[БСЭ1/Мюль-машина|Мюль-машина]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. И. Глудин; И. Глудин. || * [[БСЭ1/Военная служба|Военная служба]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Запас|Запас]] ''(и И. Никитин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Глух. || * [[БСЭ1/Оперы и балета Государственный академический театр имени С. М. Кирова|Оперы и балета Государственный академический театр имени С. М. Кирова]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Глухов. || * [[БСЭ1/Медоносные растения|Медоносные растения]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Нектар|Нектар]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || П. Глушаков. || * [[БСЭ1/Литва|Литва]] ''(и Н. Константинов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Глушков. || * [[БСЭ1/Гидрография|Гидрография]] ''(и А. В. Соколов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гидрологический институт|Гидрологический институт]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гидрология|Гидрология]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кадастр водный|Кадастр водный]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Е. Гнедин. || * [[БСЭ1/Благоприятствование наибольшее|Благоприятствование наибольшее]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Автор:Василий Сергеевич Говорухин|Василий Сергеевич Говорухин]] || В. Говорухин. || * [[БСЭ1/Кедровая сосна|Кедровая сосна]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Лесотундра|Лесотундра]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Подвид|Подвид]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Полярная флора|Полярная флора]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сезонный диморфиз|Сезонный диморфиз]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Тайга, тип леса|Тайга, тип леса]] ''(и С. Суслов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Тундра|Тундра]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1971|ВОВ=Работник}}
|-
| '''[[Лазарь Акимович Говсеев]]''' || Говсеев, Л. А., проф. (одонтология) ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1926}}
|-
|  || Говсеев, Ю. А. (физика), Москва || * [[БСЭ1/Весы, прибор|Весы, прибор]] ''(и А. И. Доброхотов, Я. С. Безикович, Д. П. Фридман.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гоголин. || * [[БСЭ1/Хладагент|Хладагент]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хладотранспорт|Хладотранспорт]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Георгий Иванович Гоголь-Яновский]]|| Г. И. Гоголь-Яновский; Г. Г.-Я. || * [[БСЭ1/Виноград и виноградарство|Виноград и виноградарство]] (''и [[Михаил Ильич Голенкин|М. И. Голенкин]], Н. С. Богданов'')&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Виноградная блошка|Виноградная блошка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Годабрелидзе. || * [[БСЭ1/Грузинская Советская Социалистическая Республика (ССРГ)|Грузинская Советская Социалистическая Республика (ССРГ)]] ''(и И. С. Щукин, 3. Чахвадзе, Н. Н. Баранский, Э. М. Давидов, В. М. Четыркин, Д. В. Канделаки, И. Джавахишвили, Ф. Махарадзе, С. Кабакадзе, С. Хундадзе, М. Мгалоблишвили, М. Тарошелидзе.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Т. Годнев. || * [[БСЭ1/Пигменты растений|Пигменты растений]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Александр Григорьевич Гойхбарг]] || Гойхбарг, А. Г., проф. (хоз. право) ||* [[БСЭ1/Аренда земли|Аренда земли]] (''и [[Лев Яковлевич Зиман|Л. Я. Зиман]]''.);&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Виндикация|Виндикация]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Внебрачные дети|Внебрачные дети]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Выкуп|Выкуп]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Судебник Ивана III|Судебник Ивана III]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1962}}
|-
|  || С. Голдин. || * [[БСЭ1/Квалифицированный труд|Квалифицированный труд]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Михаил Ильич Голенкин]]''' || Голенкин, М. И., проф. (ботаника) ||* [[БСЭ1/Австралийская область|Австралийская область]] ''(и П. П. Сушкин)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Альпийская растительность|Альпийская растительность]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Антарктическая область|Антарктическая область]] ''(и П. П. Сушкин)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ареал|Ареал]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ассоциация растений|Ассоциация растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Банан|Банан]] ''(и Ф. В. Церевитинов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Белок|Белок]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Белорусская Советская Социалистическая Республика|Белорусская Советская Социалистическая Республика]] ''(и М. Петрович, [[Михаил Иванович Шкубер|М. Шкубер]], [[Митрофан Викторович Довнар-Запольский|М. Довнар-Запольский]])'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Береза|Береза]] ''(и Н. С. Нестеров.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бесплодие, у растений|Бесплодие, у растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Боб|Боб]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бобовые|Бобовые]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Болотный кипарис|Болотный кипарис]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Болото|Болото]] ''(и Н. С. Соколов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ботанические сады|Ботанические сады]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Великобритания|Великобритания]] ''(I. Географический очерк — и Л. Д. Синицкий, Г. Р. Мирчинк, С. Б.-К., И. А. Витвер.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Величина тела животных и растений|Величина тела животных и растений]] ''(и Н. В. Богоявленский.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Виктория, земляника|Виктория, земляника]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Виноград и виноградарство|Виноград и виноградарство]] ''(и Г. И. Гоголь-Яновский, Н. С. Богданов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вишня|Вишня]] ''(и П. Шитт.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Водяные растения|Водяные растения]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Воздухоносные ткани|Воздухоносные ткани]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Восточно-Китайская подобласть|Восточно-Китайская подобласть]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вьющиеся растения|Вьющиеся растения]];&lt;br /&gt;** [[БСЭ1/География растений|География растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гербарий|Гербарий]];&lt;br /&gt; [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(I. Географический очерк — и Л. Д. Синицкий, [[Георгий Фёдорович Мирчинк|Г. Ф. Мирчинк]], В. В. Геммерлинг, Н. С. Бобринский, И. А. Витвер, П. Ф. Преображенский, С. В. Бернштейн-Коган.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Голарктическая область|Голарктическая область]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Голосеменные|Голосеменные]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Горох|Горох]] ''(и Н. Майсурян, В. Эдельштейн.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Горчица|Горчица]] ''(и Н. Майсурян.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гречиха|Гречиха]] ''(и Н. Соколов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Груша|Груша]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Древесина|Древесина]] ''(и М. Навашин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дуб, дерево|Дуб, дерево]] ''(и Н. Кобранов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Душистые растения|Душистые растения]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дыня|Дыня]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ель|Ель]] ''(и Н. Кобранов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Железы растений|Железы растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Злаки|Злаки]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Зонтичные|Зонтичные]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ива|Ива]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Капландская область|Капландская область]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кокосовые пальмы|Кокосовые пальмы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Морфология растений|Морфология растений]] ''(и Н. Комарницкий.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фикус|Фикус]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Филогения (и филогенез)|Филогения (и филогенез)]] ''(и Б. Матвеев, Б. Козо-Полянский, Л. Курсанов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Финиковые пальмы|Финиковые пальмы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хевея|Хевея]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хинное дерево|Хинное дерево]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хмель|Хмель]] ''(и Ф. Церевитинов, И. Левинштейн, Д. Ш.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Центры развития растений|Центры развития растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чешуи|Чешуи]] ''(и И. Шмальгаузен.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шелковица|Шелковица]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Эмбриология|Эмбриология]] ''(и И. Шмальгаузен.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Яблоня|Яблоня]] ''(и В. Пашкевич, Ф. Церевитинов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ядовитые растения|Ядовитые растения]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1941}}
|-
| || Я. Голенченко. || * [[БСЭ1/Дицген, Иосиф|Дицген, Иосиф]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Историзм|Историзм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чернышевский, Николай Гаврилович|Чернышевский, Николай Гаврилович]] ''(и [[Павел Иванович Лебедев-Полянский|Вал. Полянский]], [[Валентин Фердинандович Асмус|В. Асмус]], [[Иван Дмитриевич Удальцов|И. Удальцов]],[[Борис Исаакович Горев|Б. Горев]].)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Г. Головин. || * [[БСЭ1/Затыловочные станки|Затыловочные станки]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Зуборезные станки|Зуборезные станки]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Я. Голомбик. || * [[БСЭ1/Штамповка|Штамповка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Б. Голубев. || * [[БСЭ1/Подкормка растений|Подкормка растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сложные сельскохозяйственные удобрения|Сложные сельскохозяйственные удобрения]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || М. Голубева. || * [[БСЭ1/Чехословацкий мятеж|Чехословацкий мятеж]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Р. Голубева. || * [[БСЭ1/Центробалт|Центробалт]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Д. В. Голубятников. || * [[БСЭ1/Бакинская нефтяная промышленность|Бакинская нефтяная промышленность]] ''(и Л. Я. Зиман.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || С. Голунский. || * [[БСЭ1/Процесс (уголовный)|Процесс (уголовный)]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Уголовный процесс|Уголовный процесс]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || М. Гольберг. || * [[БСЭ1/Чехов, Антон Павлович|Чехов, Антон Павлович]] ''(и В. Гебель, Л. Каган, Л. Цукерман.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Я. Гольберг. || * [[БСЭ1/Гужевой транспорт|Гужевой транспорт]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дороги|Дороги]] ''(и П. Морозов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Автор:Георгий Александрович Гольдберг|Георгий Александрович Гольдберг]] || Г. Гольдберг. || * [[БСЭ1/Темперация|Темперация]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1981|ВОВ=Работник}}
|-
| || Гольдберг. (Возможно, Лев Наумович Гольдберг, главный инженер кабельной сети Мосэнерго в 1933—1934 годах. Расстрелян 31.10.1936. Реабилитирован 25.02.1956.)|| * [[БСЭ1/Шатурская ГРЭС|Шатурская ГРЭС]] ''(и Б. Егоров.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || М. Гольденберг. || * [[БСЭ1/Унитарии, партийная фракция|Унитарии, партийная фракция]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || С. Гольденберг. || * [[БСЭ1/Интернационал 1-й|Интернационал 1-й]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рабочий класс|Рабочий класс]] ''(и Б. Поршнев, Г. Толмачев, М. Седов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ротштейн, Федор Аронович|Ротштейн, Федор Аронович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Талейран, Шарль Морис|Талейран, Шарль Морис]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || А. Гольденвейзер. || * [[БСЭ1/Фортепианный стиль|Фортепианный стиль]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Е. Гольдингер. || * [[БСЭ1/Декан, Александр Габриель|Декан, Александр Габриель]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дюпре, Жюль|Дюпре, Жюль]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Е. Гольдич; Евг. Гольдич. || * [[БСЭ1/Урал, горы|Урал, горы]] ''(и В. Семенов-Тян-Шанский, Н. Страхов, П. Пашинин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Уральское временное правительство|Уральское временное правительство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Леонид Густавович Гольдфайль]] || Гольдфайль, Л. Г. (курортное дело), Москва; Л. Г. ||* [[БСЭ1/Ессентуки|Ессентуки]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кавказские минеральные воды|Кавказские минеральные воды]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кисловодск|Кисловодск]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Климатические станции|Климатические станции]];&lt;br /&gt;*[[БСЭ1/Климатотерапия|Климатотерапия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Черноморское побережье Кавказа|Черноморское побережье Кавказа]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ялта, город|Ялта, город]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1974|ВОВ=Участник}}
|-
| || Л. Гольст. || * [[БСЭ1/Рентгенодиагностика|Рентгенодиагностика]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|[[Екатерина Павловна Гольц]]  || Е. Гольц. || * [[БСЭ1/Обоняние|Обоняние]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1944|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1990}}
|-
| '''[[Абрам Зиновьевич Гольцман]]''' || Гольцман, А. З. (экономика промышл.), Москва ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1933}}
|-
| || А. Гольцов. || * [[БСЭ1/СССР. Климат|СССР. Климат]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Х. Гомец. || * [[БСЭ1/Хуарес, Бенито|Хуарес, Бенито]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Серафима Ильинична Гопнер]] || Гопнер, С. И., (ист.) || * [[БСЭ1/Коммунистический Интернационал (Коминтерн)|Коммунистический Интернационал]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1966|ВОВ=Работник}}
|-
| || Н. Горбань. || * [[БСЭ1/Грабянка, Григорий Иванович|Грабянка, Григорий Иванович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  [[Георгий Ефимович Горбачёв]] || Горбачев, Г. || * [[БСЭ1/Бабель, Исаак Эммануилович|Бабель, Исаак Эммануилович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Безыменский, Александр Ильич|Безыменский, Александр Ильич]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1958}}
|-
|  || Горбачев, И. Ф. (бальнеология), Москва ||* [[БСЭ1/Ванны|Ванны]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гидротерапия|Гидротерапия]]  ''(и И. А. Багашев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Горбов. ||* [[БСЭ1/Мусор|Мусор]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Очистка населенных мест|Очистка населенных мест]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Горбунов. ||* [[БСЭ1/Гирлянда подвесных изоляторов|Гирлянда подвесных изоляторов]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Уборочные машины|Уборочные машины]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Дмитрий Петрович Гордеев]] || Д. П. Гордеев; Д. Гордеев; Гордеев, Д. П. (груз. иск.), Тифлис. ||* [[БСЭ1/Гелатский монастырь|Гелатский монастырь]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Грузинское искусство|Грузинское искусство]]  ''(и С. Дудучава, Ш. Амиранашвили.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1968|ВОВ=Работник}}
|-
|  || А. Гордин. ||* [[БСЭ1/Единый налог|Единый налог]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Займы государственные советские|Займы государственные советские]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Гавриил Осипович Гордон]] || Гордон, Г. О., проф. (ист.) || * [[БСЭ1/Англо-бурская война|Англо-бурская война]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бокль, Генри Томас|Бокль, Генри Томас]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Вильгельм I, германский|Вильгельм I, германский]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гогенцоллерны|Гогенцоллерны]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фландрия|Фландрия]] ''(и Л. Синицкий.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франко-прусская война|Франко-прусская война]] ''(и С. Будкевич.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франко-русский союз|Франко-русский союз]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франц Иосиф I|Франц Иосиф I]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франко-прусская война|Франко-прусская война]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фридрих II Великий|Фридрих II Великий]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1942|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1957}}
|-
| [[Борис Исаакович Горев]] || Горев, Б. И., проф. (ист. социализма) ||* [[БСЭ1/Анархизм|Анархизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Анархо-синдикализм|Анархо-синдикализм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Государственный социализм|Государственный социализм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Киреевский|Киреевский]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Лавров, Петр Лаврович|Лавров, Петр Лаврович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Цензура|Цензура]] ''(и А. Дробинский, Г. Кирдецов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Черный передел, революционная организация|Черный передел, революционная организация]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/«Черный передел», журнал|«Черный передел», журнал]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чернышевский, Николай Гаврилович|Чернышевский, Николай Гаврилович]] ''(и [[Павел Иванович Лебедев-Полянский|Вал. Полянский]], [[Валентин Фердинандович Асмус|В. Асмус]], Я. Голенченко, [[Иван Дмитриевич Удальцов|И. Удальцов]])'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Шишко, Леонид Эммануилович|Шишко, Леонид Эммануилович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Эмиграция|Эмиграция]] ''(и В. М., М. Батуев, Д. Шморгонер, В. Семенов, С. Сказкин, О. Вайнштейн, С. Кан, Б. Окунев, Э. Пелузо, Ч. Ясинский, М. Алёхин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1963}}
|-
|  || Г. Горелик. ||* [[БСЭ1/Электрические колебания|Электрические колебания]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Я. Горелик. ||* [[БСЭ1/Сталинградское сражение 1942—1943|Сталинградское сражение 1942—1943]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || К. Горецкий; К. Е. Горецкий. ||* [[БСЭ1/Воензаг|Воензаг]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Военные снабжения|Военные снабжения]] ''(и С. Н. Красильников.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Войсковое хозяйство|Войсковое хозяйство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Автор:Валентина Валентиновна Гориневская|Валентина Валентиновна Гориневская]] || В. Гориневская. ||* [[БСЭ1/Травматизм|Травматизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Тренировка|Тренировка]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Туризм|Туризм]] ''(и В. Никольский.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1953|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Автор:Милан Миланович Горкич|Милан Миланович Горкич]] || М. Горкич. ||* [[БСЭ1/Югославия|Югославия]] ''(и Н. Свешников, Б. Петровский, В. Вуйович, Андреев, Ф. К.-Б., Н. Ларич.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}} 
|-
| [[Автор:Яков Дмитриевич Горлачёв|Яков Дмитриевич Горлачёв]] || Я. Горлачев. ||* [[БСЭ1/Томский государственный университет им. В. В. Куйбышева|Томский государственный университет им. В. В. Куйбышева]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1956|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Горленко, С. ||* [[БСЭ1/Варшава, радиостанция|Варшава, радиостанция]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вологдин, Валентин Петрович|Вологдин, Валентин Петрович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Выделенный прием|Выделенный прием]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Ф. Гормонов. ||* [[БСЭ1/Педагогическое училище|Педагогическое училище]] ''(и Н. Новоселов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Борис Владимирович Горнунг]] || Горнунг, Б. В. (зап.-европ. лит.), Москва || * [[БСЭ1/Буало, Николай|Буало, Николай]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вольность поэтическая|Вольность поэтическая]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гез де Бальзак, Жан Луи|Гез де Бальзак, Жан Луи]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гимн|Гимн]] ''(и Игорь Глебов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гобино, Жозеф Артюр|Гобино, Жозеф Артюр]] ''(и В. Сергеев.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гонгоризм|Гонгоризм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Грим, Фредерик Мельхиор|Грим, Фредерик Мельхиор]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Филология|Филология]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1976}}
|-
|  || Т. Горнштейн. ||* [[БСЭ1/Эмпириокритицизм|Эмпириокритицизм]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Горов. ||* [[БСЭ1/Болгария|Болгария]] ''(и В. И. Позин, Кара-Иванов, О. Иоффе, А. Г. Готалов-Готлиб, И. Б. Орманов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Е. Городецкий. ||* [[БСЭ1/Центральная рада|Центральная рада]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. Городецкий. ||* [[БСЭ1/Калибры|Калибры]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Василий Алексеевич Городцов]] || Городцов, В. А., проф. (археол.) ||* [[БСЭ1/Археологические исследования|Археологические исследования]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бронзовый век на территории СССР|Бронзовый век на территории СССР]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гонцы|Гонцы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1945|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Горохов, В. А.||* [[БСЭ1/Амурский округ|Амурский округ]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гороховский||* [[БСЭ1/Николаевская область|Николаевская область]]  ''(и С. Дорфман)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Давид Владимирович Горфин]] || Горфин, Д. В. (лечебное дело), Москва; Д. Г.? || * [[БСЭ1/Врачебная консультация|Врачебная консультация]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Врачебная экспертиза|Врачебная экспертиза]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Врачебный участок|Врачебный участок]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Жилище|Жилище]] ''( и С.Толстов, А.Башкиров, П.Лященко, А.Кочетов, Ц.Рысс, Н.Мещеряков, Д.Шейнис, А.Карасс, Н.Марковников, Д.Аркин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Индия|Индия]] ''(и А. Щукина, В. П., М. Косвен, В. Позин, И. Магидович и Ред., К. Михайлов и В. П., А. Осипов и В. П., А. Осипов и В. П-ин, В. Штейн, А. Золотарев, Н. Кун, Е. Беляев, Д. Сулейкин, Л. Бернс, А. Осипов, Б. Ф., Н. Константинов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Китай|Китай]] ''(и Г. Грум-Гржимайло, М. Казанин, В. Г. и М. Т., В. Г., В. Рогов, Штейн, П. Гриневич, В. Кучумов, Б. Перлин, И. Яранцев, Л. Геллер, М. Абрамсон, С. Слепак. -- Статья написана сотрудниками Китайского кабинета Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, под редакцией П. Мифа.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Клиника|Клиника]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Норвегия|Норвегия]] ''( и А. Добров, С. Мирный, В. Келлер, [[Артемий Григорьевич Готалов-Готлиб|А. Готалов-Готлиб]].)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Патронаж|Патронаж]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Персия|Персия]] ''(и С. Рудных, Г. Гуссейнов, Н. Кун, Е. Беляев, А. Готалов-Готлиб.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пироговское общество|Пироговское общество]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Поликлиника|Поликлиника]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Половая жизнь|Половая жизнь]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Проституция|Проституция]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Профилактика|Профилактика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Профилакторий|Профилакторий]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рождаемость|Рождаемость]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Румыния|Румыния]] ''(и А. Щукина, М. Жирмунский, Б. Данциг, П. М., Н. Константинов, М. Сергиевский, Д. Михальчи, Г. Недошивин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Санитарная инспекция|Санитарная инспекция]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сестра медицинская|Сестра медицинская]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Смертность|Смертность]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Соединённые Штаты Америки|Соединённые Штаты Америки]] ''(и Е. Лукашова, И. Хибарин, А. Санталов, З. Эггерт, С. Зинич, М. Малкин, М. Струве, М. Жирмунский, Г. Шнеерсон.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Турция|Турция]] ''(и С. Матвеев, С. Попова, Л. Кудряшев, И. Хибарин, Э. Давыдов, А. Миллер.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фельдшер|Фельдшер]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1969|ВОВ=Работник}}
|-
|  || В. Горюшин.||* [[БСЭ1/Карельская автономная советская социалистическая республика (Карелия)|Карельская автономная советская социалистическая республика (Карелия)]] ''(и И. Гришкин, Э. Давидов, Э. Д., Н. А., В. М.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Александр Андреевич Горяинов]] || Горяинов, А. А., энтом. (энтомология) ||* [[БСЭ1/Амбарные вредители|Амбарные вредители]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Златогузка|Златогузка]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Яблоновая моль|Яблоновая моль]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}}
|-
|  || В. Гостинская.||* [[БСЭ1/Зибель, Генрих, фон|Зибель, Генрих, фон]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Артемий Григорьевич Готалов-Готлиб]] || Готалов-Готлиб, А. Г., проф. (нар. образ.) ||* [[БСЭ1/Болгария|Болгария]] ''(и М. Горов, В. И. Позин, Кара-Иванов, О. Иоффе, И. Б. Орманов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Боливия|Боливия]] ''(и Л. Д. Синицкий, А. И. Дробинский, М. Щукарь.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бразилия|Бразилия]] ''(и Л. Д. Синицкий, В. Кодовилья, О. Иоффе, Ю. Роятов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Великобритания|Великобритания]] ''(V. Народное образование — и А. Л.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гарвардский университет|Гарвардский университет]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ирландское Свободное Государство|Ирландское Свободное Государство]] ''(и И. Звавич, Т. Б. и Н.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Канада|Канада]] ''(и Н. Думитрашко, М. П., Н. М. и В. П., И. Звавич, Г. Вильямс, М. Зинич.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Нидерланды|Нидерланды]]  ''(и А. Щукина , А. Зак, [[Михаил Петрович Лесников|М. Лесников]], [[Борис Фёдорович Поршнев|Б. Поршнев]], В. Вейс, [[Всеволод Николаевич Дурденевский|В. Дурденевский]])''; &lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Норвегия|Норвегия]] ('' и А. Добров, С. Мирный, В. Келлер, [[Давид Владимирович Горфин|Д. Горфин]].'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Нормальная школа|Нормальная школа]]; &lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Одесская область|Одесская область]] ''(и Э. Давыдов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Оксфорд|Оксфорд]] ''(и Н. Г. и В. С.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Оранжевое Свободное государство|Оранжевое Свободное государство]] ''(и А. Б. и Б. В., В. Д.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Персия|Персия]] ''(и С. Рудных, Г. Гуссейнов, Н. Кун, Е. Беляев, Д. Горфин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Португалия|Португалия]] ''(и А. Щукина и В. Добровольский, М. Жирмунский, И. Арский, В. Альтман, Г. Гурвич, С. Лившиц, М. С., А. Дробинский, К. Малицкая.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Финляндия|Финляндия]] ''(и Б. В., Г. Дебец, С. М., Г. Кричевский, В. Смирнов, А. Туоминен, В., В. Савченко.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чехословакия|Чехословакия]] ''(и Б. Бондаренко, М. Ш., И. Шемякин,  П. Райман, И. Бауман, С. Партош.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Швейцария|Швейцария]] ''(и Б. Добрынин, Ф. Платтен, Ф. Месин, Н. Челяпов, Л. Хорник, З. Партош, Л. Сыркин, Ф. Е. Кузнецов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1960|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Юрий Владимирович Готье]] || Ю. В. Готье ||* [[БСЭ1/Археология в России и СССР|Археология в России и СССР]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бабы каменные|Бабы каменные]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гальштатская культура|Гальштатская культура]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Городище, в археологии|Городище, в археологии]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Греческий проект|Греческий проект]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Далмация|Далмация]] ''(и Б. В. Бондаренко.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Поместье и поместная система|Поместье и поместная система]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рюриковичи|Рюриковичи]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рязанское княжество|Рязанское княжество]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Северяне|Северяне]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Служилые люди|Служилые люди]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Смерды|Смерды]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сошное письмо|Сошное письмо]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Стрельцы|Стрельцы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Удельные крестьяне|Удельные крестьяне]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Уложение|Уложение]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1943|}}
|-
|  || М. Гофбауер. ||* [[БСЭ1/Игольное производство|Игольное производство]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || И. Гохман ||* [[БСЭ1/Черная металлургия|Черная металлургия]] ''(и [[Генрих Бернардович Лауэр|Г. Лауэр]])'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|[[Игорь Эммануилович Грабарь]] || И. Э. Грабарь || * [[БСЭ1/Антропов, Алексей Петрович|Антропов, Алексей Петрович]]; &lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Баженов, Василий Иванович|Баженов, Василий Иванович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Беклин, Арнольд|Беклин, Арнольд]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бенуа, Александр Николаевич|Бенуа, Александр Николаевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Благовещенский собор|Благовещенский собор]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бланк, Карл Иванович|Бланк, Карл Иванович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бове, художники|Бове, художники]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Брюллов, Карл Павлович|Брюллов, Карл Павлович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Брюлловская школа|Брюлловская школа]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Восковая живопись|Восковая живопись]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Врубель, Михаил Александрович|Врубель, Михаил Александрович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гербель, Николай Федорович|Гербель, Николай Федорович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1960|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Берта Борисовна Граве]] || Граве, Б. Б. (нов. рус. ист.), Москва || * [[БСЭ1/Винавер, Максим Моисеевич|Винавер, Максим Моисеевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Думская социал-демократическая фракция|Думская социал-демократическая фракция]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1979}}
|-
|  || Д. А. Граве. ||* [[БСЭ1/Большие числа|Большие числа]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Автор:Иван Алексеевич Гракин|Иван Алексеевич Гракин]] || И. Гракин. ||* [[БСЭ1/Механизация сельского хозяйства|Механизация сельского хозяйства]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Национализация земли|Национализация земли]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/«Разделение труда»|«Разделение труда»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1946|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Автор:Борис Николаевич Граков|Борис Николаевич Граков]] || Б. Граков. ||* [[БСЭ1/Ольвия|Ольвия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пантикапей|Пантикапей]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|ГОД=1970|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Автор:Бенцион Меерович Гранде|Бенцион Меерович Гранде]] || Б. Гранде. ||* [[БСЭ1/Геез|Геез]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Древнееврейский язык|Древнееврейский язык]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Семитские языки|Семитские языки]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/СССР. Языки народов СССР|СССР. Языки народов СССР]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Терминология|Терминология]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Унификация алфавитов|Унификация алфавитов]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1974|ВОВ=Работник}}
|-
|  || М. Грановская. ||* [[БСЭ1/Электрификация|Электрификация]] ''(и Г. Кржижановский и бригада: В. Вейц, З. Ракоши, И. Будницкий и Б. Кузнецов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || Е. Грановский. ||* [[БСЭ1/Химизация|Химизация]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || А. Грацианский. ||* [[БСЭ1/Сельскохозяйственное образование|Сельскохозяйственное образование]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Автор:Николай Павлович Грацианский|Николай Павлович Грацианский]] || Грацианский, Н. ||* [[БСЭ1/Брайс, Джемс|Брайс, Джемс]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Брюгге|Брюгге]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Варварские королевства|Варварские королевства]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Варварские правды|Варварские правды]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вергельд|Вергельд]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ведовство|Ведовство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Великое переселение народов|Великое переселение народов]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вестготы|Вестготы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вече у германцев|Вече у германцев]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вилла|Вилла]] ''(и Н. Брунов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вилланы|Вилланы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Виллардуен|Виллардуен]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вольные имперские города|Вольные имперские города]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Габелла|Габелла]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гамбург|Гамбург]] ''(и А. Радо, И. Ленгиель.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гент, город|Гент, город]] ''(и А. Деманжон (A. Demangeon), Дж. Шмидт.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Генуя|Генуя]] ''(и И. А. Витвер, В. Н. Лазарев, И. В.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(III. Исторический очерк до объединения Г. — и С. Д. Сказкин, Э. О. Цобель.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гессен, область Германии|Гессен, область Германии]] ''(и А. Радо.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гибеллины, средневековые|Гибеллины, средневековые]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Госпитальеры|Госпитальеры]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гранада, в Испании|Гранада, в Испании]] ''(и Б. Ф. Добрынин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Григорий VII, Гильдебранд|Григорий VII, Гильдебранд]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Десятина, налог|Десятина, налог]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Доминиканцы|Доминиканцы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дружина|Дружина]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дубровник, город|Дубровник, город]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дунай|Дунай]] ''(и Б. Добрынин, А. Радо.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дю Канж, Шарль|Дю Канж, Шарль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Епископы|Епископы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Жакерия|Жакерия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Жан де Венет|Жан де Венет]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Иерусалимское королевство|Иерусалимское королевство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Капетинги|Капетинги]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франкское государство|Франкское государство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чомпи|Чомпи]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1945|ВОВ=Работник}}
|-
|  || А. Гребнев. ||* [[БСЭ1/Самолёт|Самолёт]] ''(и В. Пышнов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || Б. Греков. ||* [[БСЭ1/Русь|Русь]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рюрик|Рюрик]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шемяка, Дмитрий Юрьевич|Шемяка, Дмитрий Юрьевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шуйский, Василий Иванович|Шуйский, Василий Иванович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || В. Гречишников. ||* [[БСЭ1/Литература в школе|Литература в школе]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || В. Гриб. ||* [[БСЭ1/Классицизм|Классицизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Лессинг, Готгольд Эфраим|Лессинг, Готгольд Эфраим]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Литературная критика|Литературная критика]] ''(и Г. Р., В. Щербина.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || И. В. Грибов. ||* [[БСЭ1/Гараж|Гараж]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || Григореску. ||* [[БСЭ1/Царанисты|Царанисты]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Константин Петрович Григорович]] || К. Григорович ||* [[БСЭ1/Челябинский электро-металлургический комбинат|Челябинский электро-металлургический комбинат]]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Электрические нагревательные печи|Электрические нагревательные печи]]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Электросплавы|Электросплавы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Электрометаллургия|Электрометаллургия]] ''(и В. Карра.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1939|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}}
|-
| [[Андрей Александрович Григорьев]] || Григорьев, А. А., проф., (география) || * [[БСЭ1/Австралия|Австралия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Азия|Азия]] (''и [[Бруно Фридрихович Адлер|Б. Адлер]], [[Александр Николаевич Максимов|А. Максимов]], М. Павлович'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Алжирия|Алжирия]] (''и [[Александр Сергеевич Самойло|А. С. Самойло]]; ред.'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Антильские острова|Антильские острова]] (''и [[Василий Васильевич Ламакин|В. В. Ламакин]].'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Африка|Африка]] ''(и П. Ф. Преображенский, Л. Д. Синицкий, М. П. Павлович, К. Радек.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Везувий|Везувий]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Висла|Висла]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гвинея|Гвинея]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гедин, Свен|Гедин, Свен]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Географические институты|Географические институты]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Географические конгрессы|Географические конгрессы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Географические общества|Географические общества]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гетнер, Альфред|Гетнер, Альфред]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гималаи|Гималаи]] ''(и Л. Д. Синицкий.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гренландия|Гренландия]] ''(и Э. Булль (Ed. Bull, Oslo).)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гумбольт, Александр Фридрих Вильгельм, фон|Гумбольт, Александр Фридрих Вильгельм, фон]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дания|Дания]] ''(и А. Радо, М. Розенфельд, Э. Булль, М. Кобецкий, А. П. Пинкевич, Я. Сегалл.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Греция (новая)| Греция (новая)]] ''(и Б. Ф. Добрынин, Н. А. Рославец, И. А. Витвер, Я. М. Букшпан, Н. Челяпов, С. А. Лопашов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Европа, часть света|Европа, часть света]] ''(и Е. Милановский, Г. Ковалевский, Л. Зиман, В. Бунак, ***, П. Преображенский, Е. Косминский, Ф. Потемкин..)'';&lt;br /&gt;/&gt;* [[БСЭ1/Якутская автономная советская социалистическая республика (ЯАССР)| Якутская автономная советская социалистическая республика (ЯАССР)]] ''(и М. Расцветаев, В. Курский, В. Столяров, С. А. и П., Л. Мамет.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Япония|Япония]] ''(и Л. Зиман, Д. Шморгонер, А. К., Н. Конрад, Ф. Месин, Е. Жуков, А. А., Н. Челяпов, А., К., К. Майстрах, В. Смагин и В. Орлов, Ф. М., О., Эйдус, А. Крючкова и Е. Плетнер.)'';&lt;br /&gt;  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1968|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Г. Григорьев. ||* [[БСЭ1/Утководство|Утководство]] ''(и И. Криницкий.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || П. Григорьев. ||* [[БСЭ1/Язва|Язва]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дерматология|Дерматология]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| '''[[Сергей Григорьевич Григорьев]]''' || Григорьев, С. Г., проф. (география), Москва ||* [[БСЭ1/Аравия|Аравия]] ''(и [[Владимир Александрович Гурко-Кряжин|В. А. Гурко-Кряжин]].)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Виктория, водопад|Виктория, водопад]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Джебель Друз|Джебель Друз]] ''(и Д. Шморгонер.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Южная Георгия|Южная Георгия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1931}}
|-
|  || Григорян, Г. || * [[БСЭ1/Жидкое топливо|Жидкое топливо]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Грин. || * [[БСЭ1/СССР. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика|СССР. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика]] ''(и Э. Давыдов, А. Шейнберг.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Ф. Гринбаум. || * [[БСЭ1/Эрлих, Пауль|Эрлих, Пауль]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Гринберг. || * [[БСЭ1/Жизнь, форма материи|Жизнь, форма материи]] ''(и Э. Бауэр, В. Брандгендлер.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || К. Гриневич. || * [[БСЭ1/Выставки|Выставки]] ''(и К. Шмидт, А. Фабрикант, Д. Аранович.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(VI. Народное образование — и А.П.Пинкевич, О.Ю.Шмидт.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гриневич.? || * [[БСЭ1/Шэньси|Шэньси]] ''(и М. Казанин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гриневич.? || * [[БСЭ1/Шаньси|Шаньси]] ''(и М. Казанин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || П. Гриневич. || * [[БСЭ1/Кан Ю-Вэй|Кан Ю-Вэй]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Китай|Китай]] ''(и Г. Грум-Гржимайло, М. Казанин, В. Г. и М. Т., В. Г., В. Рогов, Штейн, В. Кучумов, Б. Перлин, И. Яранцев, Л. Геллер, М. Абрамсон, С. Слепак, Д. Горфин. -- Статья написана сотрудниками Китайского кабинета Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, под редакцией П. Мифа.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Учанское восстание|Учанское восстание]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ханькоу|Ханькоу]] ''(и М. А. ?Андреев?)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хунань|Хунань]] ''(и М. Андреев.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хэнань|Хэнань]] ''(и М. Андреев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гринченко.? || * [[БСЭ1/Бандура|Бандура]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Николай Алексеевич Гринченко]] || Гринченко, Н. ||* [[БСЭ1/Братства на Украине|Братства на Украине]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вересай, Остап|Вересай, Остап]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вериновский, Михаил Иванович|Вериновский, Михаил Иванович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вертеп|Вертеп]] ''(и А. Гвоздев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1942|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Грифцов, Б. А. ||* [[БСЭ1/Венеция|Венеция]] ''(и Н. И. Проферансов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Грицкевич, Е. || * [[БСЭ1/Ватикан|Ватикан]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. Гришкин. ||* [[БСЭ1/Карельская автономная советская социалистическая республика (Карелия)|Карельская автономная советская социалистическая республика (Карелия)]] ''(и Э. Давидов, Э. Д., В. Горюшин, Н. А., В. М.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гришко. ||* [[БСЭ1/Селекция|Селекция]] ''(и К. Тимирязев, А. Поляков, С. Петров, В. Алпатов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || П. Грищенко. || * [[БСЭ1/Цеткин, Клара|Цеткин, Клара]] ''(и Ф. Геккерт.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Экскурсия|Экскурсия]] ''(и Л. Г.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Иезекииль Абрамович Гроер]] || Гроер, И. А. (право) ||* [[БСЭ1/Авторское право|Авторское право]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1938|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1957}}
|-
| [[Владимир Густавович Громан]] || Громан, В. Г. (эконом. науки) ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1940|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1991}}
|-
| [[Леонид Петрович Гроссман]] || Гросман, Л. П. (ист. лит.); Л. Гроссман ||* [[БСЭ1/Амфитеатров, Александр Валентинович|Амфитеатров, Александр Валентинович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Андреевский, Сергей Аркадьевич|Андреевский, Сергей Аркадьевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Анненков, Павел Васильевич|Анненков, Павел Васильевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сухово-Кобылин, Александр Васильевич|Сухово-Кобылин, Александр Васильевич]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1965|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Роман Ильич Грубер]] || Грубер, Р. (музыка), Ленинград ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1962|ВОВ=Работник}}
|-
| '''[[Владимир Ефимович Грум-Гржимайло]]''' || Грум-Гржимайло, В. Е., проф. (металлург.) || * [[БСЭ1/Китай|Китай]] ''(и М. Казанин, В. Г. и М. Т., В. Г., В. Рогов, Штейн, П. Гриневич, В. Кучумов, Б. Перлин, И. Яранцев, Л. Геллер, М. Абрамсон, С. Слепак, Д. Горфин. -- Статья написана сотрудниками Китайского кабинета Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, под редакцией П. Мифа.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1928}}
|-
|  || М. С. Грушевский. ||* [[БСЭ1/Галиция|Галиция]] ''(и В. Геринович.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Александр Петрович Губарев]]''' || Губарев, А. П., проф. (акуш. и гинек.) (1855—1931)|| * [[БСЭ1/Акушерство|Акушерство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Брюшина|Брюшина]] ''(и Н. Л.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1931}} 
|-
|  || А. Губер. ||* [[БСЭ1/Индия Нидерландская|Индия Нидерландская]] ''(и Н. Константинов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Скульптура|Скульптура]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Филлиппины|Филлиппины]] ''(и М. Первухин, В. П., Г. Кричевский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} 
|-
| '''[[Иван Михайлович Губкин]]''' || Губкин, И. М., проф. (горное дело) ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1939}}
|-
|  || Н. Губский. ||* [[БСЭ1/Стрейтс-Сетлментс|Стрейтс-Сетлментс]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гудзий; Н. К. Гудзий. ||* [[БСЭ1/Биография|Биография]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бродячие сюжеты|Бродячие сюжеты]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ломоносов, Михаил Васильевич|Ломоносов, Михаил Васильевич]] ''(и Б. Меншуткин и Б. Выропаев.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Русская литература|Русская литература]] ''(и Н. Андреев, Л. Тимофеев, А. Цейтлин, К. З.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/«Слово о полку Игореве»|«Слово о полку Игореве»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} 
|-
|  || М. Гудошников. ||* [[БСЭ1/Иркутск|Иркутск]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Николай Тимофеевич Гудцов]] || Гудцов, Н. М., инж. (металлург.) || * [[БСЭ1/Дамаск, или Дамасская сталь|Дамаск, или Дамасская сталь]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1957|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Алексей Исаевич Гуковский]] || Гуковский, А. И. (нов. рус. ист.), Москва ||* [[БСЭ1/Врангелевщина|Врангелевщина]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гайда, Рудольф|Гайда, Рудольф]];&lt;br /&gt;* [[Государственное уфимское совещание|Государственное уфимское совещание]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Интервенция|Интервенция]] ''(и А. Молок.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ясское совещание|Ясское совещание]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1969}}
|-
| [[Матвей Александрович Гуковский]] || М. Гуковский. ||* [[БСЭ1/Кондотьеры|Кондотьеры]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Медичи|Медичи]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1971|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}}
|-
|  || А. Гуляева. ||* [[БСЭ1/Коллоиды|Коллоиды]] ''(и Н. Песков, Ф. Чухров.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || К. Гуляева. ||* [[БСЭ1/Море|Море]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Нагольный кряж|Нагольный кряж]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Оловянные руды|Оловянные руды]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Гурари. ||* [[БСЭ1/Карское море|Карское море]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Георгий Семёнович Гурвич]] || Гурвич, Г. С., проф. (госуд. право) || * [[Автономия, в политике и праве]];&lt;br /&gt;* [[Автономная советская социалистическая область]];&lt;br /&gt;* [[Автономная советская социалистическая республика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Великобритания|Великобритания]] ''(IV. Политический очерк — и М. В. Зимелева, Д. В. Кузовков, И. С. Звавич, Ф. Парсонс (Лондон), Х. Дарьинский, А. Б. Шевелев, Ф. Е. Огородников.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Государственное право|Государственное право]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гумплович, Людвиг|Гумплович, Людвиг]] ''(и А. Неусыхин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Доминион|Доминион]] ''(и И. Звавич.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Египет|Египет]] ''(и Б. Добрынин, Д. Шморгонер, В. Струве, М. Нечаев, А. Шами.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Португалия|Португалия]] ''(и А. Щукина и В. Добровольский, М. Жирмунский, И. Арский, В. Альтман, С. Лившиц, А. Готалов-Готлиб, М. С., А. Дробинский, К. Малицкая.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Равное избирательное право|Равное избирательное право]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Равноправие|Равноправие]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Южно-Африканский союз|Южно-Африканский союз]] ''(и А. Щукина, П. Преображенский, И. Звавич, В. Хвостов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1964|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Л. Гурвич. ||* [[БСЭ1/Рыбная промышленность|Рыбная промышленность]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Гуревич. ||* [[БСЭ1/Испражнения|Испражнения]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Колит|Колит]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Непроходимость кишок|Непроходимость кишок]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Перкуссия|Перкуссия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Понос|Понос]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Любовь Яковлевна Гуревич]]''' || Гуревич, Л. Я. (театр), Москва ||* [[БСЭ1/Горбунов, Иван Федорович|Горбунов, Иван Федорович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дмитревский, Иван Афанасьевич|Дмитревский, Иван Афанасьевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дузе, Элеонора|Дузе, Элеонора]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1940}}
|-
|  || Ш. Гуревич. ||* [[БСЭ1/Резание|Резание]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Станки металлообрабатывающие|Станки металлообрабатывающие]] ''(и А. Бриткин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Я. Гуревич. ||* [[БСЭ1/Искусственное питание|Искусственное питание]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Владимир Александрович Гурко-Кряжин]]''' || Гурко-Кряжин, В. А., проф. (востоковед.) ||* [[БСЭ1/Адат|Адат]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Аджаристанская АССР|Аджаристанская АССР]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Азербайджанская Советская Социалистическая Республика|Азербайджанская Советская Социалистическая Республика]] (''и [[Иван Семёнович Щукин|И. С. Щукин]], В. Н. Худадов, [[Николай Николаевич Баранский|Н. Н. Баранский]]'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Албания|Албания]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Албанцы|Албанцы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Аравия|Аравия]] (''и [[Сергей Григорьевич Григорьев|С. Г. Григорьев]].'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Армянский вопрос|Армянский вопрос]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Востоковедение|Востоковедение]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гусейн, деятель первого столетия ислама|Гусейн, деятель первого столетия ислама]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гусейн, король Геджаса|Гусейн, король Геджаса]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дамаск|Дамаск]] ''(и А. К. Бергер, Д. И. Шморгонер.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Янычары|Янычары]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1931}}
|-
| || Гуров, П. Я. (агрономия) ||* [[БСЭ1/Читальня, читальный зал|Читальня, читальный зал]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || А. Гурштейн. ||* [[БСЭ1/Плеханов, Георгий Валентинович|Плеханов, Георгий Валентинович]] ''(и С. Батищев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Е. Гурьянов. ||* [[БСЭ1/Мимика|Мимика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Психомоторика|Психомоторика]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Е. Гурьянова. ||* [[БСЭ1/Литоральный пояс|Литоральный пояс]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Г. Гуссейнов. ||* [[БСЭ1/Персия|Персия]] ''(и С. Рудных, Н. Кун, Е. Беляев, А. Готалов-Готлиб, Д. Горфин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || А. Гущин. ||* [[БСЭ1/Галльское искусство|Галльское искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гальштатское искусство|Гальштатское искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Германское искусство|Германское искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Готское искусство|Готское искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Звериный стиль|Звериный стиль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Крестьянское искусство|Крестьянское искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Первобытное искусство|Первобытное искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Скифское искусство|Скифское искусство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}* [[БСЭ1/|БСЭ1/]];&lt;br /&gt;
|-
|}

[[Категория:Викитека:Проект:БСЭ1:Списки авторов статей]]</text>
      <sha1>1wmwr7ysg41wj49sfcld4l6m51zobok</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727729</id>
      <parentid>5727606</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T06:12:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <origin>5727729</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="107734" sha1="2rn1k3y0r83bmpqq5dyquk5hbnxl3dm" xml:space="preserve">'''Авторы статей 1-ого издания Большой Советской Энциклопедии. Таблица Г.'''

{| class=&quot;wide sortable&quot; text-align| center&quot;
! Автор !! Упомянут как !! Статьи !! Авторские права, примечания
|-
| [[Яков Осипович Габинский]] || Я. Габинский (1893—1937). Главный инженер института &quot;Гипрококс&quot;, Харьков. Расстрелян 10.12.1937. Реабилитирован 10.08.1957. || * [[БСЭ1/Кокс, твердое топливо|Кокс, твердое топливо]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1957}}
|-
| [[Евгений Георгиевич Габричевский]] || Габричевский, Е. Г. (зоология) ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1979}}
|-
|  || Г. Гаврилов. || * [[БСЭ1/Отравляющие вещества|Отравляющие вещества]] ''(и З. Явич.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. Гаврилов. || * [[БСЭ1/Удмуртская литература|Удмуртская литература]] ''(и А. Лужанин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Б. Гагаев. || * [[БСЭ1/Шаровые функции|Шаровые функции]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Э. Гагенторн. || * [[БСЭ1/Вычислительные машины|Вычислительные машины]] ''(и Н. И. Идельсон.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гадзяцкий. || * [[БСЭ1/Борис Федорович Годунов|Борис Федорович Годунов]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Р. Гаек. || * [[БСЭ1/Запотоцкий, Антон|Запотоцкий, Антон]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Гайду, П. || * [[БСЭ1/Векерле, Александр|Векерле, Александр]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Венгрия|Венгрия]] ''(IV. Рабочий класс — и Бела Кун, К. Биро.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гарами, Эрнст|Гарами, Эрнст]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гайнуллин. || * [[БСЭ1/Татарская литература|Татарская литература]] ''(и Б. Яфаров, М. Джалиль.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Абба Евсеевич Гайсинович]] || А. Гайсинович. || * [[БСЭ1/Зачатковый путь|Зачатковый путь]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Идиоплазма|Идиоплазма]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Интерсексуальность|Интерсексуальность]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Иогансен, Вильгельм Людвиг|Иогансен, Вильгельм Людвиг]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Менделизм|Менделизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Мендель, Иоган Грегор|Мендель, Иоган Грегор]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Преформизм|Преформизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рецессивность|Рецессивность]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сервет, Мигель|Сервет, Мигель]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Феногенетика|Феногенетика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Химеры, в биологии|Химеры, в биологии]] ''(и Н. Кренке.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чистая линия|Чистая линия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шванн, Теодор|Шванн, Теодор]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шлейден, Маттиас Якоб|Шлейден, Маттиас Якоб]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1989}}
|-
| [[Арон Израилевич Гайстер]] || Гайстер, А. И. (нов. рус. ист.), Москва || * [[БСЭ1/Дифференциация крестьянства|Дифференциация крестьянства]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}}
|-
| '''[[Александр Михайлович Галаган]]''' || Галаган, А. М., проф. (бухгалтерия); А. Галаган. || * [[БСЭ1/Баланс бухгалтерский|Баланс бухгалтерский]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Банковое счетоводство|Банковое счетоводство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Биллинг-система|Биллинг-система]]* [[БСЭ1/Бухгалтерия|Бухгалтерия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бухгалтерские машины|Бухгалтерские машины]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Внутренние обороты|Внутренние обороты]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вспомогательные счета|Вспомогательные счета]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Годовой отчет|Годовой отчет]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1938}}
|-
| [[Михаил Романович Галактионов]] || М. Галактионов || * [[БСЭ1/Милитаризм|Милитаризм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сталин|Сталин]] ''(Составители: Александров Г. Ф., Галактионов М. Р., Кружков В. С., Митин М. Б., Мочалов В. Д., [[Пётр Николаевич Поспелов|Поспелов П. Н.]] [ИМЭЛ].)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фридрих II Великий|Фридрих II Великий]] ''(и Г. Гордон.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Христианство|Христианство]] ''(и [[Александр Тимофеевич Лукачевский|А. Лукачевский]], Евг. Беляев, [[Фёдор Давидович Капелюш|Ф. Капелюш]], Е. Муравьев, [[Владимир Капитонович Никольский|В. Никольский]], В. Преображенский, [[Абрам Борисович Ранович|А. Ранович]], [[Николай Васильевич Румянцев|Н. Румянцев]], [[Сергей Леонтьевич Урсынович|С. Урсынович]].)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Центрокаспий|Центрокаспий]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Черноморский флот|Черноморский флот]] ''(и А. Евсеев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1948|ВОВ=Работник}}
|-
| || Н. Галанза. || * [[БСЭ1/Франция|Франция]] ''(и Б. Добрынин, В. Позин, М. З., О. Вайнштейн, С. Сказкин, К. Добролюбский, Н. Лукин, Ф. Потемкин, А. Молок, С. Будкевич, Г. Кричевский, С. К., В. Далин, Л. Балабанов, М. В. и С. К., С. Ашкенази, А. Пинкевич, Г. Вейсберг, Л. Сыркин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || М. Галенкин. || * [[БСЭ1/Бальзамы|Бальзамы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Л. Галицкий. || * [[БСЭ1/Мопассан, Гюи, де|Мопассан, Гюи, де]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || И. Галкин. || * [[БСЭ1/«Нойе Цейт»|«Нойе Цейт»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Н. Галкин. || * [[БСЭ1/Шлифовальные станки|Шлифовальные станки]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шлифование|Шлифование]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шпоночные станки|Шпоночные станки]];&lt;br /&gt; || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Б. Галлай. || * [[БСЭ1/Бурый уголь|Бурый уголь]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Гальперин, И. С. (ист. рев. движ.) || * [[БСЭ1/Богданов, Николай Дементьевич|Богданов, Николай Дементьевич]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Гальперин; Л. Е. Гальперин. ||* [[БСЭ1/Государственная торговля|Государственная торговля]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/«Прогрессивный блок»|«Прогрессивный блок»]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рамбо, Альфред|Рамбо, Альфред]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гальперин. ||* [[БСЭ1/Амьенская хартия|Амьенская хартия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кожные болезни|Кожные болезни]] ;&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шанкр мягкий|Шанкр мягкий]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Е. Гальперина ||* [[БСЭ1/Бар, Герман|Бар, Герман]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Даутендей, Макс|Даутендей, Макс]] ;&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Французская литература|Французская литература]] ''(и А. Смирнов, С. Мокульский, Ю. Данилин, В. Дынник.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Р. Гальперина. ||* [[БСЭ1/Голичер, Артур|Голичер, Артур]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гольц, Арно|Гольц, Арно]] ;&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Готшаль, Карл Рудольф|Готшаль, Карл Рудольф]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Готшед, Иоган Кристоф|Готшед, Иоган Кристоф]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Граббе, Христиан Дитрих|Граббе, Христиан Дитрих]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Грильпарцер, Франц|Грильпарцер, Франц]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гуцков, Карл|Гуцков, Карл]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дефо, Даниель|Дефо, Даниель]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гамалов. ||* [[БСЭ1/«Сасунци Давид»|«Сасунци Давид»]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сундукян, Габриэл|Сундукян, Габриэл]] ;&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Туманян, Ованнес|Туманян, Ованнес]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Евгений Адольфович Ганейзер]]''' || Ганейзер, Е. А. (агрономия) || * [[БСЭ1/Автоплуг|Автоплуг]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Астраханская губерния|Астраханская губерния]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1938}}
|-
|  || Я. Ганецкий. ||* [[БСЭ1/«Вестник русской революции»|«Вестник русской революции»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Клавдия Александровна Ганшина]] || К. Ганшина ||* [[БСЭ1/Берлица метода|Берлица метода]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1952|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Александр Александрович Гапеев]] || Гапеев, А. А., проф. (геология), Москва ||* [[БСЭ1/Ветер|Ветер]] ''(и Е. И. Тихомиров, В. Н. Заломанов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Донецкий бассейн|Донецкий бассейн]] ''(и Г. Мирчинк, А. Р., Г. И. Ломов (редактор), Э. Давидов, А. Ратнер, В. Геронтьев, Л. Траутман, Б. Псахис, В. Софиев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1958|ВОВ=Работник}}
|-
|  || В. Гарбе. ||* [[БСЭ1/Зерно|Зерно]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Николай Александрович Гарбузов]] || Гарбузов, Н. А., проф. (муз. акустика) ||* [[БСЭ1/Акустика|Акустика]] (''и [[Андреев, Николай Николаевич|Н. Андреев]]'')  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1955|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Д. Гардинг. ||* [[БСЭ1/Дефибрер|Дефибрер]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|- 
| '''[[Николай Фёдорович Гарелин]]''' || Гарелин, Н. Ф. (история), Н. Г-н.; Н. Г.? || * [[БСЭ1/Аббатство, название католических монастырей|Аббатство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Автограф|Автограф]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Акты исторические|Акты исторические]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Александрийская библиотека|Александрийская библиотека]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Анахронизм|Анахронизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ансельм Кентерберийский|Ансельм Кентерберийский]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Архив, издание сборников|Архив, издание сборников]]&lt;br&gt;* [[БСЭ1/Бекет, Фома|Бекет, Фома]]?* [[БСЭ1/Британский музей|Британский музей]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бюллетень|Бюллетень]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1928}}
|-
|  || А. Гартман-Вейнберг. ||* [[БСЭ1/Динозавры|Динозавры]] ''(и В. Менер.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гаспарьян. ||* [[БСЭ1/Цистит|Цистит]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гастев. ||* [[БСЭ1/Фордизм|Фордизм]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Гатовский. ||* [[БСЭ1/СССР. Основные черты советской социалистической системы хозяйства|СССР. Основные черты советской социалистической системы хозяйства]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Вильгельм Гаузенштейн.  (Wilhelm Hausenstein), Германия. Перевод с рукописи А. А. Сидорова. ||* [[БСЭ1/Барокко|Барокко]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Э. Гауэнштейн. ||* [[БСЭ1/Водянка|Водянка]] ''(и Н. Бурденко.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Экзема|Экзема]] ''(и А. Иордан.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Гвеселиани. ||* [[БСЭ1/СССР. Грузинская Советская Социалистическая Республика|СССР. Грузинская Советская Социалистическая Республика]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Алексей Александрович Гвоздев]] || Гвоздев, А. || * [[БСЭ1/Балет|Балет]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бутафория|Бутафория]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бьюмонт, Френсис|Бьюмонт, Френсис]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бэн Джонсон|Бэн Джонсон]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вальс|Вальс]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Ведекинд, Франк|Ведекинд, Франк]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Веймарский театр|Веймарский театр]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вертеп|Вертеп]] ''(и [[Николай Алексеевич Гринченко|Н. Гринченко]])''&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Водевиль|Водевиль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Возрождение|Возрождение]] ''(и Е. А. Косминский, Э. Фукс (Е. Fuchs, Berlin), Е. М. Браудо, С. Л. Соболь.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Габима|Габима]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гагеман, Карл|Гагеман, Карл]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гаррик, Давид|Гаррик, Давид]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Действо|Действо]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Декорации|Декорации]] ''(и Н. Гиляровская, Абр. Эфрос.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Жест (театральный)|Жест (театральный)]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кин, Эдмунд|Кин, Эдмунд]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шекспир, Вильям|Шекспир, Вильям]] ''(и И. Аксенов, В. Миллер (Мюллер??), А. Луначарский, С. Динамов.)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Ярмарочный театр|Ярмарочный театр]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1939}}
|-
|  || В. Гебель. ||* [[БСЭ1/Чехов, Антон Павлович|Чехов, Антон Павлович]] ''(и М. Гольберг, Л. Каган, Л. Цукерман.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Т. Гейликман. ||* [[БСЭ1/Гаскала|Гаскала]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гетто|Гетто]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Евреи|Евреи]] ''(и С. Диманштейн, Я. Рогинский, Н. Никольский, А. Тюменев, И. П. и С. Л., Д. Л., Д. Ш., З. Миндлин, Я. Кантор, С. Палатник.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Борис Яковлевич Гейман]] || Гейман, Б. (зап.-европ. лит.), Ленинград ||* [[БСЭ1/«Буря и натиск»|«Буря и натиск»]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бюргер, Готфрид Август|Бюргер, Готфрид Август]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Вейсмантель, Лео|Вейсмантель, Лео]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вейсс, Эрнст|Вейсс, Эрнст]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вернер, Е.|Вернер, Е.]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вильдганс, Антон|Вильдганс, Антон]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вольфсон, Вильгельм|Вольфсон, Вильгельм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гейнзе, Иоган Якоб Вильгельм|Гейнзе, Иоган Якоб Вильгельм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Герштеккер, Фридрих|Герштеккер, Фридрих]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дан, Феликс|Дан, Феликс]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Немецкая литература|Немецкая литература]] ''(и Б. Пуришев, М. Т., М. Живов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шпильгаген, Фридрих|Шпильгаген, Фридрих]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1968}}
|-
|  || О. Геккер. ||* [[БСЭ1/Гюисманс, братья пейзажисты|Гюисманс, братья пейзажисты]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Ф. Геккерт. ||* [[БСЭ1/Цеткин, Клара|Цеткин, Клара]] ''(и П. Грищенко.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Геласимова. ||* [[БСЭ1/Нейтральность профессиональных союзов|Нейтральность профессиональных союзов]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Партизанское движение|Партизанское движение]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пассивное сопротивление|Пассивное сопротивление]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Предпринимательские объединения|Предпринимательские объединения]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рабочая аристократия|Рабочая аристократия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Т. Гелах. ||* [[БСЭ1/Афонтова гора|Афонтова гора]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ванское царство|Ванское царство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Волосовская стоянка|Волосовская стоянка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Геллер. ||* [[БСЭ1/Китай|Китай]] ''(и Г. Грум-Гржимайло, М. Казанин, В. Г. и М. Т., В. Г., В. Рогов, Штейн, П. Гриневич, В. Кучумов, Б. Перлин, И. Яранцев, Л. Геллер, М. Абрамсон, С. Слепак, Д. Горфин. -- Статья написана сотрудниками Китайского кабинета Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, под редакцией П. Мифа.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сахара|Сахара]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Геллерштейн. ||* [[БСЭ1/Дифференциальная психология|Дифференциальная психология]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хронометраж|Хронометраж]] ''(и Д. Рождественский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гельтман. ||* [[БСЭ1/«Вызволение»|«Вызволение»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гельфман. ||* [[БСЭ1/Железнодорожные тарифы|Железнодорожные тарифы]] ''(и Н. Захаренко.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. В. Геммерлинг. ||* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(I. Географический очерк — и Л. Д. Синицкий, [[Георгий Фёдорович Мирчинк|Г. Ф. Мирчинк]], М. И. Голенкин, Н. С. Бобринский, И. А. Витвер, П. Ф. Преображенский, С. В. Бернштейн-Коган.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гениев. ||* [[БСЭ1/Гидрант, водоразборный кран|Гидрант, водоразборный кран]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Генин. ||* [[БСЭ1/СССР. Связь|СССР. Связь]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Гениш Вальтер Конрадович]] || В. Гениш. (1906—1938) ||* [[БСЭ1/Шаппер, Карл|Шаппер, Карл]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Энгельс, Фридрих|Энгельс, Фридрих]] ''(и Э. Цобель, М. Митин, В. Егоршин, Ф. Тележников, Д.Розенберг, С. Будкевич, Ф. Шиллер, Н. Ч. и Р. Ш, А. С., В. Тренин, Я. Розанов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1938|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956|}}
|-
|  || И. Генкин. ||* [[БСЭ1/Шлиссельбургская крепость|Шлиссельбургская крепость]] ''(и Н. Морозов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Анатолий Несторович Генко]] || А. Генко. [[w:Генко, Анатолий Несторович]] ||* [[БСЭ1/Кабардинский язык|Кабардинский язык]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кавказоведение|Кавказоведение]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чеченский язык|Чеченский язык]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1941|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1991}}
|-
|  || В. Гептнер. Вероятно, [[w:Гептнер, Владимир Георгиевич]] (1901—1975). ||* [[БСЭ1/Киты|Киты]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Мыши|Мыши]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ослы|Ослы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Палеарктическая область|Палеарктическая область]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Паллас, Петр Симон|Паллас, Петр Симон]] ''(и С. Липшиц.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Памир, горная страна|Памир, горная страна]] ''(и Б. Федорович, С. Липшиц.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Парнокопытные|Парнокопытные]] ''(и А. Борисяк.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пещерная (подземная) фауна|Пещерная (подземная) фауна]] ''(и Г. Шмидт.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Полярная фауна|Полярная фауна]] ''(и В. Богоров.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пустыня|Пустыня]] ''(и П. Макеев, С. Липшиц.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР)|Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР)]] ''(I. Физико-географический очерк — и Б. Добрынин, Н. Шатский, Д. Тугаринов, Л. Прасолов, В. Алехин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/СССР. Животный мир|СССР. Животный мир]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Степь|Степь]] ''(и В. Алёхин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сумчатые|Сумчатые]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гер. ||* [[БСЭ1/Еврейская литература|Еврейская литература]] ''(и И. Нусинов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Герасимов. ||* [[БСЭ1/Кавказ|Кавказ]] ''(и Б. Добрынин, Н. Страхов, Н. Буш.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Я. Герасимов. ||* [[БСЭ1/Уравнения состояния|Уравнения состояния]] ''(и К. Троицкий.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || К. П. Герд. ||* [[БСЭ1/Вотская литература|Вотская литература]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вотяки|Вотяки]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Владимир Александрович Геринович]] || Геринович, В. А., проф. (география), Каменец-Подольск. || * [[БСЭ1/Галиция|Галиция]] ''(и М. С. Грушевский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1949|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1989}}
|-
|  || О. Гермайзе. ||* [[БСЭ1/Гонта, Иван|Гонта, Иван]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Е. Герман. ||* [[БСЭ1/Калединщина|Калединщина]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Герман. ||* [[БСЭ1/Интуитивизм|Интуитивизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Интуиция|Интуиция]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Тард, Габриэль|Тард, Габриэль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Теория познания|Теория познания]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гернет. ||* [[БСЭ1/Каторга|Каторга]] ''(и М. Константинов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Геронтьев. ||* [[БСЭ1/Донецкий бассейн|Донецкий бассейн]] ''(и А. Гапеев, Г. Мирчинк, А. Р., Г. И. Ломов (редактор), Э. Давидов, А. Ратнер, Л. Траутман, Б. Псахис, В. Софиев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Герр. ||* [[БСЭ1/Борохов, Бер|Борохов, Бер]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Герцберг. ||* [[БСЭ1/Дом отдыха, Бер|Дом отдыха]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Е. Герценберг. ||* [[БСЭ1/Кахексия|Кахексия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Цирроз|Цирроз]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Герчук. ||* [[БСЭ1/Имины|Имины]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хиноны|Хиноны]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хлороформ|Хлороформ]] ''(и В. Николаев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Д. Гершензон. ||* [[БСЭ1/Пушкин, Александр Сергеевич|Пушкин, Александр Сергеевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/СССР. Литература и искусство. Введение|СССР. Литература и искусство. Введение]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гершензон. ||* [[БСЭ1/Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина|Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рубенс, Петер Пауль|Рубенс, Петер Пауль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Слютер, Клаус|Слютер, Клаус]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Французское искусство|Французское искусство]]''(и В. Миллер, Н. Яворская.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гершензон. ||* [[БСЭ1/Де-Фриз, Гуго|Де-Фриз, Гуго]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Изменчивость|Изменчивость]] ''(и М. Камшилов, А. Серебровский, П. Шкварников.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Наследственность|Наследственность]] ''(и С. Давиденков.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Гершман, И. || * [[БСЭ1/Животноводство|Животноводство]] ''(и И. Врачев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гершун. || * [[БСЭ1/Фотометрия|Фотометрия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Борис Михайлович Гессен]] || Гессен, Б. М. (физик, философ) ||* [[БСЭ1/Энергия|Энергия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Энтропия|Энтропия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Эргодическая гипотеза|Эргодическая гипотеза]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Эфир, в физике|Эфир, в физике]];&lt;br /&gt;  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1936|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}}
|-
| [[Павел Васильевич Гидулянов]] || П. Гидулянов (1874—1937). Специалист по церковному праву. Расстрелян в 1937, реабилитирован в 1958 ||* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(IV. Политический очерк — и А. Ангаров, С. Прушицкий, С. Раевич, А. Пионтковский, К. Радек, Б. Миронов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Каноническое право|Каноническое право]] ''(и С. Котляревский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1958}}
|-
|  || А. Гильман. || * [[БСЭ1/Переселение|Переселение]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гиляревский. || * [[БСЭ1/Ревматизм|Ревматизм]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гиляровская. ||* [[БСЭ1/Декорации|Декорации]] ''(и А. Гвоздев, Абр. Эфрос.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Деревенский театр|Деревенский театр]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Федоровский, Федор Федорович|Федоровский, Федор Федорович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Якулов, Георгий Богданович|Якулов, Георгий Богданович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Гиляровский. || * [[БСЭ1/Психиатрия|Психиатрия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Психические болезни|Психические болезни]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Циклотимия|Циклотимия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шизофрения|Шизофрения]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Гиммельфарб, А. Я., инж. (горн. дело) || * [[БСЭ1/Бурение скважин|Бурение скважин]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. В. Гингор. || * [[БСЭ1/Борн, Стефан|Борн, Стефан]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. Гиндин. || * [[БСЭ1/Государственный банк|Государственный банк]] ''(и Г. Л. Наглер.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Я. И. Гиндин. || * [[БСЭ1/Биржи труда|Биржи труда]] ''(и А. Н. Исаев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гинецинский. || * [[БСЭ1/Мышцы|Мышцы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гинзберг. || * [[БСЭ1/Ринопластика|Ринопластика]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Пластическая хирургия|Пластическая хирургия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Д. Гинзбург. || * [[БСЭ1/Украинская Советская Социалистическая Республика|Украинская Советская Социалистическая Республика]] ''(и Е. Лукашова, Е. Лавренко, И. Хибарин, А. Кауфман и Э. Давыдов,  А. Куман, А. Лимонник, А. Богомолец, С. Бухало, С. Каган, В. Пичета, А. Савич.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. Гинзбург. || * [[БСЭ1/Ухтинское месторождение нефти|Ухтинское месторождение нефти]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Гинзбург. || * [[БСЭ1/Демуниципализация|Демуниципализация]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Денационализация|Денационализация]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Гинзбург. || * [[БСЭ1/Давыдов, Карл Юльевич|Давыдов, Карл Юльевич]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Египетская музыка|Египетская музыка]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Палиашвили, Захарий Петрович|Палиашвили, Захарий Петрович]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Шелк|Шелк]] ''(и М. Шпигель и редакция, В. Линде, Д. Тумаркин.)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Эстонская музыка|Эстонская музыка]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Д. Гинодман. || * [[БСЭ1/Родовспоможение|Родовспоможение]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Гинцбург. || * [[БСЭ1/Хозяйственное право|Хозяйственное право]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Гиппиус. || * [[БСЭ1/Тютчев, Фёдор Иванович|Тютчев, Фёдор Иванович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}
|-
| [[Евгений Владимирович Гиппиус]] || Е. Гиппиус || * [[БСЭ1/Дагестанская музыка|Дагестанская музыка]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Частушки|Частушки]] ''(и Ю. С.)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Японская музыка|Японская музыка]] ''(и З. Эвальд.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1985|ВОВ=Работник}}
|-
|  || С. Гиринис. || * [[БСЭ1/Профсоветы|Профсоветы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Революционная профоппозиция|Революционная профоппозиция]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Гиттис. || * [[БСЭ1/Дизель, двигатель внутреннего сгорания|Дизель, двигатель внутреннего сгорания]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Глаголев. || * [[БСЭ1/Италия|Италия]] ''(и Б. Добрынин, Аквила, О. Вайнштейн, В. Н., Ф. В., В. Дубовик, С. Слободской, Н. Лабриола-Скворцова, Л. Сыркин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Укреплённый район|Укреплённый район]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Нил Александрович Глаголев]] || Н. Глаголев || * [[БСЭ1/Начертательная геометрия|Начертательная геометрия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Номография|Номография]]* [[БСЭ1/Перспектива|Перспектива]] ''(и И. Клейнер.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Подобие|Подобие]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Построения геометрические|Построения геометрические]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Проективная геометрия|Проективная геометрия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Проекция, в геометрии|Проекция, в геометрии]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1945|ВОВ=Работник}}
|-
|  || И. Гладнев. || * [[БСЭ1/Большевистские издательства|Большевистские издательства]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Автор:Рахиль Моисеевна Гладштейн|Рахиль Моисеевна Гладштейн]] || Р. Гладштейн. || * [[БСЭ1/Инвалидность|Инвалидность]] ''(и А. Уклонский.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Трудоспособность|Трудоспособность]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1978|ВОВ=Работник}}
|-
|  || А. Глазунов. || * [[БСЭ1/Блуждающие токи|Блуждающие токи]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Выключатель|Выключатель]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Глазунов. || * [[БСЭ1/Галоши|Галоши]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Глебов. || * [[БСЭ1/Моторно-рыболовные станции|Моторно-рыболовные станции]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Игорь Глебов; Иг. Глебов; И. Глебов. || * [[БСЭ1/Ганслик, Эдуард|Ганслик, Эдуард]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гетерофония|Гетерофония]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гимн|Гимн]] ''(и Б. Горнунг.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Глинка, Михаил Иванович|Глинка, Михаил Иванович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гранд-опера|Гранд-опера]] ''(и С. М.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Греция (древняя)|Греция (древняя)]] ''(и Г. М. Пригоровский, М. В. Немировский, Ф. А. Петровский, В. А. Штейн, С. Я. Лурье, А. В. Кубицкий, С. И. Радциг, Ф. И. Шмит, Б. В. Варнеке.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Григ, Эдвард|Григ, Эдвард]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Григорианский хорал|Григорианский хорал]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Даниель, Сальвадор Франсиско|Даниель, Сальвадор Франсиско]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Даргомыжский, Александр Сергеевич|Даргомыжский, Александр Сергеевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дебюси, Клод Ашиль|Дебюси, Клод Ашиль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Джезуальдо, дон Карло|Джезуальдо, дон Карло]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Яначек, Леош|Яначек, Леош]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Т. Глек. || * [[БСЭ1/Производственная практика|Производственная практика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Производственно-техническое обучение|Производственно-техническое обучение]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рабфаки|Рабфаки]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Гливенко. || * [[БСЭ1/Интеграл|Интеграл]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Интуиционизм|Интуиционизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Логика математическая|Логика математическая]] ''(и С. Яновская.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Функциональный анализ|Функциональный анализ]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Глоцер. || * [[БСЭ1/Мюль-машина|Мюль-машина]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. И. Глудин; И. Глудин. || * [[БСЭ1/Военная служба|Военная служба]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Запас|Запас]] ''(и И. Никитин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Глух. || * [[БСЭ1/Оперы и балета Государственный академический театр имени С. М. Кирова|Оперы и балета Государственный академический театр имени С. М. Кирова]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Глухов. || * [[БСЭ1/Медоносные растения|Медоносные растения]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Нектар|Нектар]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || П. Глушаков. || * [[БСЭ1/Литва|Литва]] ''(и Н. Константинов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Глушков. || * [[БСЭ1/Гидрография|Гидрография]] ''(и А. В. Соколов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гидрологический институт|Гидрологический институт]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гидрология|Гидрология]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кадастр водный|Кадастр водный]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Е. Гнедин. || * [[БСЭ1/Благоприятствование наибольшее|Благоприятствование наибольшее]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Автор:Василий Сергеевич Говорухин|Василий Сергеевич Говорухин]] || В. Говорухин. || * [[БСЭ1/Кедровая сосна|Кедровая сосна]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Лесотундра|Лесотундра]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Подвид|Подвид]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Полярная флора|Полярная флора]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сезонный диморфиз|Сезонный диморфиз]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Тайга, тип леса|Тайга, тип леса]] ''(и С. Суслов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Тундра|Тундра]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1971|ВОВ=Работник}}
|-
| '''[[Лазарь Акимович Говсеев]]''' || Говсеев, Л. А., проф. (одонтология) ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1926}}
|-
|  || Говсеев, Ю. А. (физика), Москва || * [[БСЭ1/Весы, прибор|Весы, прибор]] ''(и А. И. Доброхотов, Я. С. Безикович, Д. П. Фридман.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гоголин. || * [[БСЭ1/Хладагент|Хладагент]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хладотранспорт|Хладотранспорт]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Георгий Иванович Гоголь-Яновский]]|| Г. И. Гоголь-Яновский; Г. Г.-Я. || * [[БСЭ1/Виноград и виноградарство|Виноград и виноградарство]] (''и [[Михаил Ильич Голенкин|М. И. Голенкин]], Н. С. Богданов'')&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Виноградная блошка|Виноградная блошка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Годабрелидзе. || * [[БСЭ1/Грузинская Советская Социалистическая Республика (ССРГ)|Грузинская Советская Социалистическая Республика (ССРГ)]] ''(и И. С. Щукин, 3. Чахвадзе, Н. Н. Баранский, Э. М. Давидов, В. М. Четыркин, Д. В. Канделаки, И. Джавахишвили, Ф. Махарадзе, С. Кабакадзе, С. Хундадзе, М. Мгалоблишвили, М. Тарошелидзе.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Т. Годнев. || * [[БСЭ1/Пигменты растений|Пигменты растений]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Александр Григорьевич Гойхбарг]] || Гойхбарг, А. Г., проф. (хоз. право) ||* [[БСЭ1/Аренда земли|Аренда земли]] (''и [[Лев Яковлевич Зиман|Л. Я. Зиман]]''.);&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Виндикация|Виндикация]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Внебрачные дети|Внебрачные дети]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Выкуп|Выкуп]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Судебник Ивана III|Судебник Ивана III]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1962}}
|-
|  || С. Голдин. || * [[БСЭ1/Квалифицированный труд|Квалифицированный труд]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Михаил Ильич Голенкин]]''' || Голенкин, М. И., проф. (ботаника) ||* [[БСЭ1/Австралийская область|Австралийская область]] ''(и П. П. Сушкин)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Альпийская растительность|Альпийская растительность]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Антарктическая область|Антарктическая область]] ''(и П. П. Сушкин)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ареал|Ареал]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ассоциация растений|Ассоциация растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Банан|Банан]] ''(и Ф. В. Церевитинов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Белок|Белок]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Белорусская Советская Социалистическая Республика|Белорусская Советская Социалистическая Республика]] ''(и М. Петрович, [[Михаил Иванович Шкубер|М. Шкубер]], [[Митрофан Викторович Довнар-Запольский|М. Довнар-Запольский]])'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Береза|Береза]] ''(и Н. С. Нестеров.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бесплодие, у растений|Бесплодие, у растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Боб|Боб]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бобовые|Бобовые]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Болотный кипарис|Болотный кипарис]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Болото|Болото]] ''(и Н. С. Соколов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ботанические сады|Ботанические сады]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Великобритания|Великобритания]] ''(I. Географический очерк — и Л. Д. Синицкий, Г. Р. Мирчинк, С. Б.-К., И. А. Витвер.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Величина тела животных и растений|Величина тела животных и растений]] ''(и Н. В. Богоявленский.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Виктория, земляника|Виктория, земляника]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Виноград и виноградарство|Виноград и виноградарство]] ''(и Г. И. Гоголь-Яновский, Н. С. Богданов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вишня|Вишня]] ''(и П. Шитт.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Водяные растения|Водяные растения]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Воздухоносные ткани|Воздухоносные ткани]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Восточно-Китайская подобласть|Восточно-Китайская подобласть]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вьющиеся растения|Вьющиеся растения]];&lt;br /&gt;** [[БСЭ1/География растений|География растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гербарий|Гербарий]];&lt;br /&gt; [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(I. Географический очерк — и Л. Д. Синицкий, [[Георгий Фёдорович Мирчинк|Г. Ф. Мирчинк]], В. В. Геммерлинг, Н. С. Бобринский, И. А. Витвер, П. Ф. Преображенский, С. В. Бернштейн-Коган.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Голарктическая область|Голарктическая область]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Голосеменные|Голосеменные]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Горох|Горох]] ''(и Н. Майсурян, В. Эдельштейн.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Горчица|Горчица]] ''(и Н. Майсурян.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гречиха|Гречиха]] ''(и Н. Соколов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Груша|Груша]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Древесина|Древесина]] ''(и М. Навашин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дуб, дерево|Дуб, дерево]] ''(и Н. Кобранов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Душистые растения|Душистые растения]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дыня|Дыня]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ель|Ель]] ''(и Н. Кобранов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Железы растений|Железы растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Злаки|Злаки]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Зонтичные|Зонтичные]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ива|Ива]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Капландская область|Капландская область]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кокосовые пальмы|Кокосовые пальмы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Морфология растений|Морфология растений]] ''(и Н. Комарницкий.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фикус|Фикус]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Филогения (и филогенез)|Филогения (и филогенез)]] ''(и Б. Матвеев, Б. Козо-Полянский, Л. Курсанов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Финиковые пальмы|Финиковые пальмы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хевея|Хевея]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хинное дерево|Хинное дерево]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хмель|Хмель]] ''(и Ф. Церевитинов, И. Левинштейн, Д. Ш.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Центры развития растений|Центры развития растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чешуи|Чешуи]] ''(и И. Шмальгаузен.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шелковица|Шелковица]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Эмбриология|Эмбриология]] ''(и И. Шмальгаузен.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Яблоня|Яблоня]] ''(и В. Пашкевич, Ф. Церевитинов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ядовитые растения|Ядовитые растения]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1941}}
|-
| || Я. Голенченко. || * [[БСЭ1/Дицген, Иосиф|Дицген, Иосиф]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Историзм|Историзм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чернышевский, Николай Гаврилович|Чернышевский, Николай Гаврилович]] ''(и [[Павел Иванович Лебедев-Полянский|Вал. Полянский]], [[Валентин Фердинандович Асмус|В. Асмус]], [[Иван Дмитриевич Удальцов|И. Удальцов]],[[Борис Исаакович Горев|Б. Горев]].)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Г. Головин. || * [[БСЭ1/Затыловочные станки|Затыловочные станки]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Зуборезные станки|Зуборезные станки]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Я. Голомбик. || * [[БСЭ1/Штамповка|Штамповка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Б. Голубев. || * [[БСЭ1/Подкормка растений|Подкормка растений]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сложные сельскохозяйственные удобрения|Сложные сельскохозяйственные удобрения]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || М. Голубева. || * [[БСЭ1/Чехословацкий мятеж|Чехословацкий мятеж]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Р. Голубева. || * [[БСЭ1/Центробалт|Центробалт]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Д. В. Голубятников. || * [[БСЭ1/Бакинская нефтяная промышленность|Бакинская нефтяная промышленность]] ''(и Л. Я. Зиман.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || С. Голунский. || * [[БСЭ1/Процесс (уголовный)|Процесс (уголовный)]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Уголовный процесс|Уголовный процесс]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || М. Гольберг. || * [[БСЭ1/Чехов, Антон Павлович|Чехов, Антон Павлович]] ''(и В. Гебель, Л. Каган, Л. Цукерман.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Я. Гольберг. || * [[БСЭ1/Гужевой транспорт|Гужевой транспорт]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дороги|Дороги]] ''(и П. Морозов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Автор:Георгий Александрович Гольдберг|Георгий Александрович Гольдберг]] || Г. Гольдберг. || * [[БСЭ1/Темперация|Темперация]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1981|ВОВ=Работник}}
|-
| || Гольдберг. (Возможно, Лев Наумович Гольдберг, главный инженер кабельной сети Мосэнерго в 1933—1934 годах. Расстрелян 31.10.1936. Реабилитирован 25.02.1956.)|| * [[БСЭ1/Шатурская ГРЭС|Шатурская ГРЭС]] ''(и Б. Егоров.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || М. Гольденберг. || * [[БСЭ1/Унитарии, партийная фракция|Унитарии, партийная фракция]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || С. Гольденберг. || * [[БСЭ1/Интернационал 1-й|Интернационал 1-й]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рабочий класс|Рабочий класс]] ''(и Б. Поршнев, Г. Толмачев, М. Седов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ротштейн, Федор Аронович|Ротштейн, Федор Аронович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Талейран, Шарль Морис|Талейран, Шарль Морис]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || А. Гольденвейзер. || * [[БСЭ1/Фортепианный стиль|Фортепианный стиль]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Е. Гольдингер. || * [[БСЭ1/Декан, Александр Габриель|Декан, Александр Габриель]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дюпре, Жюль|Дюпре, Жюль]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Е. Гольдич; Евг. Гольдич. || * [[БСЭ1/Урал, горы|Урал, горы]] ''(и В. Семенов-Тян-Шанский, Н. Страхов, П. Пашинин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Уральское временное правительство|Уральское временное правительство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Леонид Густавович Гольдфайль]] || Гольдфайль, Л. Г. (курортное дело), Москва; Л. Г. ||* [[БСЭ1/Ессентуки|Ессентуки]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кавказские минеральные воды|Кавказские минеральные воды]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кисловодск|Кисловодск]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Климатические станции|Климатические станции]];&lt;br /&gt;*[[БСЭ1/Климатотерапия|Климатотерапия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Черноморское побережье Кавказа|Черноморское побережье Кавказа]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ялта, город|Ялта, город]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1974|ВОВ=Участник}}
|-
| || Л. Гольст. || * [[БСЭ1/Рентгенодиагностика|Рентгенодиагностика]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|[[Екатерина Павловна Гольц]]  || Е. Гольц. || * [[БСЭ1/Обоняние|Обоняние]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1944|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1990}}
|-
| '''[[Абрам Зиновьевич Гольцман]]''' || Гольцман, А. З. (экономика промышл.), Москва ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1933}}
|-
| || А. Гольцов. || * [[БСЭ1/СССР. Климат|СССР. Климат]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| || Х. Гомец. || * [[БСЭ1/Хуарес, Бенито|Хуарес, Бенито]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Серафима Ильинична Гопнер]] || Гопнер, С. И., (ист.) || * [[БСЭ1/Коммунистический Интернационал (Коминтерн)|Коммунистический Интернационал]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1966|ВОВ=Работник}}
|-
| || Н. Горбань. || * [[БСЭ1/Грабянка, Григорий Иванович|Грабянка, Григорий Иванович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  [[Георгий Ефимович Горбачёв]] || Горбачев, Г. || * [[БСЭ1/Бабель, Исаак Эммануилович|Бабель, Исаак Эммануилович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Безыменский, Александр Ильич|Безыменский, Александр Ильич]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1958}}
|-
|  || Горбачев, И. Ф. (бальнеология), Москва ||* [[БСЭ1/Ванны|Ванны]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гидротерапия|Гидротерапия]]  ''(и И. А. Багашев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || В. Горбов. ||* [[БСЭ1/Мусор|Мусор]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Очистка населенных мест|Очистка населенных мест]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Горбунов. ||* [[БСЭ1/Гирлянда подвесных изоляторов|Гирлянда подвесных изоляторов]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Уборочные машины|Уборочные машины]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Дмитрий Петрович Гордеев]] || Д. П. Гордеев; Д. Гордеев; Гордеев, Д. П. (груз. иск.), Тифлис. ||* [[БСЭ1/Гелатский монастырь|Гелатский монастырь]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Грузинское искусство|Грузинское искусство]]  ''(и С. Дудучава, Ш. Амиранашвили.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1968|ВОВ=Работник}}
|-
|  || А. Гордин. ||* [[БСЭ1/Единый налог|Единый налог]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Займы государственные советские|Займы государственные советские]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Гавриил Осипович Гордон]] || Гордон, Г. О., проф. (ист.) || * [[БСЭ1/Англо-бурская война|Англо-бурская война]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бокль, Генри Томас|Бокль, Генри Томас]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Вильгельм I, германский|Вильгельм I, германский]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гогенцоллерны|Гогенцоллерны]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фландрия|Фландрия]] ''(и Л. Синицкий.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франко-прусская война|Франко-прусская война]] ''(и С. Будкевич.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франко-русский союз|Франко-русский союз]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франц Иосиф I|Франц Иосиф I]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франко-прусская война|Франко-прусская война]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фридрих II Великий|Фридрих II Великий]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1942|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1957}}
|-
| [[Борис Исаакович Горев]] || Горев, Б. И., проф. (ист. социализма) ||* [[БСЭ1/Анархизм|Анархизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Анархо-синдикализм|Анархо-синдикализм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Государственный социализм|Государственный социализм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Киреевский|Киреевский]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Лавров, Петр Лаврович|Лавров, Петр Лаврович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Цензура|Цензура]] ''(и А. Дробинский, Г. Кирдецов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Черный передел, революционная организация|Черный передел, революционная организация]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/«Черный передел», журнал|«Черный передел», журнал]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чернышевский, Николай Гаврилович|Чернышевский, Николай Гаврилович]] ''(и [[Павел Иванович Лебедев-Полянский|Вал. Полянский]], [[Валентин Фердинандович Асмус|В. Асмус]], Я. Голенченко, [[Иван Дмитриевич Удальцов|И. Удальцов]])'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Шишко, Леонид Эммануилович|Шишко, Леонид Эммануилович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Эмиграция|Эмиграция]] ''(и В. М., М. Батуев, Д. Шморгонер, В. Семенов, С. Сказкин, О. Вайнштейн, С. Кан, Б. Окунев, Э. Пелузо, Ч. Ясинский, М. Алёхин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1963}}
|-
|  || Г. Горелик. ||* [[БСЭ1/Электрические колебания|Электрические колебания]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Я. Горелик. ||* [[БСЭ1/Сталинградское сражение 1942—1943|Сталинградское сражение 1942—1943]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || К. Горецкий; К. Е. Горецкий. ||* [[БСЭ1/Воензаг|Воензаг]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Военные снабжения|Военные снабжения]] ''(и С. Н. Красильников.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Войсковое хозяйство|Войсковое хозяйство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Автор:Валентина Валентиновна Гориневская|Валентина Валентиновна Гориневская]] || В. Гориневская. ||* [[БСЭ1/Травматизм|Травматизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Тренировка|Тренировка]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Туризм|Туризм]] ''(и В. Никольский.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1953|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Автор:Милан Миланович Горкич|Милан Миланович Горкич]] || М. Горкич. ||* [[БСЭ1/Югославия|Югославия]] ''(и Н. Свешников, Б. Петровский, В. Вуйович, Андреев, Ф. К.-Б., Н. Ларич.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}} 
|-
| [[Автор:Яков Дмитриевич Горлачёв|Яков Дмитриевич Горлачёв]] || Я. Горлачев. ||* [[БСЭ1/Томский государственный университет им. В. В. Куйбышева|Томский государственный университет им. В. В. Куйбышева]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1956|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Горленко, С. ||* [[БСЭ1/Варшава, радиостанция|Варшава, радиостанция]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вологдин, Валентин Петрович|Вологдин, Валентин Петрович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Выделенный прием|Выделенный прием]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Ф. Гормонов. ||* [[БСЭ1/Педагогическое училище|Педагогическое училище]] ''(и Н. Новоселов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Борис Владимирович Горнунг]] || Горнунг, Б. В. (зап.-европ. лит.), Москва || * [[БСЭ1/Буало, Николай|Буало, Николай]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вольность поэтическая|Вольность поэтическая]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гез де Бальзак, Жан Луи|Гез де Бальзак, Жан Луи]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гимн|Гимн]] ''(и Игорь Глебов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гобино, Жозеф Артюр|Гобино, Жозеф Артюр]] ''(и В. Сергеев.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гонгоризм|Гонгоризм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Грим, Фредерик Мельхиор|Грим, Фредерик Мельхиор]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Филология|Филология]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1976}}
|-
|  || Т. Горнштейн. ||* [[БСЭ1/Эмпириокритицизм|Эмпириокритицизм]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Горов. ||* [[БСЭ1/Болгария|Болгария]] ''(и В. И. Позин, Кара-Иванов, О. Иоффе, А. Г. Готалов-Готлиб, И. Б. Орманов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Е. Городецкий. ||* [[БСЭ1/Центральная рада|Центральная рада]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. Городецкий. ||* [[БСЭ1/Калибры|Калибры]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Василий Алексеевич Городцов]] || Городцов, В. А., проф. (археол.) ||* [[БСЭ1/Археологические исследования|Археологические исследования]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бронзовый век на территории СССР|Бронзовый век на территории СССР]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гонцы|Гонцы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1945|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Горохов, В. А.||* [[БСЭ1/Амурский округ|Амурский округ]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Гороховский||* [[БСЭ1/Николаевская область|Николаевская область]]  ''(и С. Дорфман)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Давид Владимирович Горфин]] || Горфин, Д. В. (лечебное дело), Москва; Д. Г.? || * [[БСЭ1/Врачебная консультация|Врачебная консультация]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Врачебная экспертиза|Врачебная экспертиза]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Врачебный участок|Врачебный участок]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Жилище|Жилище]] ''( и С.Толстов, А.Башкиров, П.Лященко, А.Кочетов, Ц.Рысс, Н.Мещеряков, Д.Шейнис, А.Карасс, Н.Марковников, Д.Аркин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Индия|Индия]] ''(и А. Щукина, В. П., М. Косвен, В. Позин, И. Магидович и Ред., К. Михайлов и В. П., А. Осипов и В. П., А. Осипов и В. П-ин, В. Штейн, А. Золотарев, Н. Кун, Е. Беляев, Д. Сулейкин, Л. Бернс, А. Осипов, Б. Ф., Н. Константинов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Китай|Китай]] ''(и Г. Грум-Гржимайло, М. Казанин, В. Г. и М. Т., В. Г., В. Рогов, Штейн, П. Гриневич, В. Кучумов, Б. Перлин, И. Яранцев, Л. Геллер, М. Абрамсон, С. Слепак. -- Статья написана сотрудниками Китайского кабинета Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, под редакцией П. Мифа.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Клиника|Клиника]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Норвегия|Норвегия]] ''( и А. Добров, С. Мирный, В. Келлер, [[Артемий Григорьевич Готалов-Готлиб|А. Готалов-Готлиб]].)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Патронаж|Патронаж]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Персия|Персия]] ''(и С. Рудных, Г. Гуссейнов, Н. Кун, Е. Беляев, А. Готалов-Готлиб.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пироговское общество|Пироговское общество]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Поликлиника|Поликлиника]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Половая жизнь|Половая жизнь]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Проституция|Проституция]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Профилактика|Профилактика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Профилакторий|Профилакторий]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рождаемость|Рождаемость]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Румыния|Румыния]] ''(и А. Щукина, М. Жирмунский, Б. Данциг, П. М., Н. Константинов, М. Сергиевский, Д. Михальчи, Г. Недошивин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Санитарная инспекция|Санитарная инспекция]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сестра медицинская|Сестра медицинская]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Смертность|Смертность]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Соединённые Штаты Америки|Соединённые Штаты Америки]] ''(и Е. Лукашова, И. Хибарин, А. Санталов, З. Эггерт, С. Зинич, М. Малкин, М. Струве, М. Жирмунский, Г. Шнеерсон.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Турция|Турция]] ''(и С. Матвеев, С. Попова, Л. Кудряшев, И. Хибарин, Э. Давыдов, А. Миллер.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фельдшер|Фельдшер]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1969|ВОВ=Работник}}
|-
|  || В. Горюшин.||* [[БСЭ1/Карельская автономная советская социалистическая республика (Карелия)|Карельская автономная советская социалистическая республика (Карелия)]] ''(и И. Гришкин, Э. Давидов, Э. Д., Н. А., В. М.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Александр Андреевич Горяинов]] || Горяинов, А. А., энтом. (энтомология) ||* [[БСЭ1/Амбарные вредители|Амбарные вредители]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Златогузка|Златогузка]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Яблоновая моль|Яблоновая моль]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}}
|-
|  || В. Гостинская.||* [[БСЭ1/Зибель, Генрих, фон|Зибель, Генрих, фон]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Артемий Григорьевич Готалов-Готлиб]] || Готалов-Готлиб, А. Г., проф. (нар. образ.) ||* [[БСЭ1/Болгария|Болгария]] ''(и М. Горов, В. И. Позин, Кара-Иванов, О. Иоффе, И. Б. Орманов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Боливия|Боливия]] ''(и Л. Д. Синицкий, А. И. Дробинский, М. Щукарь.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бразилия|Бразилия]] ''(и Л. Д. Синицкий, В. Кодовилья, О. Иоффе, Ю. Роятов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Великобритания|Великобритания]] ''(V. Народное образование — и А. Л.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гарвардский университет|Гарвардский университет]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ирландское Свободное Государство|Ирландское Свободное Государство]] ''(и И. Звавич, Т. Б. и Н.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Канада|Канада]] ''(и Н. Думитрашко, М. П., Н. М. и В. П., И. Звавич, Г. Вильямс, М. Зинич.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Нидерланды|Нидерланды]]  ''(и А. Щукина , А. Зак, [[Михаил Петрович Лесников|М. Лесников]], [[Борис Фёдорович Поршнев|Б. Поршнев]], В. Вейс, [[Всеволод Николаевич Дурденевский|В. Дурденевский]])''; &lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Норвегия|Норвегия]] ('' и А. Добров, С. Мирный, В. Келлер, [[Давид Владимирович Горфин|Д. Горфин]].'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Нормальная школа|Нормальная школа]]; &lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Одесская область|Одесская область]] ''(и Э. Давыдов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Оксфорд|Оксфорд]] ''(и Н. Г. и В. С.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Оранжевое Свободное государство|Оранжевое Свободное государство]] ''(и А. Б. и Б. В., В. Д.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Персия|Персия]] ''(и С. Рудных, Г. Гуссейнов, Н. Кун, Е. Беляев, Д. Горфин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Португалия|Португалия]] ''(и А. Щукина и В. Добровольский, М. Жирмунский, И. Арский, В. Альтман, Г. Гурвич, С. Лившиц, М. С., А. Дробинский, К. Малицкая.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Финляндия|Финляндия]] ''(и Б. В., Г. Дебец, С. М., Г. Кричевский, В. Смирнов, А. Туоминен, В., В. Савченко.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чехословакия|Чехословакия]] ''(и Б. Бондаренко, М. Ш., И. Шемякин,  П. Райман, И. Бауман, С. Партош.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Швейцария|Швейцария]] ''(и Б. Добрынин, Ф. Платтен, Ф. Месин, Н. Челяпов, Л. Хорник, З. Партош, Л. Сыркин, Ф. Е. Кузнецов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1960|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Юрий Владимирович Готье]] || Ю. В. Готье ||* [[БСЭ1/Археология в России и СССР|Археология в России и СССР]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бабы каменные|Бабы каменные]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гальштатская культура|Гальштатская культура]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Городище, в археологии|Городище, в археологии]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Греческий проект|Греческий проект]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Далмация|Далмация]] ''(и Б. В. Бондаренко.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Поместье и поместная система|Поместье и поместная система]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рюриковичи|Рюриковичи]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рязанское княжество|Рязанское княжество]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Северяне|Северяне]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Служилые люди|Служилые люди]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Смерды|Смерды]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сошное письмо|Сошное письмо]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Стрельцы|Стрельцы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Удельные крестьяне|Удельные крестьяне]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Уложение|Уложение]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1943|}}
|-
|  || М. Гофбауер. ||* [[БСЭ1/Игольное производство|Игольное производство]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || И. Гохман ||* [[БСЭ1/Черная металлургия|Черная металлургия]] ''(и [[Генрих Бернардович Лауэр|Г. Лауэр]])'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|[[Игорь Эммануилович Грабарь]] || И. Э. Грабарь || * [[БСЭ1/Антропов, Алексей Петрович|Антропов, Алексей Петрович]]; &lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Баженов, Василий Иванович|Баженов, Василий Иванович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Беклин, Арнольд|Беклин, Арнольд]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бенуа, Александр Николаевич|Бенуа, Александр Николаевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Благовещенский собор|Благовещенский собор]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бланк, Карл Иванович|Бланк, Карл Иванович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бове, художники|Бове, художники]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Брюллов, Карл Павлович|Брюллов, Карл Павлович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Брюлловская школа|Брюлловская школа]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Восковая живопись|Восковая живопись]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Врубель, Михаил Александрович|Врубель, Михаил Александрович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гербель, Николай Федорович|Гербель, Николай Федорович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1960|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Берта Борисовна Граве]] || Граве, Б. Б. (нов. рус. ист.), Москва || * [[БСЭ1/Винавер, Максим Моисеевич|Винавер, Максим Моисеевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Думская социал-демократическая фракция|Думская социал-демократическая фракция]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1979}}
|-
|  || Д. А. Граве. ||* [[БСЭ1/Большие числа|Большие числа]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Автор:Иван Алексеевич Гракин|Иван Алексеевич Гракин]] || И. Гракин. ||* [[БСЭ1/Механизация сельского хозяйства|Механизация сельского хозяйства]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Национализация земли|Национализация земли]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/«Разделение труда»|«Разделение труда»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1946|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Автор:Борис Николаевич Граков|Борис Николаевич Граков]] || Б. Граков. ||* [[БСЭ1/Ольвия|Ольвия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пантикапей|Пантикапей]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|ГОД=1970|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Автор:Бенцион Меерович Гранде|Бенцион Меерович Гранде]] || Б. Гранде. ||* [[БСЭ1/Геез|Геез]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Древнееврейский язык|Древнееврейский язык]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Семитские языки|Семитские языки]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/СССР. Языки народов СССР|СССР. Языки народов СССР]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Терминология|Терминология]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Унификация алфавитов|Унификация алфавитов]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1974|ВОВ=Работник}}
|-
|  || М. Грановская. ||* [[БСЭ1/Электрификация|Электрификация]] ''(и Г. Кржижановский и бригада: В. Вейц, З. Ракоши, И. Будницкий и Б. Кузнецов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || Е. Грановский. ||* [[БСЭ1/Химизация|Химизация]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || А. Грацианский. ||* [[БСЭ1/Сельскохозяйственное образование|Сельскохозяйственное образование]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Автор:Николай Павлович Грацианский|Николай Павлович Грацианский]] || Грацианский, Н. ||* [[БСЭ1/Брайс, Джемс|Брайс, Джемс]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Брюгге|Брюгге]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Варварские королевства|Варварские королевства]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Варварские правды|Варварские правды]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вергельд|Вергельд]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ведовство|Ведовство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Великое переселение народов|Великое переселение народов]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вестготы|Вестготы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вече у германцев|Вече у германцев]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вилла|Вилла]] ''(и Н. Брунов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вилланы|Вилланы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Виллардуен|Виллардуен]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вольные имперские города|Вольные имперские города]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Габелла|Габелла]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гамбург|Гамбург]] ''(и А. Радо, И. Ленгиель.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гент, город|Гент, город]] ''(и А. Деманжон (A. Demangeon), Дж. Шмидт.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Генуя|Генуя]] ''(и И. А. Витвер, В. Н. Лазарев, И. В.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(III. Исторический очерк до объединения Г. — и С. Д. Сказкин, Э. О. Цобель.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гессен, область Германии|Гессен, область Германии]] ''(и А. Радо.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гибеллины, средневековые|Гибеллины, средневековые]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Госпитальеры|Госпитальеры]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гранада, в Испании|Гранада, в Испании]] ''(и Б. Ф. Добрынин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Григорий VII, Гильдебранд|Григорий VII, Гильдебранд]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Десятина, налог|Десятина, налог]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Доминиканцы|Доминиканцы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дружина|Дружина]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дубровник, город|Дубровник, город]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дунай|Дунай]] ''(и Б. Добрынин, А. Радо.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дю Канж, Шарль|Дю Канж, Шарль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Епископы|Епископы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Жакерия|Жакерия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Жан де Венет|Жан де Венет]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Иерусалимское королевство|Иерусалимское королевство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Капетинги|Капетинги]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франкское государство|Франкское государство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Чомпи|Чомпи]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1945|ВОВ=Работник}}
|-
|  || А. Гребнев. ||* [[БСЭ1/Самолёт|Самолёт]] ''(и В. Пышнов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || Б. Греков. ||* [[БСЭ1/Русь|Русь]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Рюрик|Рюрик]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шемяка, Дмитрий Юрьевич|Шемяка, Дмитрий Юрьевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Шуйский, Василий Иванович|Шуйский, Василий Иванович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || В. Гречишников. ||* [[БСЭ1/Литература в школе|Литература в школе]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || В. Гриб. ||* [[БСЭ1/Классицизм|Классицизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Лессинг, Готгольд Эфраим|Лессинг, Готгольд Эфраим]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Литературная критика|Литературная критика]] ''(и Г. Р., В. Щербина.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || И. В. Грибов. ||* [[БСЭ1/Гараж|Гараж]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || Григореску. ||* [[БСЭ1/Царанисты|Царанисты]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| [[Константин Петрович Григорович]] || К. Григорович ||* [[БСЭ1/Челябинский электро-металлургический комбинат|Челябинский электро-металлургический комбинат]]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Электрические нагревательные печи|Электрические нагревательные печи]]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Электросплавы|Электросплавы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Электрометаллургия|Электрометаллургия]] ''(и В. Карра.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1939|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}}
|-
| [[Андрей Александрович Григорьев]] || Григорьев, А. А., проф., (география) || * [[БСЭ1/Австралия|Австралия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Азия|Азия]] (''и [[Бруно Фридрихович Адлер|Б. Адлер]], [[Александр Николаевич Максимов|А. Максимов]], М. Павлович'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Алжирия|Алжирия]] (''и [[Александр Сергеевич Самойло|А. С. Самойло]]; ред.'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Антильские острова|Антильские острова]] (''и [[Василий Васильевич Ламакин|В. В. Ламакин]].'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Африка|Африка]] ''(и П. Ф. Преображенский, Л. Д. Синицкий, М. П. Павлович, К. Радек.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Везувий|Везувий]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Висла|Висла]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гвинея|Гвинея]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гедин, Свен|Гедин, Свен]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Географические институты|Географические институты]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Географические конгрессы|Географические конгрессы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Географические общества|Географические общества]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гетнер, Альфред|Гетнер, Альфред]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гималаи|Гималаи]] ''(и Л. Д. Синицкий.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гренландия|Гренландия]] ''(и Э. Булль (Ed. Bull, Oslo).)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гумбольт, Александр Фридрих Вильгельм, фон|Гумбольт, Александр Фридрих Вильгельм, фон]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дания|Дания]] ''(и А. Радо, М. Розенфельд, Э. Булль, М. Кобецкий, А. П. Пинкевич, Я. Сегалл.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Греция (новая)| Греция (новая)]] ''(и Б. Ф. Добрынин, Н. А. Рославец, И. А. Витвер, Я. М. Букшпан, Н. Челяпов, С. А. Лопашов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Европа, часть света|Европа, часть света]] ''(и Е. Милановский, Г. Ковалевский, Л. Зиман, В. Бунак, ***, П. Преображенский, Е. Косминский, Ф. Потемкин..)'';&lt;br /&gt;/&gt;* [[БСЭ1/Якутская автономная советская социалистическая республика (ЯАССР)| Якутская автономная советская социалистическая республика (ЯАССР)]] ''(и М. Расцветаев, В. Курский, В. Столяров, С. А. и П., Л. Мамет.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Япония|Япония]] ''(и Л. Зиман, Д. Шморгонер, А. К., Н. Конрад, Ф. Месин, Е. Жуков, А. А., Н. Челяпов, А., К., К. Майстрах, В. Смагин и В. Орлов, Ф. М., О., Эйдус, А. Крючкова и Е. Плетнер.)'';&lt;br /&gt;  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1968|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Г. Григорьев. ||* [[БСЭ1/Утководство|Утководство]] ''(и И. Криницкий.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
|  || П. Григорьев. ||* [[БСЭ1/Язва|Язва]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дерматология|Дерматология]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=|}}
|-
| '''[[Сергей Григорьевич Григорьев]]''' || Григорьев, С. Г., проф. (география), Москва ||* [[БСЭ1/Аравия|Аравия]] ''(и [[Владимир Александрович Гурко-Кряжин|В. А. Гурко-Кряжин]].)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Виктория, водопад|Виктория, водопад]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Джебель Друз|Джебель Друз]] ''(и Д. Шморгонер.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Южная Георгия|Южная Георгия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1931}}
|-
|  || Григорян, Г. || * [[БСЭ1/Жидкое топливо|Жидкое топливо]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Грин. || * [[БСЭ1/СССР. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика|СССР. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика]] ''(и Э. Давыдов, А. Шейнберг.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Ф. Гринбаум. || * [[БСЭ1/Эрлих, Пауль|Эрлих, Пауль]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Гринберг. || * [[БСЭ1/Жизнь, форма материи|Жизнь, форма материи]] ''(и Э. Бауэр, В. Брандгендлер.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || К. Гриневич. || * [[БСЭ1/Выставки|Выставки]] ''(и К. Шмидт, А. Фабрикант, Д. Аранович.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(VI. Народное образование — и А.П.Пинкевич, О.Ю.Шмидт.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гриневич.? || * [[БСЭ1/Шэньси|Шэньси]] ''(и М. Казанин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гриневич.? || * [[БСЭ1/Шаньси|Шаньси]] ''(и М. Казанин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || П. Гриневич. || * [[БСЭ1/Кан Ю-Вэй|Кан Ю-Вэй]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Китай|Китай]] ''(и Г. Грум-Гржимайло, М. Казанин, В. Г. и М. Т., В. Г., В. Рогов, Штейн, В. Кучумов, Б. Перлин, И. Яранцев, Л. Геллер, М. Абрамсон, С. Слепак, Д. Горфин. -- Статья написана сотрудниками Китайского кабинета Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, под редакцией П. Мифа.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Учанское восстание|Учанское восстание]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ханькоу|Ханькоу]] ''(и М. А. ?Андреев?)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хунань|Хунань]] ''(и М. Андреев.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Хэнань|Хэнань]] ''(и М. Андреев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Гринченко.? || * [[БСЭ1/Бандура|Бандура]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Николай Алексеевич Гринченко]] || Гринченко, Н. ||* [[БСЭ1/Братства на Украине|Братства на Украине]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вересай, Остап|Вересай, Остап]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вериновский, Михаил Иванович|Вериновский, Михаил Иванович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вертеп|Вертеп]] ''(и А. Гвоздев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1942|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Грифцов, Б. А. ||* [[БСЭ1/Венеция|Венеция]] ''(и Н. И. Проферансов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Грицкевич, Е. || * [[БСЭ1/Ватикан|Ватикан]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || И. Гришкин. ||* [[БСЭ1/Карельская автономная советская социалистическая республика (Карелия)|Карельская автономная советская социалистическая республика (Карелия)]] ''(и Э. Давидов, Э. Д., В. Горюшин, Н. А., В. М.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гришко. ||* [[БСЭ1/Селекция|Селекция]] ''(и К. Тимирязев, А. Поляков, С. Петров, В. Алпатов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || П. Грищенко. || * [[БСЭ1/Цеткин, Клара|Цеткин, Клара]] ''(и Ф. Геккерт.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Экскурсия|Экскурсия]] ''(и Л. Г.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Иезекииль Абрамович Гроер]] || Гроер, И. А. (право) ||* [[БСЭ1/Авторское право|Авторское право]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1938|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1957}}
|-
| [[Владимир Густавович Громан]] || Громан, В. Г. (эконом. науки) ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1940|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1991}}
|-
| [[Леонид Петрович Гроссман]] || Гросман, Л. П. (ист. лит.); Л. Гроссман ||* [[БСЭ1/Амфитеатров, Александр Валентинович|Амфитеатров, Александр Валентинович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Андреевский, Сергей Аркадьевич|Андреевский, Сергей Аркадьевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Анненков, Павел Васильевич|Анненков, Павел Васильевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Сухово-Кобылин, Александр Васильевич|Сухово-Кобылин, Александр Васильевич]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1965|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Роман Ильич Грубер]] || Грубер, Р. (музыка), Ленинград ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1962|ВОВ=Работник}}
|-
| '''[[Владимир Ефимович Грум-Гржимайло]]''' || Грум-Гржимайло, В. Е., проф. (металлург.) || * [[БСЭ1/Китай|Китай]] ''(и М. Казанин, В. Г. и М. Т., В. Г., В. Рогов, Штейн, П. Гриневич, В. Кучумов, Б. Перлин, И. Яранцев, Л. Геллер, М. Абрамсон, С. Слепак, Д. Горфин. -- Статья написана сотрудниками Китайского кабинета Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, под редакцией П. Мифа.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1928}}
|-
|  || М. С. Грушевский. ||* [[БСЭ1/Галиция|Галиция]] ''(и В. Геринович.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Александр Петрович Губарев]]''' || Губарев, А. П., проф. (акуш. и гинек.) (1855—1931)|| * [[БСЭ1/Акушерство|Акушерство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Брюшина|Брюшина]] ''(и Н. Л.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1931}} 
|-
|  || А. Губер. ||* [[БСЭ1/Индия Нидерландская|Индия Нидерландская]] ''(и Н. Константинов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Скульптура|Скульптура]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Филлиппины|Филлиппины]] ''(и М. Первухин, В. П., Г. Кричевский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} 
|-
| '''[[Иван Михайлович Губкин]]''' || Губкин, И. М., проф. (горное дело) ||  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1939}}
|-
|  || Н. Губский. ||* [[БСЭ1/Стрейтс-Сетлментс|Стрейтс-Сетлментс]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Гудзий; Н. К. Гудзий. ||* [[БСЭ1/Биография|Биография]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бродячие сюжеты|Бродячие сюжеты]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ломоносов, Михаил Васильевич|Ломоносов, Михаил Васильевич]] ''(и Б. Меншуткин и Б. Выропаев.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Русская литература|Русская литература]] ''(и Н. Андреев, Л. Тимофеев, А. Цейтлин, К. З.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/«Слово о полку Игореве»|«Слово о полку Игореве»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} 
|-
|  || М. Гудошников. ||* [[БСЭ1/Иркутск|Иркутск]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Николай Тимофеевич Гудцов]] || Гудцов, Н. М., инж. (металлург.) || * [[БСЭ1/Дамаск, или Дамасская сталь|Дамаск, или Дамасская сталь]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1957|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Алексей Исаевич Гуковский]] || Гуковский, А. И. (нов. рус. ист.), Москва ||* [[БСЭ1/Врангелевщина|Врангелевщина]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гайда, Рудольф|Гайда, Рудольф]];&lt;br /&gt;* [[Государственное уфимское совещание|Государственное уфимское совещание]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Интервенция|Интервенция]] ''(и А. Молок.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ясское совещание|Ясское совещание]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1969}}
|-
| [[Матвей Александрович Гуковский]] || М. Гуковский. ||* [[БСЭ1/Кондотьеры|Кондотьеры]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Медичи|Медичи]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1971|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}}
|-
|  || А. Гуляева. ||* [[БСЭ1/Коллоиды|Коллоиды]] ''(и Н. Песков, Ф. Чухров.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || К. Гуляева. ||* [[БСЭ1/Море|Море]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Нагольный кряж|Нагольный кряж]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Оловянные руды|Оловянные руды]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Гурари. ||* [[БСЭ1/Карское море|Карское море]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Георгий Семёнович Гурвич]] || Гурвич, Г. С., проф. (госуд. право) || * [[Автономия, в политике и праве]];&lt;br /&gt;* [[Автономная советская социалистическая область]];&lt;br /&gt;* [[Автономная советская социалистическая республика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Великобритания|Великобритания]] ''(IV. Политический очерк — и М. В. Зимелева, Д. В. Кузовков, И. С. Звавич, Ф. Парсонс (Лондон), Х. Дарьинский, А. Б. Шевелев, Ф. Е. Огородников.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Государственное право|Государственное право]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гумплович, Людвиг|Гумплович, Людвиг]] ''(и А. Неусыхин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Доминион|Доминион]] ''(и И. Звавич.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Египет|Египет]] ''(и Б. Добрынин, Д. Шморгонер, В. Струве, М. Нечаев, А. Шами.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Португалия|Португалия]] ''(и А. Щукина и В. Добровольский, М. Жирмунский, И. Арский, В. Альтман, С. Лившиц, А. Готалов-Готлиб, М. С., А. Дробинский, К. Малицкая.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Равное избирательное право|Равное избирательное право]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Равноправие|Равноправие]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Южно-Африканский союз|Южно-Африканский союз]] ''(и А. Щукина, П. Преображенский, И. Звавич, В. Хвостов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1964|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Л. Гурвич. ||* [[БСЭ1/Рыбная промышленность|Рыбная промышленность]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Гуревич. ||* [[БСЭ1/Испражнения|Испражнения]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Колит|Колит]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Непроходимость кишок|Непроходимость кишок]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Перкуссия|Перкуссия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Понос|Понос]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Любовь Яковлевна Гуревич]]''' || Гуревич, Л. Я. (театр), Москва ||* [[БСЭ1/Горбунов, Иван Федорович|Горбунов, Иван Федорович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дмитревский, Иван Афанасьевич|Дмитревский, Иван Афанасьевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дузе, Элеонора|Дузе, Элеонора]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1940}}
|-
|  || Ш. Гуревич. ||* [[БСЭ1/Резание|Резание]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Станки металлообрабатывающие|Станки металлообрабатывающие]] ''(и А. Бриткин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Я. Гуревич. ||* [[БСЭ1/Искусственное питание|Искусственное питание]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Владимир Александрович Гурко-Кряжин]]''' || Гурко-Кряжин, В. А., проф. (востоковед.) ||* [[БСЭ1/Адат|Адат]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Аджаристанская АССР|Аджаристанская АССР]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Азербайджанская Советская Социалистическая Республика|Азербайджанская Советская Социалистическая Республика]] (''и [[Иван Семёнович Щукин|И. С. Щукин]], В. Н. Худадов, [[Николай Николаевич Баранский|Н. Н. Баранский]]'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Албания|Албания]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Албанцы|Албанцы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Аравия|Аравия]] (''и [[Сергей Григорьевич Григорьев|С. Г. Григорьев]].'');&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Армянский вопрос|Армянский вопрос]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Востоковедение|Востоковедение]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гусейн, деятель первого столетия ислама|Гусейн, деятель первого столетия ислама]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гусейн, король Геджаса|Гусейн, король Геджаса]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дамаск|Дамаск]] ''(и А. К. Бергер, Д. И. Шморгонер.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Янычары|Янычары]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1931}}
|-
| || Гуров, П. Я. (агрономия) ||* [[БСЭ1/Читальня, читальный зал|Читальня, читальный зал]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || А. Гурштейн. ||* [[БСЭ1/Плеханов, Георгий Валентинович|Плеханов, Георгий Валентинович]] ''(и С. Батищев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Е. Гурьянов. ||* [[БСЭ1/Мимика|Мимика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Психомоторика|Психомоторика]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Е. Гурьянова. ||* [[БСЭ1/Литоральный пояс|Литоральный пояс]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Г. Гуссейнов. ||* [[БСЭ1/Персия|Персия]] ''(и С. Рудных, Н. Кун, Е. Беляев, А. Готалов-Готлиб, Д. Горфин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Автор:Александр Сергеевич Гущин|Александр Сергеевич Гущин]] || А. Гущин. ||* [[БСЭ1/Галльское искусство|Галльское искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гальштатское искусство|Гальштатское искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Германское искусство|Германское искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Готское искусство|Готское искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Звериный стиль|Звериный стиль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Крестьянское искусство|Крестьянское искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Первобытное искусство|Первобытное искусство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Скифское искусство|Скифское искусство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1950|ВОВ=Работник}}
|-
|}

[[Категория:Викитека:Проект:БСЭ1:Списки авторов статей]]</text>
      <sha1>2rn1k3y0r83bmpqq5dyquk5hbnxl3dm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Викитека:Проект:БСЭ1/Авторы на И</title>
    <ns>4</ns>
    <id>1137115</id>
    <revision>
      <id>5727730</id>
      <parentid>5159807</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T06:14:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <origin>5727730</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="25512" sha1="7j6c8zmabtkhuinb6mpxwpwozm2vbss" xml:space="preserve">'''Авторы статей 1-ого издания Большой Советской Энциклопедии. Таблица И.''' 

{| class=&quot;wide sortable&quot; text-align| center&quot;
! Автор !! Упомянут как !! Статьи !! Авторские права, примечания
|-
| || И. Ибатулин. || * [[БСЭ1/Днепрогэс|Днепрогэс]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || А. П. Иваницкий. || * [[БСЭ1/Биологическая очистка|Биологическая очистка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || А. Иванов. || * [[БСЭ1/Гакка|Гакка]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дуговые лампы|Дуговые лампы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кавказско-Каспийское правительство|Кавказско-Каспийское правительство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Б. Иванов. || * [[БСЭ1/Зубчатое колесо|Зубчатое колесо]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Канатная передача|Канатная передача]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Фрикционные колеса|Фрикционные колеса]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Цепь|Цепь]] ''(и А. Фролов.)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Цилиндр, в технике|Цилиндр, в технике]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Шип, в технике|Шип, в технике]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Шкив|Шкив]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Эксцентрик|Эксцентрик]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[ Георгий Фёдорович Иванов]]|| Г. Иванов. || * [[БСЭ1/Желудок|Желудок]] ''(и Х. Коштоянц, И. Шмальгаузен.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Кишечник|Кишечник]] ''(и И. Шмальгаузен.)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Хромаффинная система|Хромаффинная система]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Череп|Череп]]  ''(и [[Борис Степанович Матвеев|Б. Матвеев]], [[Яков Яковлевич Рогинский|Я. Рогинский]].)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Черепные нервы|Черепные нервы]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Языкоглоточный нерв|Языкоглоточный нерв]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Яичко, у животных|Яичко, у животных]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1955|ВОВ=Работник}} (1893—1955)
|-
| || Д. И. Иванов || * [[БСЭ1/Витражи|Витражи]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Д. Иванов (Монгольский) || * [[БСЭ1/Бурято-Монгольская Автономная Советская Социалистическая Республика|Бурято-Монгольская Автономная Советская Социалистическая Республика]] ''(и Н. Н. Козьмин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Иванов, И. Е. (география), Москва. ||* [[БСЭ1/Калмыцкая автономная советская социалистическая республика|Калмыцкая автономная советская социалистическая республика]] ''(и И. Кудрявцев, Э. Давыдов, М. Зевакин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Канин полуостров|Канин полуостров]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Новая Земля|Новая Земля]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Франца Иосифа Земля|Франца Иосифа Земля]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Лев Николаевич Иванов]] || Л. Иванов || * [[БСЭ1/Береговое море|Береговое море]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1957|ВОВ=Работник}}
|-
| || Н. Е. Иванов. ?; Н. Иванов?|| * [[БСЭ1/Газголдер|Газголдер]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Газовая кухня|Газовая кухня]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Газовое производство|Газовое производство]] ''(и 3. Б. Смелянский, В. А. Карра.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Газовые масла|Газовые масла]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Зерновые бобовые|Зерновые бобовые]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Иванов, П. (воен. дело). ?|| * [[БСЭ1/Автоброневик|Автоброневик]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Верблюд|Верблюд]] ''(и С. И. Огнев, С. Н. Павлушков.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Джут, массовый падеж скота|Джут, массовый падеж скота]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Плодоводство|Плодоводство]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Плодоводство|Плодоводство]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || С. Иванов || * [[БСЭ1/Военный комиссариат|Военный комиссариат]] ''(и И. Модлин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Военный округ|Военный округ]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Автор:Александра Николаевна Иванова|Автор:Александра Николаевна Иванова]] || А. Иванова || * [[БСЭ1/Тунговое дерево|Тунговое дерево]]  || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Л. Иванова || * [[БСЭ1/Орджоникидзевский край|Орджоникидзевский край]] ''(и Е. Лукашева, А. Кауфман, П. Земляков.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Михаил Владимирович Иванов-Борецкий]]''' || Иванов-Борецкий, М. В., проф. (муз.). || * [[БСЭ1/Академии музыкальные|Академии музыкальные]];&lt;br /&gt; * [[ БСЭ1/Английская музыка|Английская музыка]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Арабская музыка|Арабская музыка]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Аренский, Антон Степанович|Аренский, Антон Степанович]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Бизе, Жорж|Бизе, Жорж]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Верди, Джузеппе|Верди, Джузеппе]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гарландиа, Иоанны|Гарландиа, Иоанны]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гармония|Гармония]] ''(и С. А. Бугославский.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гендель, Георг Фридрих|Гендель, Георг Фридрих]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Гофман, Эрнст Теодор Амадей|Гофман, Эрнст Теодор Амадей]] ''(и М. А. Петровский.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Данстепл, Джон|Данстепл, Джон]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Доницетти, Гаэтано|Доницетти, Гаэтано]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Дюфай, Гильом|Дюфай, Гильом]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Жаннекен, Клеман|Жаннекен, Клеман]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Изобразительность|Изобразительность]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Имитация, в музыке|Имитация, в музыке]]   || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1936}}
|-
| || Б. Ивановский || * [[БСЭ1/Спорт, физическая культура|Спорт, физическая культура]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Физическая культура|Физическая культура]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Физические упражнения|Физические упражнения]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| '''[[Владимир Николаевич Ивановский]]''' || Ивановский, В. Н., проф. (философия); В. Ивановский. ||* [[БСЭ1/Августин, Аврелий|Августин, Аврелий]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Апперцепция|Апперцепция]] ''(и [[Александр Романович Лурия|А. Лурия]])'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Арабская наука и философия|Арабская наука и философия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Аристотель|Аристотель]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Ассоциационизм|Ассоциационизм]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Браун, Томас|Браун, Томас]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бэкон, Рожер|Бэкон, Рожер]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вайшешика|Вайшешика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вивес, Людовик|Вивес, Людовик]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Викторинцы|Викторинцы]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вильгельм Оккам|Вильгельм Оккам]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гамильтон, Уильям|Гамильтон, Уильям]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гартли, Давид|Гартли, Давид]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гетчесон, Френсис|Гетчесон, Френсис]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1939}}
|-
| [[Глеб Александрович Ивашенцов]] ||Ивашенцов, Г; Ивашенцев, Г. А. (инфекционные болезни), Ленинград. ||* [[БСЭ1/Изоляция больных|Изоляция больных]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Инфекционные болезни|Инфекционные болезни]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Инфекция|Инфекция]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1933}}
|-
| [[Александр Фёдорович Иващенко]] || А. Иващенко. (1908—1961) ||* [[БСЭ1/Стендаль, писатель|Стендаль, писатель]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1961|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Валентина Ивановна Иверонова]] || В. Иверонова. [[w:Иверонова, Валентина Ивановна]] (1908—1983)||* [[БСЭ1/Рентгеновский анализ|Рентгеновский анализ]] ''(и Я. Уманский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1983|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Виктор Петрович Ивинг]] || В. Ивинг. [[w:Ивинг, Виктор Петрович]] (1888—1952)||* [[БСЭ1/Танцы|Танцы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1952|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Николай Константинович Игнатов]] || Игнатов, Н. К., проф. (санитария), Москва. [[w:Николай Константинович Игнатов (гигиенист)]]|| * [[БСЭ1/Вентиляция]] ''(и С. И. Каплун, В. И. Кашкаров, И. А. Добросмыслов.)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Влажность воздуха|Влажность воздуха]] ''(и Е. И. Тихомиров.)'';&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Вода|Вода]] ''(и А. Н. Фрумкин, M. Е Мирчинк, С. Н. Скадовский.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Водоснабжение|Водоснабжение]] ''(и Б. С. Тикунов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Водохранилище|Водохранилище]] ''(и Т. П. Марецкая.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Водяное отопление|Водяное отопление]] ''(и В. Кашкаров.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Воздух|Воздух]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Воздушное отопление|Воздушное отопление]] ''(и В. И. Кашкаров.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вывозная система удаления нечистот|Вывозная система удаления нечистот]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Газовое отопление|Газовое отопление]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гигиена|Гигиена]] ''(и А. Б. Шевелев, С. И. Каплун, Н. А. Зеленев, А. В. Мольков.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Голландская печь|Голландская печь]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Жесткость воды|Жесткость воды]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Зона санитарной охраны|Зона санитарной охраны]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Хлеб|Хлеб]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1951|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Сергей Сергеевич Игнатов]] || С. Игнатов || * [[БСЭ1/Бланко-Фомбона, Руфино|Бланко-Фомбона, Руфино]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Валера, Хуан|Валера, Хуан]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Васт, Уго|Васт, Уго]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Венесуэльская литература|Венесуэльская литература]]&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Висенте, Жиль|Висенте, Жиль]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гаучо|Гаучо]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Лопе де Вега|Лопе де Вега]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1959}}  (1887—1959) 
|-
|  || В. Игумнов. ||* [[БСЭ1/Хлопчатобумажное производство|Хлопчатобумажное производство]] ''(и Н. Розенбаум.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Наум Ильич Идельсон]] || Идельсон, Н. И., проф. (математика), Ленинград. || * [[БСЭ1/Графические вычисления|Графические вычисления]] ''(и В. Брадис.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вычисления|Вычисления]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Вычислительные машины|Вычислительные машины]] ''(и Э. Гагенторн.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Календарь|Календарь]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Квадратичное уклонение|Квадратичное уклонение]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Уравнительные вычисления|Уравнительные вычисления]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Численное интегрирование|Численное интегрирование]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Численное решение уравнений|Численное решение уравнений]];&lt;br /&gt; || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1951|ВОВ=Работник}}
|-
| [[Николай Михайлович Иезуитов]] || Н. Иезуитов. [[w:Иезуитов, Николай Михайлович]] ||* [[БСЭ1/Кинематография|Кинематография]] ''(и Э. Арнольди, И. Сидоров, П. Тагер.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1941}}
|-
| [[Борис Иванович Извеков]] || Б. И. Извеков ||* [[БСЭ1/Атмосфера, воздушная оболочка земного шара|Атмосфера, воздушная оболочка земного шара]] ''(и [[Евгений Иванович Тихомиров|Е. И. Тихомиров]], [[Александр Александрович Фридман|А. А. Фридман]].)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Земля|Земля]] ''(и Е. Милановский.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Стратосфера|Стратосфера]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1942}}
|-
| [[Николай Алексеевич Изгарышев]] || Изгарышев, Н. А., проф. (химия). || * [[БСЭ1/Аллотропия|Аллотропия]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гальванопластика|Гальванопластика]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гальваностегия|Гальваностегия]]|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1956|ВОВ=Работник}}
|-
|  || Н. Изгоев. ||* [[БСЭ1/«Известия ЦИК СССР и ВЦИК»|«Известия ЦИК СССР и ВЦИК»]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[W:Иков, Владимир Константинович|Владимир Константинович Иков]] || В. К. Иков; В. Иков. || * [[БСЭ1/Бестужев-Марлинский, Александр Александрович|Бестужев-Марлинский, Александр Александрович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Булгарин, Фаддей Венедиктович|Булгарин, Фаддей Венедиктович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Воронцов, Василий Павлович|Воронцов, Василий Павлович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гамсун, Кнут|Гамсун, Кнут]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гарин-Михайловский Н. Г.|Гарин-Михайловский Н. Г.]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гейне, Гейнрих|Гейне, Гейнрих]] ''(и П. С. Коган, Е. Ф. Книпович, С. А. Макашин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Герцен, Александр Иванович|Герцен, Александр Иванович]] ''(и Л. Б. Каменев.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гёте, Иоган Вольфганг|Гёте, Иоган Вольфганг]] ''(и В. Беньямин, Б. И. Пуришев, В. П. Зубов, С. Л. Соболь, Л. А. Тумерман.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Григорович, Дмитрий Васильевич|Григорович, Дмитрий Васильевич]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Григорьев, Аполлон Александрович|Григорьев, Аполлон Александрович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1956|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1991}}
|-
| [[Борис Владимирович Ильин]] || Б. Ильин. [[w:Ильин, Борис Владимирович]] (1888—1964)||* [[БСЭ1/Молекулярная физика|Молекулярная физика]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1964|ВОВ=Работник}}
|-
|  || В. Ильин. ||* [[БСЭ1/Строительная промышленность|Строительная промышленность]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Всеволод Сергеевич Ильин]] || В. С. Ильин; В. Ильин (1888—1930)||* [[БСЭ1/Гидрогеология|Гидрогеология]]; * [[БСЭ1/Грунтовые воды|Грунтовые воды]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1930}}
|-
|  || Г. Ильин. ||* [[БСЭ1/Гофман, Иосиф|Гофман, Иосиф]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гофман, Людвиг (архитектор)|Гофман, Людвиг (архитектор)]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || М. Ильин.? ||* [[БСЭ1/Сложноцветные|Сложноцветные]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Съезды колхозников-ударников|Съезды колхозников-ударников]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Ф. А. Ильин. ||* [[БСЭ1/Гондурас|Гондурас]] ''(и Б. Ф. Добрынин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Ильинский. ||* [[БСЭ1/Инсектициды|Инсектициды]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Д. П. Ильинский. ||* [[БСЭ1/Вагоностроение|Вагоностроение]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Ильинский. ||* [[БСЭ1/Центрально-Черноземная область|Центрально-Черноземная область]] ''(и П. Копытин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Л. Ильичев. ||* [[БСЭ1/Материализм|Материализм]] ''(и Г. Александров, А Щеглов, Б. Сливкер, В. Фомина.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Н. Ильюхов. ||* [[БСЭ1/Дальневосточный край|Дальневосточный край]] ''(и В. А. Каменецкий, Н. Н. Колосовский и Ред.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Циклы хозяйственные|Циклы хозяйственные]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || Г. Именитов. ||* [[БСЭ1/Вольная гавань|Вольная гавань]] ''(и А. Кейлин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || С. Ингулов. ||* [[БСЭ1/Газета|Газета]] ''(и В. Валь, М. И. Щелкунов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|  || А. Иодка. ||* [[БСЭ1/Центральная рада белорусских организаций|Центральная рада белорусских организаций]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Артур Павлович Иордан]] || Иордан, А. П., проф. (венерология и кожные бол.), Москва. ||* [[БСЭ1/Экзема|Экзема]] ''(и Э. Гауэнштейн.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[w:Иорданский, Николай Николаевич (педагог)| Николай Николаевич Иорданский.]] || Н. Иорданский; Н. Н. Иорданский. ||* [[БСЭ1/Взаимное обучение|Взаимное обучение]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Государственный язык|Государственный язык]] ''(и В. Дурденевский.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Земская школа|Земская школа]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Школьное здание|Школьное здание]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Экстернат|Экстернат]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1941}}
|-
| [[Абрам Фёдорович Иоффе]] || Иоффе, А. Ф., акад. (физика). || * [[БСЭ1/Атом, в химии и физике|Атом, в химии и физике]] ''(и А. Н. Фрумкин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Больцман, Людвиг|Больцман, Людвиг]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бор, Нильс|Бор, Нильс]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Боргман, Иван Иванович|Боргман, Иван Иванович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Броуновское движение|Броуновское движение]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Дебай, Петер|Дебай, Петер]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Диэлектрики|Диэлектрики]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Диэлектрическая постоянная|Диэлектрическая постоянная]];&lt;br /&gt; * [[БСЭ1/Полупроводники|Полупроводники]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1960|ВОВ=Работник}}
|-
| || Иоффе, О. || * [[БСЭ1/Бельгия|Бельгия]] ''(и [[Митрофан Степанович Боднарский|М. С. Боднарский]], В. И. Позин, И. А. Троицкий, Г. М. Барышник, К. Радек.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Болгария|Болгария]] ''(и М. Горов, В. И. Позин, Кара-Иванов, А. Г. Готалов-Готлиб, И. Б. Орманов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бразилия|Бразилия]] ''(и Л. Д. Синицкий, А. Готалов-Готлиб, В. Кодовилья, Ю. Роятов.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Бюро труда международное|Бюро труда международное]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Я. Иоффе. || * [[БСЭ1/Химическая промышленность|Химическая промышленность]] ''(и В. Камерницкий, С. Вайсбейн, Я. Тышковский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| [[Владимир Николаевич Ипатьев]] || Ипатьев, В. Н., акад. (химия). ||* [[БСЭ1/Взрывчатые вещества|Взрывчатые вещества]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Гидрогенизация|Гидрогенизация]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1952}}
|-
| || Ирандуст. || * [[БСЭ1/Гилянская революция|Гилянская революция]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || А. Исаев; А. Н. Исаев. ? || * [[БСЭ1/Биржи труда|Биржи труда]] ''(и Я. И. Гиндин.)'';&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Развертка|Развертка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Исаев, М. Н. (право). || || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Л. Исаков; Л. Д. Исаков. || * [[БСЭ1/Гальванометр|Гальванометр]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Динамометр|Динамометр]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || А. Исакович. || * [[БСЭ1/Харьковский тракторный завод им. Орджоникидзе (ХТЗ)|Харьковский тракторный завод им. Орджоникидзе (ХТЗ)]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Е. Исакович. || * [[БСЭ1/Счётные машины|Счётные машины]] ''(и А. Жолквер.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Б. Исаченко. || * [[БСЭ1/Омелянский, Василий Леонидович|Омелянский, Василий Леонидович]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Пастёр, Луи|Пастёр, Луи]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || А. Истомин. || * [[БСЭ1/Прокатка|Прокатка]];&lt;br /&gt;* [[БСЭ1/Слябинг|Слябинг]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
| || Т. Ищенко. || * [[БСЭ1/Имманентная школа|Имманентная школа]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}}
|-
|}

[[Категория:Викитека:Проект:БСЭ1:Списки авторов статей]]</text>
      <sha1>7j6c8zmabtkhuinb6mpxwpwozm2vbss</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Участник:Baraban-uragan</title>
    <ns>2</ns>
    <id>1198613</id>
    <revision>
      <id>5727643</id>
      <parentid>5727215</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:29:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <origin>5727643</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3087" sha1="4climd68ayaya7i5wn447h6br1c0eev" xml:space="preserve">*[[Речь Софьи Илларионовны Бардиной (Бардина)|Речь Софьи Бардиной на процессе 50-ти]]
*[[Женский труд и проституция (Тыркова-Вильямс)|А. Тыркова — Женский труд и проституция]]
*[[Письма студентки Некрасовой/ОЗ 1878 (ВТ)|Письма студентки Некрасовой]]
*[[Студентка на войне (Некрасова)|В. Некрасова — Студентка на войне]]
*[[Автор:Екатерина Степановна Некрасова|Екатерина Некрасова]]
*[[Нигилистка (Ковалевская)|С. Ковалевская — Нигилистка]]
*[[Надежда Васильевна Стасова (Стасов)/ДО|В. Стасов — Надежда Стасова]]
*[[Женский вопрос (Ткачёв)|П. Ткачёв — Женский вопрос]]
*[[Русская студентка (Сватиков)|С. Сватиков — Русская студентка]]
*[[Маленькие женщины или Детство четырех сестер (Олкотт)/ДО|Л. Олкотт. Маленькие женщины, или Детство четырёх сестёр]]
*[[После Шлиссельбурга (Фигнер)|В. Фигнер — После Шлиссельбурга]]
*[[Стихотворения (Фигнер)|В. Фигнер — Стихотворения]]
*[[Из общественной и литературной хроники Запада (Энгельгардт)/1/ДО|А. Энгельгардт — Из общественной и литературной хроники Запада]]
*[[Правительственные сообщения от 21.05.1873|Правительственные сообщения от от 21.05.1873]]


[[Участник:Baraban-uragan/песочница|Моя песочница]]

==== Полезное ====
* [[Справка:Шаблоны|Шаблоны]]
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:comment|comment]]|аббревиатура|расшифровка&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* {{tl|Опечатка}} / &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Опечатка2|Опечатка2]]|ошибочный_текст|исправленный_текст|комментарий (необязательный)}}&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sub sup|sub sup]]|текст внизу|текст вверху&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sup sub|sup sub]]|текст вверху|текст внизу&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Начало колонки|Начало колонки]]|width=1000px|align=center&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;&lt;nowiki&gt;&lt;/center&gt;&lt;/nowiki&gt;{{tl|Разрыв колонки}}&lt;nowiki&gt;&lt;center&gt;&lt;/nowiki&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;{{tl|Конец колонки}}
* {{tl|начало цитаты}} / {{tl|конец цитаты}}</text>
      <sha1>4climd68ayaya7i5wn447h6br1c0eev</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727647</id>
      <parentid>5727643</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:37:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <origin>5727647</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3363" sha1="2k4ocyzdcnb6tpsxnrrfkowqblbzlko" xml:space="preserve">*[[Речь Софьи Илларионовны Бардиной (Бардина)|Речь Софьи Бардиной на процессе 50-ти]]
*[[Женский труд и проституция (Тыркова-Вильямс)|А. Тыркова — Женский труд и проституция]]
*[[Письма студентки Некрасовой/ОЗ 1878 (ВТ)|Письма студентки Некрасовой]]
*[[Студентка на войне (Некрасова)|В. Некрасова — Студентка на войне]]
*[[Автор:Екатерина Степановна Некрасова|Екатерина Некрасова]]
*[[Нигилистка (Ковалевская)|С. Ковалевская — Нигилистка]]
*[[Надежда Васильевна Стасова (Стасов)/ДО|В. Стасов — Надежда Стасова]]
*[[Женский вопрос (Ткачёв)|П. Ткачёв — Женский вопрос]]
*[[Русская студентка (Сватиков)|С. Сватиков — Русская студентка]]
*[[Маленькие женщины или Детство четырех сестер (Олкотт)/ДО|Л. Олкотт. Маленькие женщины, или Детство четырёх сестёр]]
*[[После Шлиссельбурга (Фигнер)|В. Фигнер — После Шлиссельбурга]]
*[[Стихотворения (Фигнер)|В. Фигнер — Стихотворения]]
*[[Из общественной и литературной хроники Запада (Энгельгардт)/1/ДО|А. Энгельгардт — Из общественной и литературной хроники Запада]]
*[[Правительственные сообщения от 21.05.1873|Правительственные сообщения от от 21.05.1873]]


[[Участник:Baraban-uragan/песочница|Моя песочница]]

==== Полезное ====
* [[Справка:Шаблоны|Шаблоны]]
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:comment|comment]]|аббревиатура|расшифровка&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* {{tl|Опечатка}} / &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Опечатка2|Опечатка2]]|ошибочный_текст|исправленный_текст|комментарий (необязательный)}}&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sub sup|sub sup]]|текст внизу|текст вверху&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sup sub|sup sub]]|текст вверху|текст внизу&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Начало колонки|Начало колонки]]|width=1000px|align=center&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;&lt;nowiki&gt;&lt;/center&gt;&lt;/nowiki&gt;{{tl|Разрыв колонки}}&lt;nowiki&gt;&lt;center&gt;&lt;/nowiki&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;{{tl|Конец колонки}}
* {{tl|начало цитаты}} / {{tl|конец цитаты}}

О номерации страниц:
* можно перенести в ПИ Страница, откуда нумерация подставится
* [[:Шаблон:p|Шаблон P]] (это может потребовать использования регэкспа)</text>
      <sha1>2k4ocyzdcnb6tpsxnrrfkowqblbzlko</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727652</id>
      <parentid>5727647</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:40:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Полезное */</comment>
      <origin>5727652</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3522" sha1="2qs6b0wcoq6sa5wo5xobk7tattp2tvk" xml:space="preserve">*[[Речь Софьи Илларионовны Бардиной (Бардина)|Речь Софьи Бардиной на процессе 50-ти]]
*[[Женский труд и проституция (Тыркова-Вильямс)|А. Тыркова — Женский труд и проституция]]
*[[Письма студентки Некрасовой/ОЗ 1878 (ВТ)|Письма студентки Некрасовой]]
*[[Студентка на войне (Некрасова)|В. Некрасова — Студентка на войне]]
*[[Автор:Екатерина Степановна Некрасова|Екатерина Некрасова]]
*[[Нигилистка (Ковалевская)|С. Ковалевская — Нигилистка]]
*[[Надежда Васильевна Стасова (Стасов)/ДО|В. Стасов — Надежда Стасова]]
*[[Женский вопрос (Ткачёв)|П. Ткачёв — Женский вопрос]]
*[[Русская студентка (Сватиков)|С. Сватиков — Русская студентка]]
*[[Маленькие женщины или Детство четырех сестер (Олкотт)/ДО|Л. Олкотт. Маленькие женщины, или Детство четырёх сестёр]]
*[[После Шлиссельбурга (Фигнер)|В. Фигнер — После Шлиссельбурга]]
*[[Стихотворения (Фигнер)|В. Фигнер — Стихотворения]]
*[[Из общественной и литературной хроники Запада (Энгельгардт)/1/ДО|А. Энгельгардт — Из общественной и литературной хроники Запада]]
*[[Правительственные сообщения от 21.05.1873|Правительственные сообщения от от 21.05.1873]]


[[Участник:Baraban-uragan/песочница|Моя песочница]]

==== Полезное ====
* [[Справка:Шаблоны|Шаблоны]]
* [[:Шаблон:Poemx1|Шаблон poemx1]]
* [[Шаблон:Книга|Шаблон Книга]]
* [[Шаблон:Статья|Шаблон Статья]]
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:comment|comment]]|аббревиатура|расшифровка&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* {{tl|Опечатка}} / &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Опечатка2|Опечатка2]]|ошибочный_текст|исправленный_текст|комментарий (необязательный)}}&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sub sup|sub sup]]|текст внизу|текст вверху&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sup sub|sup sub]]|текст вверху|текст внизу&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Начало колонки|Начало колонки]]|width=1000px|align=center&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;&lt;nowiki&gt;&lt;/center&gt;&lt;/nowiki&gt;{{tl|Разрыв колонки}}&lt;nowiki&gt;&lt;center&gt;&lt;/nowiki&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;{{tl|Конец колонки}}
* {{tl|начало цитаты}} / {{tl|конец цитаты}}

О нумерации страниц:
* можно перенести в ПИ Страница, откуда нумерация подставится
* [[:Шаблон:p|Шаблон P]] (это может потребовать использования регэкспа)</text>
      <sha1>2qs6b0wcoq6sa5wo5xobk7tattp2tvk</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727653</id>
      <parentid>5727652</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:41:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Полезное */</comment>
      <origin>5727653</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3600" sha1="hoavf4c409zmm4166dnzzyz0kqh467d" xml:space="preserve">*[[Речь Софьи Илларионовны Бардиной (Бардина)|Речь Софьи Бардиной на процессе 50-ти]]
*[[Женский труд и проституция (Тыркова-Вильямс)|А. Тыркова — Женский труд и проституция]]
*[[Письма студентки Некрасовой/ОЗ 1878 (ВТ)|Письма студентки Некрасовой]]
*[[Студентка на войне (Некрасова)|В. Некрасова — Студентка на войне]]
*[[Автор:Екатерина Степановна Некрасова|Екатерина Некрасова]]
*[[Нигилистка (Ковалевская)|С. Ковалевская — Нигилистка]]
*[[Надежда Васильевна Стасова (Стасов)/ДО|В. Стасов — Надежда Стасова]]
*[[Женский вопрос (Ткачёв)|П. Ткачёв — Женский вопрос]]
*[[Русская студентка (Сватиков)|С. Сватиков — Русская студентка]]
*[[Маленькие женщины или Детство четырех сестер (Олкотт)/ДО|Л. Олкотт. Маленькие женщины, или Детство четырёх сестёр]]
*[[После Шлиссельбурга (Фигнер)|В. Фигнер — После Шлиссельбурга]]
*[[Стихотворения (Фигнер)|В. Фигнер — Стихотворения]]
*[[Из общественной и литературной хроники Запада (Энгельгардт)/1/ДО|А. Энгельгардт — Из общественной и литературной хроники Запада]]
*[[Правительственные сообщения от 21.05.1873|Правительственные сообщения от от 21.05.1873]]


[[Участник:Baraban-uragan/песочница|Моя песочница]]

==== Полезное ====
* [[Справка:Шаблоны|Шаблоны]]
* [[:Шаблон:Poemx1|Шаблон poemx1]]
* [[Шаблон:Книга|Шаблон Книга]]
* [[https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A8%D0%B0%D0%B1%D0%BB%D0%BE%D0%BD:%D0%A1%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8C%D1%8F|Шаблон Статья]]
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:comment|comment]]|аббревиатура|расшифровка&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* {{tl|Опечатка}} / &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Опечатка2|Опечатка2]]|ошибочный_текст|исправленный_текст|комментарий (необязательный)}}&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sub sup|sub sup]]|текст внизу|текст вверху&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sup sub|sup sub]]|текст вверху|текст внизу&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Начало колонки|Начало колонки]]|width=1000px|align=center&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;&lt;nowiki&gt;&lt;/center&gt;&lt;/nowiki&gt;{{tl|Разрыв колонки}}&lt;nowiki&gt;&lt;center&gt;&lt;/nowiki&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;{{tl|Конец колонки}}
* {{tl|начало цитаты}} / {{tl|конец цитаты}}

О нумерации страниц:
* можно перенести в ПИ Страница, откуда нумерация подставится
* [[:Шаблон:p|Шаблон P]] (это может потребовать использования регэкспа)</text>
      <sha1>hoavf4c409zmm4166dnzzyz0kqh467d</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727655</id>
      <parentid>5727653</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:42:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Полезное */</comment>
      <origin>5727655</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3522" sha1="2qs6b0wcoq6sa5wo5xobk7tattp2tvk" xml:space="preserve">*[[Речь Софьи Илларионовны Бардиной (Бардина)|Речь Софьи Бардиной на процессе 50-ти]]
*[[Женский труд и проституция (Тыркова-Вильямс)|А. Тыркова — Женский труд и проституция]]
*[[Письма студентки Некрасовой/ОЗ 1878 (ВТ)|Письма студентки Некрасовой]]
*[[Студентка на войне (Некрасова)|В. Некрасова — Студентка на войне]]
*[[Автор:Екатерина Степановна Некрасова|Екатерина Некрасова]]
*[[Нигилистка (Ковалевская)|С. Ковалевская — Нигилистка]]
*[[Надежда Васильевна Стасова (Стасов)/ДО|В. Стасов — Надежда Стасова]]
*[[Женский вопрос (Ткачёв)|П. Ткачёв — Женский вопрос]]
*[[Русская студентка (Сватиков)|С. Сватиков — Русская студентка]]
*[[Маленькие женщины или Детство четырех сестер (Олкотт)/ДО|Л. Олкотт. Маленькие женщины, или Детство четырёх сестёр]]
*[[После Шлиссельбурга (Фигнер)|В. Фигнер — После Шлиссельбурга]]
*[[Стихотворения (Фигнер)|В. Фигнер — Стихотворения]]
*[[Из общественной и литературной хроники Запада (Энгельгардт)/1/ДО|А. Энгельгардт — Из общественной и литературной хроники Запада]]
*[[Правительственные сообщения от 21.05.1873|Правительственные сообщения от от 21.05.1873]]


[[Участник:Baraban-uragan/песочница|Моя песочница]]

==== Полезное ====
* [[Справка:Шаблоны|Шаблоны]]
* [[:Шаблон:Poemx1|Шаблон poemx1]]
* [[Шаблон:Книга|Шаблон Книга]]
* [[Шаблон:Статья|Шаблон Статья]]
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:comment|comment]]|аббревиатура|расшифровка&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* {{tl|Опечатка}} / &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Опечатка2|Опечатка2]]|ошибочный_текст|исправленный_текст|комментарий (необязательный)}}&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sub sup|sub sup]]|текст внизу|текст вверху&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sup sub|sup sub]]|текст вверху|текст внизу&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Начало колонки|Начало колонки]]|width=1000px|align=center&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;&lt;nowiki&gt;&lt;/center&gt;&lt;/nowiki&gt;{{tl|Разрыв колонки}}&lt;nowiki&gt;&lt;center&gt;&lt;/nowiki&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;{{tl|Конец колонки}}
* {{tl|начало цитаты}} / {{tl|конец цитаты}}

О нумерации страниц:
* можно перенести в ПИ Страница, откуда нумерация подставится
* [[:Шаблон:p|Шаблон P]] (это может потребовать использования регэкспа)</text>
      <sha1>2qs6b0wcoq6sa5wo5xobk7tattp2tvk</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727656</id>
      <parentid>5727655</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:45:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <origin>5727656</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3635" sha1="g23mfx0aqd9ro4hvfht8gms87l2cix5" xml:space="preserve">*[[Речь Софьи Илларионовны Бардиной (Бардина)|Речь Софьи Бардиной на процессе 50-ти]]
*[[Женский труд и проституция (Тыркова-Вильямс)|А. Тыркова — Женский труд и проституция]]
*[[Письма студентки Некрасовой/ОЗ 1878 (ВТ)|Письма студентки Некрасовой]]
*[[Студентка на войне (Некрасова)|В. Некрасова — Студентка на войне]]
*[[Автор:Екатерина Степановна Некрасова|Екатерина Некрасова]]
*[[Нигилистка (Ковалевская)|С. Ковалевская — Нигилистка]]
*[[Надежда Васильевна Стасова (Стасов)/ДО|В. Стасов — Надежда Стасова]]
*[[Женский вопрос (Ткачёв)|П. Ткачёв — Женский вопрос]]
*[[Русская студентка (Сватиков)|С. Сватиков — Русская студентка]]
*[[Маленькие женщины или Детство четырех сестер (Олкотт)/ДО|Л. Олкотт. Маленькие женщины, или Детство четырёх сестёр]]
*[[После Шлиссельбурга (Фигнер)|В. Фигнер — После Шлиссельбурга]]
*[[Стихотворения (Фигнер)|В. Фигнер — Стихотворения]]
*[[Из общественной и литературной хроники Запада (Энгельгардт)/1/ДО|А. Энгельгардт — Из общественной и литературной хроники Запада]]
*[[Правительственные сообщения от 21.05.1873|Правительственные сообщения от от 21.05.1873]]


[[Участник:Baraban-uragan/песочница|Моя песочница]]

==== Полезное ====
* [[Справка:Шаблоны|Шаблоны]]
* [[:Шаблон:Poemx1|Шаблон poemx1]]
* [[Шаблон:Книга|Шаблон Книга]]
* [[Шаблон:Статья|Шаблон Статья]]
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:comment|comment]]|аббревиатура|расшифровка&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* {{tl|Опечатка}} / &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Опечатка2|Опечатка2]]|ошибочный_текст|исправленный_текст|комментарий (необязательный)}}&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sub sup|sub sup]]|текст внизу|текст вверху&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sup sub|sup sub]]|текст вверху|текст внизу&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Начало колонки|Начало колонки]]|width=1000px|align=center&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;&lt;nowiki&gt;&lt;/center&gt;&lt;/nowiki&gt;{{tl|Разрыв колонки}}&lt;nowiki&gt;&lt;center&gt;&lt;/nowiki&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;{{tl|Конец колонки}}
* {{tl|начало цитаты}} / {{tl|конец цитаты}}

О нумерации страниц:
* можно перенести в ПИ Страница, откуда нумерация подставится
* [[:Шаблон:p|Шаблон P]] (это может потребовать использования регэкспа)

Редактор для замены регулярных выражений: https://regex101.com/substitution</text>
      <sha1>g23mfx0aqd9ro4hvfht8gms87l2cix5</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727657</id>
      <parentid>5727656</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:47:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Полезное */</comment>
      <origin>5727657</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3845" sha1="8secqsj1ajl98piatiwip2rbljiznl0" xml:space="preserve">*[[Речь Софьи Илларионовны Бардиной (Бардина)|Речь Софьи Бардиной на процессе 50-ти]]
*[[Женский труд и проституция (Тыркова-Вильямс)|А. Тыркова — Женский труд и проституция]]
*[[Письма студентки Некрасовой/ОЗ 1878 (ВТ)|Письма студентки Некрасовой]]
*[[Студентка на войне (Некрасова)|В. Некрасова — Студентка на войне]]
*[[Автор:Екатерина Степановна Некрасова|Екатерина Некрасова]]
*[[Нигилистка (Ковалевская)|С. Ковалевская — Нигилистка]]
*[[Надежда Васильевна Стасова (Стасов)/ДО|В. Стасов — Надежда Стасова]]
*[[Женский вопрос (Ткачёв)|П. Ткачёв — Женский вопрос]]
*[[Русская студентка (Сватиков)|С. Сватиков — Русская студентка]]
*[[Маленькие женщины или Детство четырех сестер (Олкотт)/ДО|Л. Олкотт. Маленькие женщины, или Детство четырёх сестёр]]
*[[После Шлиссельбурга (Фигнер)|В. Фигнер — После Шлиссельбурга]]
*[[Стихотворения (Фигнер)|В. Фигнер — Стихотворения]]
*[[Из общественной и литературной хроники Запада (Энгельгардт)/1/ДО|А. Энгельгардт — Из общественной и литературной хроники Запада]]
*[[Правительственные сообщения от 21.05.1873|Правительственные сообщения от от 21.05.1873]]


[[Участник:Baraban-uragan/песочница|Моя песочница]]

==== Полезное ====
* [[Справка:Шаблоны|Шаблоны]]
* [[:Шаблон:Poemx1|Шаблон poemx1]]
* [[Шаблон:Книга|Шаблон Книга]]
* [[Шаблон:Статья|Шаблон Статья]]
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:comment|comment]]|аббревиатура|расшифровка&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* {{tl|Опечатка}} / &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Опечатка2|Опечатка2]]|ошибочный_текст|исправленный_текст|комментарий (необязательный)}}&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sub sup|sub sup]]|текст внизу|текст вверху&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sup sub|sup sub]]|текст вверху|текст внизу&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Начало колонки|Начало колонки]]|width=1000px|align=center&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;&lt;nowiki&gt;&lt;/center&gt;&lt;/nowiki&gt;{{tl|Разрыв колонки}}&lt;nowiki&gt;&lt;center&gt;&lt;/nowiki&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;{{tl|Конец колонки}}
* {{tl|начало цитаты}} / {{tl|конец цитаты}}

О нумерации страниц:
* можно перенести в ПИ Страница, откуда нумерация подставится
* [[:Шаблон:p|Шаблон P]] (это может потребовать использования регэкспа)

Редактор для замены регулярных выражений: https://regex101.com/substitution

Поиск (обратный слеш экранирует, в скобках группа для последующей замены)&lt;nowiki&gt;\{([0-9]{2,3})\}&lt;/nowiki&gt;
Замена &lt;nowiki&gt;{{P|$1|1}}&lt;/nowiki&gt;</text>
      <sha1>8secqsj1ajl98piatiwip2rbljiznl0</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727658</id>
      <parentid>5727657</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:51:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>/* Полезное */</comment>
      <origin>5727658</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4298" sha1="m2o1ioy48kkkue1awihxq5ylh5t5cxg" xml:space="preserve">*[[Речь Софьи Илларионовны Бардиной (Бардина)|Речь Софьи Бардиной на процессе 50-ти]]
*[[Женский труд и проституция (Тыркова-Вильямс)|А. Тыркова — Женский труд и проституция]]
*[[Письма студентки Некрасовой/ОЗ 1878 (ВТ)|Письма студентки Некрасовой]]
*[[Студентка на войне (Некрасова)|В. Некрасова — Студентка на войне]]
*[[Автор:Екатерина Степановна Некрасова|Екатерина Некрасова]]
*[[Нигилистка (Ковалевская)|С. Ковалевская — Нигилистка]]
*[[Надежда Васильевна Стасова (Стасов)/ДО|В. Стасов — Надежда Стасова]]
*[[Женский вопрос (Ткачёв)|П. Ткачёв — Женский вопрос]]
*[[Русская студентка (Сватиков)|С. Сватиков — Русская студентка]]
*[[Маленькие женщины или Детство четырех сестер (Олкотт)/ДО|Л. Олкотт. Маленькие женщины, или Детство четырёх сестёр]]
*[[После Шлиссельбурга (Фигнер)|В. Фигнер — После Шлиссельбурга]]
*[[Стихотворения (Фигнер)|В. Фигнер — Стихотворения]]
*[[Из общественной и литературной хроники Запада (Энгельгардт)/1/ДО|А. Энгельгардт — Из общественной и литературной хроники Запада]]
*[[Правительственные сообщения от 21.05.1873|Правительственные сообщения от от 21.05.1873]]


[[Участник:Baraban-uragan/песочница|Моя песочница]]

==== Полезное ====
* [[Справка:Шаблоны|Шаблоны]]
* [[:Шаблон:Poemx1|Шаблон poemx1]]
* [[Шаблон:Книга|Шаблон Книга]]
* [[Шаблон:Статья|Шаблон Статья]]
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:comment|comment]]|аббревиатура|расшифровка&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* {{tl|Опечатка}} / &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Опечатка2|Опечатка2]]|ошибочный_текст|исправленный_текст|комментарий (необязательный)}}&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sub sup|sub sup]]|текст внизу|текст вверху&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Sup sub|sup sub]]|текст вверху|текст внизу&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;
* &lt;tt&gt;&lt;nowiki&gt;{{&lt;/nowiki&gt;[[:Шаблон:Начало колонки|Начало колонки]]|width=1000px|align=center&lt;nowiki&gt;}}&lt;/nowiki&gt;&lt;/tt&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;&lt;nowiki&gt;&lt;/center&gt;&lt;/nowiki&gt;{{tl|Разрыв колонки}}&lt;nowiki&gt;&lt;center&gt;&lt;/nowiki&gt;&amp;nbsp;'''/'''&amp;nbsp;{{tl|Конец колонки}}
* {{tl|начало цитаты}} / {{tl|конец цитаты}}

О нумерации страниц:
* можно перенести в ПИ Страница, откуда нумерация подставится
* [[:Шаблон:p|Шаблон P]] (это может потребовать использования регэкспа)

==== Регулярные выражения ====
* [https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%B8%D0%BA%D0%B8%D0%BF%D0%B5%D0%B4%D0%B8%D1%8F:%D0%A0%D0%B5%D0%B3%D1%83%D0%BB%D1%8F%D1%80%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D0%B2%D1%8B%D1%80%D0%B0%D0%B6%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F Справка про регулярные выражения]
* Редактор для замены регулярных выражений: https://regex101.com/substitution
* Поиск (обратный слеш экранирует, в скобках группа для последующей замены, дефис делает диапазон, в фигурных скобках количество символов в числе) &lt;nowiki&gt;\{([0-9]{2,3})\}&lt;/nowiki&gt;
* Замена &lt;nowiki&gt;{{P|$1|1}}&lt;/nowiki&gt;</text>
      <sha1>m2o1ioy48kkkue1awihxq5ylh5t5cxg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Индекс:Брандт Я. Самоучитель китайского письменного языка. Том 1. (1914).djvu/styles.css</title>
    <ns>106</ns>
    <id>1207968</id>
    <revision>
      <id>5727641</id>
      <parentid>5699747</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:27:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>td._right1, td._right2</comment>
      <origin>5727641</origin>
      <model>sanitized-css</model>
      <format>text/css</format>
      <text bytes="3106" sha1="1qb6wzoag1a23kv04g9ts34mk8ffb5x" xml:space="preserve">table.bottom td { vertical-align: bottom; white-space: nowrap }

table.tt_bottom td { vertical-align: bottom; white-space: nowrap; padding-left: 0.4em; padding-right: 0.4em }
table.tt_bottom td:first-child { padding-left: 0 }
table.tt_bottom td:last-child { padding-right: 0 }

table.tt_outdent td { text-align: left; vertical-align: top; font-size: 90%; padding-left: 3.2em; text-indent: -3em }

table.tt_top td { padding-top: 0.2em; padding-bottom: 0.2em }
table.tt_top td:first-child { vertical-align: top; font-weight: bold; min-width: 2em }

table.ta_bottom, table.tx_bottom { border: solid 1px; border-collapse: collapse }
table.ta_bottom th, table.tx_bottom th { text-align: center; font-weight: normal; border: solid 1px }
table.ta_bottom th.tone_number { border-left: none; border-right: none }
table.ta_bottom td, table.tx_bottom td { vertical-align: bottom; padding-left: 0.2em; padding-right: 0.2em; white-space: nowrap }
table.ta_bottom td:nth-child(1), table.ta_bottom td:nth-child(2), table.ta_bottom td:nth-child(7), table.ta_bottom td:nth-child(8) {
   text-align: left; padding-left: 0.5em }
table.ta_bottom td:nth-child(2) { border-left: solid 1px; border-right: solid 1px }
table.ta_bottom td:nth-child(7) { border-left: solid 1px }
table.ta_bottom td:nth-child(8) { border-left: solid 1px; border-right: solid 1px }

table.tx_bottom td { border-left: solid 1px; border-right: solid 1px; padding-bottom: 1em }
table.tx_bottom caption { font-size: smaller; color: darkgreen }

table.reader12 { width: 100%; border-collapse: collapse }
table.reader12 td { width: 8.3333%; font-size: 150%; line-height: 1.25; font-family: serif; text-align: left; padding: 0; white-space: nowrap }
table.reader12 td.number, table.reader12 td.number2 { vertical-align: middle; font-size: 120% }
table.reader12 td.number  { padding-left: 0.375em }
table.reader12 td.number2 { padding-left: 0.125em }
table.reader12 td.blankline { height: 0.75em }

table.reader10 td { width: 10% }
table.reader11 td { width: 9.090909% }
table.reader14 td { width: 7.142857% }

span.tone-digit1, span.tone-digit2 { font-size: 50%; position: relative; bottom: 1em }
span.tone-digit1 { left: 0.2em; margin-right: 0.2em }
span.tone-digit2 { right: 0.8em; margin-right: -0.8em }

.heading { font-family: 'Arial Narrow', sans-serif; font-weight: bold }

.ier {
 display: inline-block;
 text-indent: 0;
 font-size: 150%;
 line-height: 1;
 font-family: serif;
 white-space: nowrap;
 position: relative;
 top: 0.14em; 
 margin-top:   -0.14em;
 margin-bottom: 0.14em;


 top: 0.14em; 
 left: 0; 
 margin-right: 0;
}

.ier img { position: relative; bottom: 0.1em }

.ier-big {
	clear: both; 
	float: left; 
	font-size: 300%; 
	font-family: serif; 
	min-width: 1.3em; 
	padding-right: 0.1em
}

/* инверсия картинок в тёмной теме */
.skin-theme-clientpref-night .text img[src*='png'] {
	/*background-color: transparent;*/
	filter: invert(92%);
}

table.standard td, table.standard th { background-color: transparent }

td._right1, td._right2 { text-align: right }
td._right2 { position: relative; left: 0.25em }</text>
      <sha1>1qb6wzoag1a23kv04g9ts34mk8ffb5x</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727651</id>
      <parentid>5727641</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:40:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>table.reader12 td._right1</comment>
      <origin>5727651</origin>
      <model>sanitized-css</model>
      <format>text/css</format>
      <text bytes="3151" sha1="3guaeesbi306mlja0b44ax60umc7pvw" xml:space="preserve">table.bottom td { vertical-align: bottom; white-space: nowrap }

table.tt_bottom td { vertical-align: bottom; white-space: nowrap; padding-left: 0.4em; padding-right: 0.4em }
table.tt_bottom td:first-child { padding-left: 0 }
table.tt_bottom td:last-child { padding-right: 0 }

table.tt_outdent td { text-align: left; vertical-align: top; font-size: 90%; padding-left: 3.2em; text-indent: -3em }

table.tt_top td { padding-top: 0.2em; padding-bottom: 0.2em }
table.tt_top td:first-child { vertical-align: top; font-weight: bold; min-width: 2em }

table.ta_bottom, table.tx_bottom { border: solid 1px; border-collapse: collapse }
table.ta_bottom th, table.tx_bottom th { text-align: center; font-weight: normal; border: solid 1px }
table.ta_bottom th.tone_number { border-left: none; border-right: none }
table.ta_bottom td, table.tx_bottom td { vertical-align: bottom; padding-left: 0.2em; padding-right: 0.2em; white-space: nowrap }
table.ta_bottom td:nth-child(1), table.ta_bottom td:nth-child(2), table.ta_bottom td:nth-child(7), table.ta_bottom td:nth-child(8) {
   text-align: left; padding-left: 0.5em }
table.ta_bottom td:nth-child(2) { border-left: solid 1px; border-right: solid 1px }
table.ta_bottom td:nth-child(7) { border-left: solid 1px }
table.ta_bottom td:nth-child(8) { border-left: solid 1px; border-right: solid 1px }

table.tx_bottom td { border-left: solid 1px; border-right: solid 1px; padding-bottom: 1em }
table.tx_bottom caption { font-size: smaller; color: darkgreen }

table.reader12 { width: 100%; border-collapse: collapse }
table.reader12 td { width: 8.3333%; font-size: 150%; line-height: 1.25; font-family: serif; text-align: left; padding: 0; white-space: nowrap }
table.reader12 td.number, table.reader12 td.number2 { vertical-align: middle; font-size: 120% }
table.reader12 td.number  { padding-left: 0.375em }
table.reader12 td.number2 { padding-left: 0.125em }
table.reader12 td.blankline { height: 0.75em }

table.reader10 td { width: 10% }
table.reader11 td { width: 9.090909% }
table.reader14 td { width: 7.142857% }

span.tone-digit1, span.tone-digit2 { font-size: 50%; position: relative; bottom: 1em }
span.tone-digit1 { left: 0.2em; margin-right: 0.2em }
span.tone-digit2 { right: 0.8em; margin-right: -0.8em }

.heading { font-family: 'Arial Narrow', sans-serif; font-weight: bold }

.ier {
 display: inline-block;
 text-indent: 0;
 font-size: 150%;
 line-height: 1;
 font-family: serif;
 white-space: nowrap;
 position: relative;
 top: 0.14em; 
 margin-top:   -0.14em;
 margin-bottom: 0.14em;


 top: 0.14em; 
 left: 0; 
 margin-right: 0;
}

.ier img { position: relative; bottom: 0.1em }

.ier-big {
	clear: both; 
	float: left; 
	font-size: 300%; 
	font-family: serif; 
	min-width: 1.3em; 
	padding-right: 0.1em
}

/* инверсия картинок в тёмной теме */
.skin-theme-clientpref-night .text img[src*='png'] {
	/*background-color: transparent;*/
	filter: invert(92%);
}

table.standard td, table.standard th { background-color: transparent }

table.reader12 td._right1, table.reader12 td._right2 { text-align: right }
table.reader12 td._right2 { position: relative; left: 0.25em }</text>
      <sha1>3guaeesbi306mlja0b44ax60umc7pvw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Шаблон:БСЭ1/Авторы</title>
    <ns>10</ns>
    <id>1212323</id>
    <revision>
      <id>5727731</id>
      <parentid>5727544</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T06:15:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <origin>5727731</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="123297" sha1="dzonw8m2t4ustt74u79l5vod86momb1" xml:space="preserve">{{#switch:{{{1}}}
|И. Абрамов = [[Автор:Исай Викторович Абрамов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Абрамов = [[Автор:Фёдор Иванович Абрамов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
| А. Абрикосов | А. А. = [[Автор:Алексей Иванович Абрикосов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Абросимов = [[Автор:Михаил Алексеевич Абросимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Авдусин = [[Автор:Павел Павлович Авдусин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Аверкиева = [[Автор:Юлия Павловна Аверкиева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Аверьев |А. Аверьев = [[Автор:Виктор Николаевич Аверьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Агульник = [[Автор:Мордух Абрамович Агульник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Адамчук = [[Автор:Владимир Андреевич Адамчук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Александров | Александров Г. Ф. = [[Автор:Георгий Фёдорович Александров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Александров = [[Автор:Павел Сергеевич Александров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Алексеев/лингвистика = [[Автор:Василий Михайлович Алексеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Алексеев = [[Автор:Владимир Кузьмич Алексеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Алехин | В. Алёхин = [[Автор:Василий Васильевич Алехин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Алпатов = [[Автор:Владимир Владимирович Алпатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Алпатов = [[Автор:Михаил Владимирович Алпатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Алперс = [[Автор:Борис Владимирович Алперс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Альтгаузен = [[Автор:Николай Фёдорович Альтгаузен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Альтман = [[Автор:Владимир Владимирович Альтман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Ананьев = [[Автор:Борис Герасимович Ананьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Андреев = [[Автор:Николай Николаевич Андреев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Андреев/литература = [[Автор:Николай Петрович Андреев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Аникст = [[Автор:Александр Абрамович Аникст|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Аничков = [[Автор:Николай Николаевич Аничков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Анохин = [[Автор:Пётр Кузьмич Анохин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Анощенко = [[Автор:Николай Дмитриевич Анощенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Антипов-Каратаев = [[Автор:Иван Николаевич Антипов-Каратаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Антонова = [[Автор:Валентина Ивановна Антонова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Аранович = [[Автор:Давид Михайлович Аранович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Аргунов = [[Автор:Николай Емельянович Аргунов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Арекелян = [[Автор:Арташес Аркадьевич Аракелян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Арский = [[Автор:Игорь Владимирович Арский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Артамонов = [[Автор:Михаил Илларионович Артамонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Артоболевский = [[Автор:Иван Иванович Артоболевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Архангельский = [[Автор:Николай Андреевич Архангельский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Аршавский = [[Автор:Илья Аркадьевич Аршавский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Аршаруни = [[Автор:Аршалуис Михайлович Аршаруни|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Аскеров = [[Автор:Александр Александрович Аскеров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Асмус = [[Автор:Валентин Фердинандович Асмус|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Астапович = [[Автор:Игорь Станиславович Астапович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Астахов = [[Автор:Константин Васильевич Астахов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|С. Бальзак = [[Автор:Софья Семёновна Бальзак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Банк = [[Автор:Алиса Владимировна Банк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Баранников = [[Автор:Алексей Петрович Баранников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Барон = [[Автор:Лазарь Израилевич Барон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Барон = [[Автор:Михаил Аркадьевич Барон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Барсуков = [[Автор:Александр Николаевич Барсуков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Бархаш = [[Автор:Исаак Меерович Бархаш|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Баскин = [[Автор:Марк Петрович Баскин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Батищев = [[Автор:Степан Петрович Батищев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Баумгарт = [[Автор:Карл Карлович Баумгарт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Бахарев = [[Автор:Александр Арсентьевич Бахарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Бахтин = [[Автор:Александр Николаевич Бахтин (генерал)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Баштан = [[Автор:Фёдор Андреевич Баштан|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Бахрушин = [[Автор:Сергей Владимирович Бахрушин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Белицер = [[Автор:Вера Николаевна Белицер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Белкин = [[Автор:Павел Васильевич Белкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Белов = [[Автор:Константин Петрович Белов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Белов = [[Автор:Фёдор Иванович Белов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Белькинд = [[Автор:Лев Давидович Белькинд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Бельская = [[Автор:Татьяна Николаевна Бельская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Беляев = [[Автор:Виктор Михайлович Беляев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Беляев |Евг. Беляев = [[Автор:Евгений Александрович Беляев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Лев Семёнович Берг|Л. С. Берг|Л. Берг = [[Автор:Лев Семёнович Берг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Бердоносов = [[Автор:Михаил Владимирович Бердоносов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Березов | П. Берёзов = [[Автор:Павел Иванович Берёзов |{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Берестнев = [[Автор:Владимир Фёдорович Берестнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ян Антонович Берзин|Я. Берзин = [[Автор:Ян Антонович Берзин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Беритов = [[Автор:Иван Соломонович Беритов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Беркенгейм = [[Автор:Борис Моисеевич Беркенгейм|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Берлянд = [[Автор:Елена Семёновна Берлянд-Чёрная|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Бернадинер = [[Автор:Бер Моисеевич Бернадинер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Бернандт = [[Автор:Григорий Борисович Бернандт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Бернштейн = [[Автор:Самуил Борисович Бернштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Бертельс | Е. Б./лингвистика= [[Автор:Евгений Эдуардович Бертельс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Берцинский = [[Автор:Семён Моисеевич Берцинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Бессмертный = [[Автор:Борис Семёнович Бессмертный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Билибин = [[Автор:Александр Фёдорович Билибин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Бирштейн = [[Автор:Яков Авадьевич Бирштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Благовещенский = [[Автор:Андрей Васильевич Благовещенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Близняк = [[Автор:Евгений Варфоломеевич Близняк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Блюменфельд = [[Автор:Виктор Михайлович Блюменфельд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Бляхер = [[Автор:Леонид Яковлевич Бляхер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Бобринский = [[Автор:Николай Алексеевич Бобринский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Богданов = [[Автор:Алексей Алексеевич Богданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Богданов = [[Автор:Борис Алексеевич Богданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Боголюбов = [[Автор:Александр Николаевич Боголюбов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Боголюбский = [[Автор:Сергей Николаевич Боголюбский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Богоров = [[Автор:Вениамин Григорьевич Богоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Богоявленский = [[Автор:Сергей Константинович Богоявленский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Богуславская = [[Автор:Евгения Яковлевна Бугославская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Боднарский = [[Автор:Митрофан Степанович Боднарский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Болдырев = [[Автор:Николай Иванович Болдырев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Болтинский = [[Автор:Василий Николаевич Болтинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Бончковский = [[Автор:Вячеслав Францевич Бончковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Борисяк = [[Автор:Алексей Алексеевич Борисяк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Ботвинкин = [[Автор:Олег Константинович Ботвинкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Бочкарёв = [[Автор:Валентин Николаевич Бочкарёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Брагинский = [[Автор:Иосиф Самуилович Брагинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Брадис = [[Автор:Владимир Модестович Брадис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. М. Браудо = [[Автор:Евгений Максимович Браудо|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Брейтбург = [[Автор:Абрам Моисеевич Брейтбург|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Бриткин = [[Автор:Алексей Сергеевич Бриткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Бродский = [[Автор:Николай Леонтьевич Бродский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Бронштейн = [[Автор:Вениамин Борисович Бронштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Бронштейн = [[Автор:Илья Николаевич Бронштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Брускин = [[Автор:Яков Моисеевич Брускин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Брюсов = [[Автор:Александр Яковлевич Брюсов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Будагян = [[Автор:Фаддей Ервандович Будагян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Будников = [[Автор:Пётр Петрович Будников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Будницкий = [[Автор:Иосиф Моисеевич Будницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Булатов = [[Автор:Сергей Яковлевич Булатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Бурче = [[Автор:Фёдор Яковлевич Бурче|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Бугославский = [[Автор:Сергей Алексеевич Бугославский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Бункин = [[Автор:Николай Александрович Бункин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Бухгейм = [[Автор:Александр Николаевич Бухгейм|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Бухина = [[Автор:Вера Анатольевна Бухина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Быстров = [[Автор:Алексей Петрович Быстров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Л. Быховская|C. Быховская = [[Автор:Софья Львовна Быховская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Бычков = [[Автор:Лев Николаевич Бычков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Сергей Иванович Вавилов|С. Вавилов|С. В. = [[Автор:Сергей Иванович Вавилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Вагнер = [[Автор:Виктор Владимирович Вагнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Вайндрах |Г. В. = [[Автор:Григорий Моисеевич Вайндрах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Вайнштейн = [[Автор:Осип Львович Вайнштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|З. Василькова = [[Автор:Зинаида Григорьевна Василькова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Василевич = [[Автор:Глафира Макарьевна Василевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Василенко = [[Автор:Виктор Михайлович Василенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Васильев = [[Автор:Сергей Фёдорович Васильев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Вассерберг = [[Автор:Виктор Эммануилович Вассерберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Васютин = [[Автор:Василий Филиппович Васютин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. В-ий |А. В. = [[Автор:Алексей Макарович Васютинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Вебер = [[Автор:Борис Георгиевич Вебер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Веймарн = [[Автор:Борис Владимирович Веймарн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Вейнгартен = [[Автор:Соломон Михайлович Вейнгартен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Вейс = [[Автор:Всеволод Карлович Вейс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Вейсберг = [[Автор:Григорий Петрович Вейсберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Веселовский = [[Автор:Степан Борисович Веселовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Васецкий = [[Автор:Григорий Степанович Васецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Виденек = [[Автор:Иван Иванович Виденек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Визе = [[Автор:Владимир Юльевич Визе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Виленкин = [[Автор:Борис Владимирович Виленкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Виленкин = [[Автор:Виталий Яковлевич Виленкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Виноградов = [[Автор:Виктор Владимирович Виноградов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Виноградов = [[Автор:Константин Яковлевич Виноградов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Винокур = [[Автор:Григорий Осипович Винокур|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Вишнев = [[Автор:Сергей Михайлович Вишнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Владимирский = [[Автор:Василий Васильевич Владимирский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Вовси = [[Автор:Мирон Семёнович Вовси|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Войцицкий = [[Автор:Владимир Тимофеевич Войцицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Волгин = [[Автор:Вячеслав Петрович Волгин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Волков = [[Автор:Анатолий Андреевич Волков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Волькенштейн = [[Автор:Михаил Владимирович Волькенштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Вольская = [[Автор:Вера Николаевна Вольская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Воронцов-Вельяминов = [[Автор:Борис Александрович Воронцов-Вельяминов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Воронцов-Вельяминов = [[Автор:Павел Алексеевич Воронцов-Вельяминов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Вотчал = [[Автор:Борис Евгеньевич Вотчал|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Вуйович = [[Автор:Воислав Вуйович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Вукс = [[Автор:Максим Филиппович Вукс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Вул = [[Автор:Бенцион Моисеевич Вул|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Выропаев = [[Автор:Борис Николаевич Выропаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Вышинский = [[Автор:Андрей Януарьевич Вышинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Вышинский = [[Автор:Пётр Евстафьевич Вышинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Я. Габинский = [[Автор:Яков Осипович Габинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Гайнуллин | = [[Автор:Мидхат Фазлыевич Гайнуллин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гайсинович | = [[Автор:Абба Евсеевич Гайсинович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. М. Галаган |А. Галаган = [[Автор:Александр Михайлович Галаган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Галактионов |  Галактионов М. Р. = [[Автор:Михаил Романович Галактионов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Галицкий = [[Автор:Лев Николаевич Галицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Галкин = [[Автор:Илья Саввич Галкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Гальперин = [[Автор:Лев Ефимович Гальперин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гальперин = [[Автор:Соломон Ильич Гальперин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Гарелин |Н. Г. |Н. Г-н = [[Автор:Николай Фёдорович Гарелин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Гейликман = [[Автор:Тевье Борисович Гейликман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Гейман | В. Гейман | = [[Автор:Борис Яковлевич Гейман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Геласимова  = [[Автор:Антонина Николаевна Геласимова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Геллер  = [[Автор:Самуил Юльевич Геллер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гиляровский  = [[Автор:Василий Алексеевич Гиляровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гинецинский  = [[Автор:Александр Григорьевич Гинецинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гинзбург  = [[Автор:Семён Львович Гинзбург|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гептнер = [[Автор:Владимир Георгиевич Гептнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Гершензон = [[Автор:Наталья Михайловна Гершензон-Чегодаева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гершензон = [[Автор:Сергей Михайлович Гершензон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Гессен = [[Автор:Борис Михайлович Гессен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гиляревский = [[Автор:Сергей Александрович Гиляревский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Гинодман = [[Автор:Доба Менделевна Гинодман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Гиппиус = [[Автор:Евгений Владимирович Гиппиус|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гиринис = [[Автор:Сергей Владимирович Гиринис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Глаголев = [[Автор:Нил Александрович Глаголев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Гладштейн = [[Автор:Рахиль Моисеевна Гладштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Глек = [[Автор:Тимофей Павлович Глек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гливенко = [[Автор:Валерий Иванович Гливенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Глоцер = [[Автор:Лев Моисеевич Глоцер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Глух  = [[Автор:Михаил Александрович Глух|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Глухов = [[Автор:Михаил Михайлович Глухов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Глушаков = [[Автор:Пётр Иванович Глушаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Говорухин = [[Автор:Василий Сергеевич Говорухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Годнев = [[Автор:Тихон Николаевич Годнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гойхбарг = [[Автор:Александр Григорьевич Гойхбарг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Голенкин = [[Автор:Михаил Ильич Голенкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Голунский = [[Автор:Сергей Александрович Голунский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Голубев = [[Автор:Борис Александрович Голубев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Гольдберг = [[Автор:Георгий Александрович Гольдберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Гольдфайль|Л. Г. = [[Автор:Леонид Густавович Гольдфайль|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Гольст = [[Автор:Леопольд Леопольдович Гольст|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Гольц = [[Автор:Екатерина Павловна Гольц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Гопнер = [[Автор:Серафима Ильинична Гопнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Горбов = [[Автор:Всеволод Александрович Горбов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Горелик = [[Автор:Габриэль Симонович Горелик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Горелик = [[Автор:Яков Маркович Горелик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гориневская = [[Автор:Валентина Валентиновна Гориневская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Горкич = [[Автор:Милан Миланович Горкич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Горлачёв = [[Автор:Яков Дмитриевич Горлачёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Горфин = [[Автор:Давид Владимирович Горфин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Готалов-Готлиб = [[Автор:Артур Генрихович Готлиб|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Готье = [[Автор:Юрий Владимирович Готье|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Граков = [[Автор:Борис Николаевич Граков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Гракин = [[Автор:Иван Алексеевич Гракин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Гранде = [[Автор:Бенцион Меерович Гранде|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гребенев = [[Автор:Алексей Иванович Гребенев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Греков = [[Автор:Борис Дмитриевич Греков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гречишников = [[Автор:Владимир Константинович Гречишников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Гриб = [[Автор:Владимир Романович Гриб|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. А. Григорьев = [[Автор:Андрей Александрович Григорьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Гришко = [[Автор:Николай Николаевич Гришко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Гроссман = [[Автор:Леонид Петрович Гроссман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Губер = [[Автор:Александр Андреевич Губер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Гудзий = [[Автор:Николай Каллиникович Гудзий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Гуковский = [[Автор:Матвей Александрович Гуковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Гурвич = [[Автор:Георгий Семёнович Гурвич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Гурвич = [[Автор:Леопольд Ильич Гурвич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Гуревич = [[Автор:Григорий Маркович Гуревич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ш. Гуревич = [[Автор:Шолом Израилевич Гуревич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гурштейн = [[Автор:Арон Шефтелевич Гурштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Гурьянов = [[Автор:Евгений Васильевич Гурьянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Гурьянова = [[Автор:Евпраксия Фёдоровна Гурьянова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Гуссейнов = [[Автор:Гейдар Наджаф оглы Гусейнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Гущин = [[Автор:Александр Сергеевич Гущин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|С. Давиденков = [[Автор:Сергей Николаевич Давиденков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Данилевич = [[Автор:Лев Васильевич Данилевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Данилевский = [[Автор:Виктор Васильевич Данилевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Данилов = [[Автор:Сергей Сергеевич Данилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Данциг = [[Автор:Борис Моисеевич Данциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Данциг = [[Автор:Наум Моисеевич Данциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Де-Лазари = [[Автор:Александр Николаевич Де-Лазари|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Дебец = [[Автор:Георгий Францевич Дебец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Деборин = [[Автор:Абрам Моисеевич Деборин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Деборин = [[Автор:Григорий Абрамович Деборин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Делоне = [[Автор:Борис Николаевич Делоне|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|Я. Дембовский = [[Автор:Ян Дембовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Дементьев = [[Автор:Георгий Петрович Дементьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Демидович | В. Демидович = [[Автор:Борис Павлович Демидович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Демьянов/музыка = [[Автор:Николай Иванович Демьянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Демьянов/химия = [[Автор:Николай Яковлевич Демьянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Денике = [[Автор:Борис Петрович Денике|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Денисов = [[Автор:Андрей Иванович Денисов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Денисова = [[Автор:Лидия Фёдоровна Денисова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Державин = [[Автор:Алексей Никитич Державин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Державин = [[Автор:Константин Николаевич Державин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Державин = [[Автор:Николай Севастьянович Державин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Джалиль = [[Автор:Муса Джалиль|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Джанашиа = [[Автор:Симон Николаевич Джанашиа|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Джервис | М. В. Джервис = [[Автор:Михаил Владимирович Джервис-Бродский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Дик = [[Автор:Николай Евгеньевич Дик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Диканский = [[Автор:Матвей Григорьевич Диканский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Дмитриев = [[Автор:Сергей Сергеевич Дмитриев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Добиаш-Рождественская = [[Автор:Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Добров  = [[Автор:Александр Семёнович Добров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Добровольский = [[Автор:Алексей Дмитриевич Добровольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Добровольский = [[Автор:Виктор Васильевич Добровольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Добротворский = [[Автор:Николай Митрофанович Добротворский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Добротин = [[Автор:Николай Алексеевич Добротин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Добрынин = [[Автор:Борис Фёдорович Добрынин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Добрынин = [[Автор:Николай Фёдорович Добрынин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Дорофеев = [[Автор:Сергей Васильевич Дорофеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Древинг = [[Автор:Елизавета Фёдоровна Древинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Дробинский = [[Автор:Александр Иосифович Дробинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Дробинский = [[Автор:Константин Николаевич Дробинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Дроздовская = [[Автор:Екатерина Александровна Дроздовская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Дружинин = [[Автор:Николай Михайлович Дружинин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Дубнов = [[Автор:Яков Семёнович Дубнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Дульский = [[Автор:Пётр Максимилианович Дульский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Дурденевский = [[Автор:Всеволод Николаевич Дурденевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Дурманов = [[Автор:Николай Дмитриевич Дурманов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Дынник = [[Автор:Михаил Александрович Дынник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|И. Евтихиев = [[Автор:Иван Иванович Евтихиев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Еголин = [[Автор:Александр Михайлович Еголин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Егоршин = [[Автор:Василий Петрович Егоршин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Ежиков | М. Ежиков = [[Автор:Иван Иванович Ежиков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Еленевская = [[Автор:Екатерина Васильевна Еленевская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Еленевский = [[Автор:Ричард Аполлинариевич Еленевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ефремов = [[Автор:Виктор Васильевич Ефремов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|А. Жадовский = [[Автор:Анатолий Есперович Жадовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Жвирблянский = [[Автор:Юлий Маркович Жвирблянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Жданко = [[Автор:Татьяна Александровна Жданко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Жданов = [[Автор:Герман Степанович Жданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Жебрак = [[Автор:Моисей Харитонович Жебрак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Живов = [[Автор:Марк Семёнович Живов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Жидков= [[Автор:Герман Васильевич Жидков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Жирмунский |М. Ж.= [[Автор:Михаил Матвеевич Жирмунский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Жирмунский= [[Автор:Семён Савельевич Жирмунский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Жолквер = [[Автор:Александр Ефимович Жолквер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|С. Жук = [[Автор:Сергей Яковлевич Жук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|М. Жуков = [[Автор:Михаил Михайлович Жуков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|Г. Жураковский = [[Автор:Геннадий Евгеньевич Жураковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|М. Заблудовский = [[Автор:Михаил Давидович Заблудовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Заборовский = [[Автор:Александр Игнатьевич Заборовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Загорчик = [[Автор:Матвей Михайлович Загорчик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Зарянов = [[Автор:Иван Михеевич Зарянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Заславский = [[Автор:Давид Иосифович Заславский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Захаров = [[Автор:Евгений Евгеньевич Захаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Захваткин = [[Автор:Алексей Алексеевич Захваткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Захер = [[Автор:Яков Михайлович Захер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Защук = [[Автор:Сергей Леонидович Защук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Збарский = [[Автор:Борис Ильич Збарский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Звавич = [[Автор:Исаак Семёнович Звавич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Зеленина = [[Автор:Клавдия Алексеевна Зеленина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Зелинский = [[Автор:Корнелий Люцианович Зелинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Зельин = [[Автор:Константин Константинович Зельин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Земец = [[Автор:Анна Александровна Земец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Зенкевич = [[Автор:Лев Александрович Зенкевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Зимин = [[Автор:Пётр Николаевич Зимин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Зинич = [[Автор:Стефан Иосифович Зинич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Золотарев = [[Автор:Александр Михайлович Золотарёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Зотов = [[Автор:Алексей Иванович Зотов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Зоркий = [[Автор:Марк Соломонович Зоркий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Зубов = [[Автор:Николай Николаевич Зубов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Зутис = [[Автор:Ян Яковлевич Зутис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|И. Иванов = [[Автор:Иван Маркелович Иванов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Иванова = [[Автор:Александра Николаевна Иванова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Ивановский = [[Автор:Борис Александрович Ивановский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ивановский |Вл. Ивановский = [[Автор:Владимир Николаевич Ивановский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Иващенко = [[Автор:Александр Фёдорович Иващенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Иверонова = [[Автор:Валентина Ивановна Иверонова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ивинг = [[Автор:Виктор Петрович Ивинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Игнатов = [[Автор:Сергей Сергеевич Игнатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Извеков = [[Автор:Борис Иванович Извеков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Ильин = [[Автор:Борис Владимирович Ильин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Ильин = [[Автор:Модест Михайлович Ильин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Ильичев = [[Автор:Леонид Фёдорович Ильичёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Иоффе = [[Автор:Абрам Фёдорович Иоффе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Исакович = [[Автор:Ефим Абрамович Исакович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Исаченко = [[Автор:Борис Лаврентьевич Исаченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Истомин = [[Автор:Александр Васильевич Истомин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|М. Кабачник = [[Автор:Мартин Израилевич Кабачник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Кабо = [[Автор:Рафаил Михайлович Кабо|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Каврайский = [[Автор:Владимир Владимирович Каврайский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Каган |В. К./математика = [[Автор:Вениамин Фёдорович Каган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Кагаров = [[Автор:Евгений Георгиевич Кагаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Каганов = [[Автор:Всеволод Михайлович Каганов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Казаков = [[Автор:Георгий Александрович Казаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. К-ий = [[Автор:Исаак Абрамович Казарновский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Калабухов = [[Автор:Николай Иванович Калабухов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. А. Каменецкий |В. Каменецкий |В. Км. |В. К./география = [[Автор:Владимир Александрович Каменецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Каменский = [[Автор:Григорий Николаевич Каменский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Каминский = [[Автор:Лев Семёнович Каминский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Каммари = [[Автор:Михаил Давидович Каммари|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Камшилов = [[Автор:Михаил Михайлович Камшилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Канасков = [[Автор:Давид Романович Канасков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Капелюшников = [[Автор:Матвей Алкунович Капелюшников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Капица = [[Автор:Пётр Леонидович Капица|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Каплан = [[Автор:Аркадий Владимирович Каплан|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Капустинский = [[Автор:Анатолий Фёдорович Капустинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Капцов = [[Автор:Николай Александрович Капцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Караваев = [[Автор:Николай Михайлович Караваев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Кара-Мурза = [[Автор:Георгий Сергеевич Кара-Мурза|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Карасева = [[Автор:Лидия Ефимовна Карасёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Карбышев = [[Автор:Дмитрий Михайлович Карбышев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Карев = [[Автор:Николай Афанасьевич Карев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Карева = [[Автор:Мария Павловна Карева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Карелин = [[Автор:Дмитрий Борисович Карелин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Карлик = [[Автор:Лев Наумович Карлик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Карпов |Вл. Карпов = [[Автор:Владимир Порфирьевич Карпов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Касаткин = [[Автор:Андрей Георгиевич Касаткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Касрадзе = [[Автор:Константин Михайлович Касрадзе-Панасян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Катренко = [[Автор:Дмитрий Алексеевич Катренко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Кафенгауз = [[Автор:Бернгард Борисович Кафенгауз|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Кафенгауз = [[Автор:Лев Борисович Кафенгауз|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Кацнельсон = [[Автор:Соломон Давидович Кацнельсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Кашкин = [[Автор:Иван Александрович Кашкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Келдыш = [[Автор:Юрий Всеволодович Келдыш|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Келлер = [[Автор:Борис Александрович Келлер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Кефели = [[Автор:Тамара Яковлевна Кефели|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Кикодзе |В. Кикодзе = [[Автор:Баграт Иосифович Кикодзе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Кикодзе  = [[Автор:Платон Иосифович Кикодзе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Кипшидзе = [[Автор:Давид Семёнович Кипшидзе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кириллов = [[Автор:Николай Иванович Кириллов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Киселев  = [[Автор:Григорий Леонидович Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Киселёв = [[Автор:Михаил Сергеевич Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]	
|Н. Киселев | Н. Киселёв = [[Автор:Николай Николаевич Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Киселев = [[Автор:Сергей Петрович Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Клеман = [[Автор:Михаил Карлович Клеман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Клемин = [[Автор:Иван Александрович Клемин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Кленова = [[Автор:Мария Васильевна Клёнова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Клевенский = [[Автор:Митрофан Михайлович Клевенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Клейнер = [[Автор:Исидор Михайлович Клейнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Клинковштейн = [[Автор:Илья Михайлович Клинковштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Клюшникова = [[Автор:Екатерина Степановна Клюшникова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Кобылина = [[Автор:Мария Михайловна Кобылина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Ковалев = [[Автор:Сергей Иванович Ковалёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Коваленко = [[Автор:Борис Игнатьевич Коваленко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Ковальчик = [[Автор:Евгения Ивановна Ковальчик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Коган = [[Автор:Арон Яковлевич Коган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. С. Коган |П. Коган = [[Автор:Пётр Семёнович Коган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Кожевников = [[Автор:Александр Владимирович Кожевников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Кожевников = [[Автор:Фёдор Иванович Кожевников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кожин = [[Автор:Николай Александрович Кожин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Козловский = [[Автор:Давид Евстафьевич Козловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Козо-Полянский = [[Автор:Борис Михайлович Козо-Полянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Козьмин = [[Автор:Борис Павлович Козьмин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Кокиев = [[Автор:Георгий Александрович Кокиев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Колмогоров = [[Автор:Андрей Николаевич Колмогоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Комарницкий = [[Автор:Николай Александрович Комарницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Кон  = [[Автор:Феликс Яковлевич Кон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Конради = [[Автор:Георгий Павлович Конради|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Константинов = [[Автор:Николай Александрович Константинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Кончаловский = [[Автор:Дмитрий Петрович Кончаловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Копелев = [[Автор:Лев Зиновьевич Копелев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Копченова = [[Автор:Екатерина Васильевна Копченова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Копытин = [[Автор:Леонид Алексеевич Копытин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Коренман = [[Автор:Израиль Миронович Коренман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Королев |Ф. Королёв = [[Автор:Фёдор Андреевич Королёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Коростовцев = [[Автор:Михаил Александрович Коростовцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Коротков = [[Автор:Иван Иванович Коротков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Корчагин = [[Автор:Вячеслав Викторович Корчагин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Коршун = [[Автор:Алексей Алексеевич Коршун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Косвен = [[Автор:Марк Осипович Косвен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Костржевский = [[Автор:Стефан Францевич Костржевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Х. Коштоянц = [[Автор:Хачатур Седракович Коштоянц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Кравков = [[Автор:Сергей Васильевич Кравков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Кравцев = [[Автор:Георгий Георгиевич Кравцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Краснов = [[Автор:Михаил Леонидович Краснов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Красногорская = [[Автор:Лидия Ивановна Красногорская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Краснокутский = [[Автор:Василий Александрович Краснокутский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Красносельская = [[Автор:Татьяна Абрамовна Красносельская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Крастин = [[Автор:Иван Андреевич Крастин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Крашенинников = [[Автор:Алексей Алексеевич Крашенинников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кренке = [[Автор:Николай Петрович Кренке|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Кречетович = [[Автор:Лев Мельхиседекович Кречетович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Криницкий = [[Автор:Александр Иванович Криницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Крисс = [[Автор:Анатолий Евсеевич Крисс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Кроль = [[Автор:Михаил Борисович Кроль|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Крейцер = [[Автор:Борис Александрович Крейцер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Кружков  = [[Автор:Виктор Алексеевич Кружков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
| Кружков В. С. = [[Автор:Владимир Семёнович Кружков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Крупская = [[Автор:Надежда Константиновна Крупская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Крывелев = [[Автор:Иосиф Аронович Крывелёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Кубаркин = [[Автор:Леонтий Владимирович Кубаркин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. В. Кубицкий|А. Кубицкий = [[Автор:Александр Владиславович Кубицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Кузмак = [[Автор:Евсей Маркович Кузмак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Кузнецов = [[Автор:Константин Алексеевич Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кузнецов |И. Кузнецов/энтомология = [[Автор:Николай Яковлевич Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Кузнецов = [[Автор:Пётр Саввич Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Кузнецов = [[Автор:Сергей Иванович Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Кулаковский = [[Автор:Лев Владимирович Кулаковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Куличенко = [[Автор:Василий Федосеевич Куличенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Кульбацкий = [[Автор:Константин Ефимович Кульбацкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Кульков = [[Автор:Александр Ефимович Кульков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кун = [[Автор:Николай Альбертович Кун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Куницкий = [[Автор:Ростислав Владимирович Куницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Курсанов = [[Автор:Лев Иванович Курсанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Курский = [[Автор:Владимир Иванович Курский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Кусикьян = [[Автор:Иосиф Карпович Кусикьян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Кюнер = [[Автор:Николай Васильевич Кюнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|В. М. Лавровский = [[Автор:Владимир Михайлович Лавровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Лагунов = [[Автор:Георгий Леонтьевич Лагунов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Лазарев = [[Автор:Виктор Никитич Лазарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Лайнер = [[Автор:Владимир Ильич Лайнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Ландсберг = [[Автор:Григорий Самуилович Ландсберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Лапин = [[Автор:Марк Михайлович Лапин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Лебедев = [[Автор:Владимир Иванович Лебедев (историк)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Лебедев = [[Автор:Дмитрий Дмитриевич Лебедев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Левик = [[Автор:Борис Вениаминович Левик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Левин = [[Автор:Иосиф Давыдович Левин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Левинсон-Лессинг = [[Автор:Владимир Францевич Левинсон-Лессинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Левинштейн = [[Автор:Израиль Ионасович Левинштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Левицкий = [[Автор:Николай Арсеньевич Левицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Левшин = [[Автор:Вадим Леонидович Лёвшин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Леонардов = [[Автор:Борис Константинович Леонардов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Леонов = [[Автор:Александр Кузьмич Леонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Леонов = [[Автор:Борис Максимович Леонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Леонов = [[Автор:Михаил Андреевич Леонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Леонтович = [[Автор:Михаил Александрович Леонтович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Леонтьев = [[Автор:Алексей Николаевич Леонтьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Лепинь = [[Автор:Лидия Карловна Лепинь|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Лепский = [[Автор:Семён Семёнович Лепский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Лесник  = [[Автор:Самуил Маркович Лесник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Лесников = [[Автор:Михаил Павлович Лесников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Летавет = [[Автор:Август Андреевич Летавет|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Ливанская = [[Автор:Фаня Владимировна Ливанская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Линде = [[Автор:Владимир Владимирович Линде|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Липецкер = [[Автор:Михаил Семёнович Липецкер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Лившиц = [[Автор:Наталия Наумовна Лившиц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Линчевский = [[Автор:Вадим Павлович Линчевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Липшиц = [[Автор:Сергей Юльевич Липшиц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Лихарев = [[Автор:Борис Константинович Лихарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Ложечкин = [[Автор:Михаил Павлович Ложечкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Лозовецкий = [[Автор:Владимир Степанович Лозовецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лозовский = [[Автор:Соломон Абрамович Лозовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Лойцянский = [[Автор:Лев Герасимович Лойцянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Э. Локшин = [[Автор:Эфраим Юдович Локшин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Сергей Алексеевич Лопашев|С. Л. = [[Автор:Сергей Алексеевич Лопашев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лужецкая = [[Автор:Алла Николаевна Лужецкая|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Лукашова |Е. Лукашева = [[Автор:Евгения Николаевна Лукашова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Лукомский = [[Автор:Владислав Крескентьевич Лукомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Лукомский = [[Автор:Илья Генрихович Лукомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Лукомский = [[Автор:Сергей Меерович Лукомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лунц = [[Автор:Альберт Максимович Лунц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Лунц = [[Автор:Ефим Борисович Лунц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лурия = [[Автор:Александр Романович Лурия|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Лурье = [[Автор:Анатолий Исакович Лурье|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Луцкий = [[Автор:Владимир Борисович Луцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Львов = [[Автор:Николай Александрович Львов (ботаник)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ляхницкий = [[Автор:Валериан Евгеньевич Ляхницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Ляховский = [[Автор:Александр Илларионович Ляховский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Лященко = [[Автор:Пётр Иванович Лященко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|И. Магидович = [[Автор:Иосиф Петрович Магидович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Мазарович = [[Автор:Александр Николаевич Мазарович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Майер |В. И. Майер = [[Автор:Владимир Иванович Майер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Макеев = [[Автор:Павел Семёнович Макеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Максимов = [[Автор:Александр Николаевич Максимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Максимов = [[Автор:Николай Александрович Максимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Малицкая = [[Автор:Ксения Михайловна Малицкая|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Малкин = [[Автор:Марк Моисеевич Малкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Малышев = [[Автор:Михаил Петрович Малышев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Маляров = [[Автор:Константин Лукич Маляров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Мариенбах = [[Автор:Лев Михайлович Мариенбах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Марков |П. А. Марков | П. М./театр = [[Автор:Павел Александрович Марков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Марков/геология = [[Автор:Пётр Николаевич Марков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Маркова = [[Автор:Раиса Ивановна Маркова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Маркузон = [[Автор:Фёдор Давидович Маркузон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Маркушевич = [[Автор:Алексей Иванович Маркушевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Мартынов = [[Автор:Иван Иванович Мартынов (музыковед)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Марцинковский = [[Автор:Борис Израилевич Марцинковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Матвеев = [[Автор:Борис Степанович Матвеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Маца = [[Автор:Иван Людвигович Маца|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Мачинский = [[Автор:Алексей Владимирович Мачинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Машкин = [[Автор:Николай Александрович Машкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Медынский = [[Автор:Евгений Николаевич Медынский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Мейер/микология = [[Автор:Елена Игнатьевна Мейер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Мейер = [[Автор:Елизавета Александровна Мейер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Мейер = [[Автор:Константин Игнатьевич Мейер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Меликов = [[Автор:Владимир Арсеньевич Меликов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Мельников = [[Автор:Игорь Александрович Мельников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Мамонтова = [[Автор:Лидия Ивановна Мамонтова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Менделева = [[Автор:Юлия Ароновна Менделева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Менжинский = [[Автор:Евгений Александрович Менжинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Меницкий = [[Автор:Иван Антонович Меницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Мендельсон = [[Автор:Лев Абрамович Мендельсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Меншуткин = [[Автор:Борис Николаевич Меншуткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Метёлкин = [[Автор:Анатолий Иванович Метёлкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Мещеряков = [[Автор:Николай Леонидович Мещеряков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Мигаловский = [[Автор:Константин Александрович Мигаловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Миллер = [[Автор:Борис Всеволодович Миллер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Миллер = [[Автор:Валентин Фридрихович Миллер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Минаев = [[Автор:Владислав Николаевич Минаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Мирский = [[Автор:Дмитрий Петрович Святополк-Мирский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Мирчинк = [[Автор:Георгий Фёдорович Мирчинк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Митин М. Б. = [[Автор:Марк Борисович Митин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Михайлов = [[Автор:Александр Александрович Михайлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Михайлов = [[Автор:Фёдор Михайлович Михайлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Михальчи = [[Автор:Дмитрий Евгеньевич Михальчи|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Мишулин = [[Автор:Александр Васильевич Мишулин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Мнева = [[Автор:Надежда Евгеньевна Мнёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Мовшенсон = [[Автор:Александр Григорьевич Мовшенсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Моисеев = [[Автор:Сергей Никандрович Моисеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Молок = [[Автор:Александр Иванович Молок|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Молчанова = [[Автор:Ольга Павловна Молчанова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Моргунов = [[Автор:Николай Сергеевич Моргунов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Мордвинов = [[Автор:Василий Константинович Мордвинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Мороховец = [[Автор:Евгений Андреевич Мороховец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Мотылева = [[Автор:Тамара Лазаревна Мотылёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Мочалов В. Д. = [[Автор:Василий Дмитриевич Мочалов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ш. Мошковский |Ш. Машковский = [[Автор:Шабсай Давидович Мошковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Сергей Дмитриевич Мстиславский|С. Д. Мстиславский |С. Мстиславский = [[Автор:Сергей Дмитриевич Мстиславский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Муратов = [[Автор:Михаил Владимирович Муратов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Мысовский = [[Автор:Лев Владимирович Мысовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Мышкин = [[Автор:Николай Филиппович Мышкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|А. Настюков = [[Автор:Александр Михайлович Настюков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Невежина = [[Автор:Вера Михайловна Невежина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Недошивин = [[Автор:Герман Александрович Недошивин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|З. Неедлы = [[Автор:Зденек Неедлы|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Н-ов = [[Автор:Николай Васильевич Нелидов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Немыцкий = [[Автор:Виктор Владимирович Немыцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Нестурх = [[Автор:Михаил Фёдорович Нестурх|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Нестьев = [[Автор:Израиль Владимирович Нестьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Неустроев | Н. Неустроев = [[Автор:Владимир Петрович Неустроев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Н-а = [[Автор:Милица Васильевна Нечкина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Никитин = [[Автор:Николай Павлович Никитин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Никифоров = [[Автор:Борис Матвеевич Никифоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Николаев = [[Автор:Михаил Петрович Николаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Николаев = [[Автор:Олег Владимирович Николаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Н-ий|В. Н.|В. Никольский = [[Автор:Владимир Капитонович Никольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Никольский = [[Автор:Константин Вячеславович Никольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Никольский = [[Автор:Николай Михайлович Никольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Никонов = [[Автор:Владимир Андреевич Никонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Новикова = [[Автор:Анна Михайловна Новикова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Новицкий = [[Автор:Георгий Андреевич Новицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Нович = [[Автор:Иоанн Савельевич Нович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Новоспасский = [[Автор:Александр Фёдорович Новоспасский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Нусинов = [[Автор:Исаак Маркович Нусинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|В. Образцов = [[Автор:Владимир Николаевич Образцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Обручев = [[Автор:Владимир Афанасьевич Обручев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Овчинников = [[Автор:Александр Михайлович Овчинников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Огнев  |Б. О. = [[Автор:Борис Владимирович Огнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Огнёв | С. И. Огнев |С. О. = [[Автор:Сергей Иванович Огнёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Оголевец = [[Автор:Георгий Степанович Оголевец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Ойфебах = [[Автор:Марк Ильич Ойфебах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Окнов = [[Автор:Михаил Григорьевич Окнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Окунев = [[Автор:Леопольд Яковлевич Окунев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Олещук = [[Автор:Фёдор Несторович Олещук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Ольденбург = [[Автор:Сергей Фёдорович Ольденбург|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Опарин = [[Автор:Александр Иванович Опарин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Орлов = [[Автор:Борис Павлович Орлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Орлов = [[Автор:Сергей Владимирович Орлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Осадчий =[[Автор:Пётр Семёнович Осадчий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Осипов =[[Автор:Александр Михайлович Осипов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Осницкая =[[Автор:Галина Алексеевна Осницкая|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Оснос =[[Автор:Юрий Александрович Оснос|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Островитянов =[[Автор:Константин Васильевич Островитянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|М. Павлов = [[Автор:Михаил Александрович Павлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Павловский = [[Автор:Евгений Никанорович Павловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пазухин = [[Автор:Василий Александрович Пазухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Пальмбах = [[Автор:Александр Адольфович Пальмбах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Панов = [[Автор:Дмитрий Юрьевич Панов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Парамонов = [[Автор:Александр Александрович Парамонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Паренаго = [[Автор:Павел Петрович Паренаго|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Парийский = [[Автор:Николай Николаевич Парийский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Партигул = [[Автор:Соломон Пинкасович Партигул|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Пассек = [[Автор:Татьяна Сергеевна Пассек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Пашков = [[Автор:Анатолий Игнатьевич Пашков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Певзнер = [[Автор:Лея Мироновна Певзнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Певзнер = [[Автор:Мануил Исаакович Певзнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Первушин = [[Автор:Сергей Алексеевич Первушин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Перетерский = [[Автор:Иван Сергеевич Перетерский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Перцев = [[Автор:Владимир Николаевич Перцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Песков = [[Автор:Николай Петрович Песков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Петров  = [[Автор:Сергей Гаврилович Петров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Петровский = [[Автор:Владимир Алексеевич Петровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Петрокас = [[Автор:Леонид Венедиктович Петрокас|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Пидгайный = [[Автор:Леонид Ерофеевич Пидгайный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пик = [[Автор:Вильгельм Пик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пиков = [[Автор:Василий Иванович Пиков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Первухин = [[Автор:Михаил Георгиевич Первухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Перевалов = [[Автор:Викторин Александрович Перевалов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Петров = [[Автор:Александр Ильич Петров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. К. Пиксанов|Н. Пиксанов = [[Автор:Николай Кирьякович Пиксанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Писарев = [[Автор:Иннокентий Юльевич Писарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Писаревский = [[Автор:Дмитрий Сергеевич Писаревский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Пильник = [[Автор:Михаил Ефремович Пильник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пичета = [[Автор:Владимир Иванович Пичета|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Плисецкий= [[Автор:Марк Соломонович Плисецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Плотников = [[Автор:Кирилл Никанорович Плотников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Побле= [[Автор:Дмитрий Иосифович Побле|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Погребной= [[Автор:Лаврентий Иванович Погребной|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Поддубский= [[Автор:Иван Васильевич Поддубский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Подорожный= [[Автор:Николай Емельянович Подорожный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Позин| В. И. Позин| В. П.| В. П-ин = [[Автор:Владимир Иванович Позин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Познер = [[Автор:Виктор Маркович Познер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Покалюк = [[Автор:Карл Иосифович Покалюк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Покровский = [[Автор:Константин Доримедонтович Покровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Н. Покровский = [[Автор:Михаил Николаевич Покровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Полак = [[Автор:Иосиф Фёдорович Полак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Половинкин = [[Автор:Александр Александрович Половинкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Поляков = [[Автор:Григорий Петрович Поляков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Пономарев = [[Автор:Павел Дмитриевич Пономарёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Понтрягин = [[Автор:Лев Семёнович Понтрягин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Попов = [[Автор:Владимир Александрович Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Попов = [[Автор:Константин Михайлович Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Попов = [[Автор:Николай Владимирович Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Попов = [[Автор:Павел Николаевич Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Попова/музыка = [[Автор:Татьяна Васильевна Попова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Попова = [[Автор:Татьяна Григорьевна Попова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Поршнев = [[Автор:Борис Фёдорович Поршнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Поспелов П. Н. = [[Автор:Пётр Николаевич Поспелов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Потемкин = [[Автор:Фёдор Васильевич Потёмкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Прасолов = [[Автор:Леонид Иванович Прасолов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Предводителев = [[Автор:Александр Саввич Предводителев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Преображенский = [[Автор:Борис Сергеевич Преображенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Преображенский = [[Автор:Николай Алексеевич Преображенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Пригоровский = [[Автор:Георгий Михайлович Пригоровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Приоров = [[Автор:Николай Николаевич Приоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Пробст = [[Автор:Абрам Ефимович Пробст|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Прунцов = [[Автор:Василий Васильевич Прунцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Пуришев = [[Автор:Борис Иванович Пуришев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Путинцев = [[Автор:Фёдор Максимович Путинцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Пучков = [[Автор:Александр Сергеевич Пучков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пышнов = [[Автор:Владимир Сергеевич Пышнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Пятигорский = [[Автор:Моисей Гдальевич Пятигорский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Пятышева = [[Автор:Наталья Валентиновна Пятышева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|В. Радванский = [[Автор:Владимир Донатович Радванский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Радек = [[Автор:Карл Бернгардович Радек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Радциг = [[Автор:Александр Александрович Радциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Радциг = [[Автор:Николай Иванович Радциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Радциг = [[Автор:Сергей Иванович Радциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Р. = [[Автор:Сергей Иванович Раевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Раздорский = [[Автор:Владимир Фёдорович Раздорский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Разенков = [[Автор:Иван Петрович Разенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Раимов = [[Автор:Риф Мухсинович Раимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]	
|Н. Райко = [[Автор:Николай Васильевич Райко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Райхинштейн = [[Автор:Михаил Наумович Райхинштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Ракитников = [[Автор:Андрей Николаевич Ракитников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Раковский = [[Автор:Адам Владиславович Раковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Рамзаев = [[Автор:Дмитрий Александрович Рамзаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Ранович = [[Автор:Абрам Борисович Ранович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Рапопорт = [[Автор:Яков Львович Рапопорт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Рау = [[Автор:Фёдор Андреевич Рау|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Рафалович = [[Автор:Иосиф Маркович Рафалович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Рафалькес = [[Автор:Соломон Борисович Рафалькес|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Рахманов = [[Автор:Виктор Александрович Рахманов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Редер = [[Автор:Дмитрий Григорьевич Редер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Резцова = [[Автор:Мария Васильевна Резцова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Рейхард|А. Рейхарт = [[Автор:Александр Юльевич Рейхардт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Ренчицкий = [[Автор:Пётр Николаевич Ренчицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Рихтер = [[Автор:Гавриил Дмитриевич Рихтер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Ровнов = [[Автор:Алексей Сергеевич Ровнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Рогаль-Левицкий = [[Автор:Дмитрий Романович Рогаль-Левицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Рогинская = [[Автор:Фрида Соломоновна Рогинская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Родов = [[Автор:Яков Иосифович Родов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Розенбаум = [[Автор:Натан Давидович Розенбаум|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Розенберг = [[Автор:Давид Иохелевич Розенберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Розенталь = [[Автор:Марк Моисеевич Розенталь|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Розенштейн = [[Автор:Лазарь Ильич Розенштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Розенштейн/медицина = [[Автор:Лев Маркович Розенштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Рокицкий = [[Автор:Пётр Фомич Рокицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Романовский = [[Автор:Всеволод Иванович Романовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Ростоцкий = [[Автор:Болеслав Норберт Иосифович Ростоцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Ростоцкий = [[Автор:Иосиф Болеславович Ростоцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Ротерт = [[Автор:Павел Павлович Роттерт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Ротштейн = [[Автор:Фёдор Аронович Ротштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. И. Рубин = [[Автор:Исаак Ильич Рубин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Рубинштейн = [[Автор:Николай Леонидович Рубинштейн (1897—1963)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Рубинштейн/(1902—1952) = [[Автор:Николай Леонидович Рубинштейн (1902—1952)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ругг = [[Автор:Вениамин Маврикиевич Ругг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Рудных = [[Автор:Семён Павлович Рудных|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Румянцев = [[Автор:Алексей Всеволодович Румянцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Рыбникова = [[Автор:Мария Александровна Рыбникова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Рывкинд = [[Автор:Александр Васильевич Рывкинд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Рыжков = [[Автор:Виталий Леонидович Рыжков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Рытиков = [[Автор:Николай Александрович Рытиков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Рытов = [[Автор:Сергей Михайлович Рытов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Д. Савинский = [[Автор:Дмитрий Васильевич Савинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Савич = [[Автор:Александр Антонович Савич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]	
|А. Самойло|А. С. = [[Автор:Александр Сергеевич Самойло|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Самойлов|А. С. = [[Автор:Александр Филиппович Самойлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Санжеев = [[Автор:Гарма Данцаранович Санжеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Санина = [[Автор:Александра Васильевна Санина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Санталов = [[Автор:Арсений Алексеевич Санталов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Сахаров = [[Автор:Пётр Васильевич Сахаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Свирин = [[Автор:Алексей Николаевич Свирин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Севин = [[Автор:Сергей Иванович Севин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Семёнов/стратонавт = [[Автор:Виктор Александрович Семёнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Семенов |В. Семёнов = [[Автор:Виктор Фёдорович Семёнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Семенов-Тян-Шанский |В. Семёнов-Тян-Шанский |В. Семёнов Тян-Шанский = [[Автор:Вениамин Петрович Семёнов-Тян-Шанский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Семенченко = [[Автор:Владимир Ксенофонтович Семенченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Сергеев = [[Автор:Михаил Алексеевич Сергеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Сергеев/химик = [[Автор:Пётр Гаврилович Сергеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Сергеев/инженер = [[Автор:Пётр Сергеевич Сергеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Сергиевский = [[Автор:Максим Владимирович Сергиевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Серейский = [[Автор:Александр Самойлович Серейский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Серейский = [[Автор:Марк Яковлевич Серейский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Сивков = [[Автор:Константин Васильевич Сивков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Сидоров = [[Автор:Алексей Алексеевич Сидоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Сидорова = [[Автор:Вера Александровна Сидорова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. И. Силищенский|М. Силищенский = [[Автор:Митрофан Иванович Силищенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Симкин = [[Автор:Соломон Маркович Симкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Синев = [[Автор:Пётр Иванович Синев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Синельников = [[Автор:Николай Александрович Синельников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Ситковский = [[Автор:Евгений Петрович Ситковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Сказкин|С. С. = [[Автор:Сергей Данилович Сказкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Скачков = [[Автор:Иван Иванович Скачков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Скрябин = [[Автор:Константин Иванович Скрябин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Скундина = [[Автор:Мария Генриховна Скундина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Славин = [[Автор:Владимир Ильич Славин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. В. Славин = [[Автор:Самуил Венедиктович Славин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Сливкер = [[Автор:Борис Юльевич Сливкер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Слоневский = [[Автор:Сигизмунд Иванович Слоневский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Смирнов = [[Автор:Александр Иванович Смирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Смирнов = [[Автор:Василий Степанович Смирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Смирнов = [[Автор:Николай Александрович Смирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Смирнский = [[Автор:Василий Иванович Смирнский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Сморгонский = [[Автор:Леонид Михайлович Сморгонский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Смышляков = [[Автор:Василий Иванович Смышляков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Соболев = [[Автор:Николай Иванович Соболев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Соболев = [[Автор:Юрий Васильевич Соболев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. С-ль |С. Соболь = [[Автор:Самуил Львович Соболь|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Советкин = [[Автор:Фёдор Фролович Советкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Советов = [[Автор:Сергей Александрович Советов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Соколов = [[Автор:Иван Сергеевич Соколов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Соколов = [[Автор:Николай Сергеевич Соколов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|З. П. Соловьев = [[Автор:Зиновий Петрович Соловьёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Соловьёва = [[Автор:Валентина Александровна Соловьёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Сольский = [[Автор:Дмитрий Антонович Сольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Сперанский = [[Автор:Александр Николаевич Сперанский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Сперанский = [[Автор:Георгий Несторович Сперанский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Спиваковский = [[Автор:Александр Онисимович Спиваковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Спиру = [[Автор:Василий Львович Спиру|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Спрыгина = [[Автор:Людмила Ивановна Спрыгина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Сретенский = [[Автор:Леонид Николаевич Сретенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Стайковский = [[Автор:Аркадий Павлович Стайковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Сталин = [[Автор:Иосиф Виссарионович Сталин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Стальный = [[Автор:Вениамин Александрович Стальный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Станков = [[Автор:Сергей Сергеевич Станков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Станчинский = [[Автор:Владимир Владимирович Станчинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Старицина = [[Автор:Павла Павловна Старицина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Стекольников = [[Автор:Илья Самуилович Стекольников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Степанов = [[Автор:Вячеслав Васильевич Степанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ц. Степанян = [[Автор:Цолак Александрович Степанян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. С. = [[Автор:Оскар Августович Степун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Стоклицкая-Терешкович = [[Автор:Вера Вениаминовна Стоклицкая-Терешкович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Страментов = [[Автор:Андрей Евгеньевич Страментов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Страхов = [[Автор:Николай Михайлович Страхов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Страшун = [[Автор:Илья Давыдович Страшун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Стрелков = [[Автор:Пётр Георгиевич Стрелков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Стрелецкий = [[Автор:Николай Станиславович Стрелецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Стрельчук = [[Автор:Иван Васильевич Стрельчук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Струмилин = [[Автор:Станислав Густавович Струмилин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Струминский = [[Автор:Василий Яковлевич Струминский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Субботин = [[Автор:Михаил Фёдорович Субботин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Суворов = [[Автор:Сергей Георгиевич Суворов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Сукачев = [[Автор:Владимир Николаевич Сукачёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Сулейкин = [[Автор:Дмитрий Александрович Сулейкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Сумароков = [[Автор:Виктор Павлович Сумароков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Суслов = [[Автор:Сергей Петрович Суслов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Сухарев = [[Автор:Владимир Иванович Сухарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Сушкин = [[Автор:Гавриил Григорьевич Сушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Сушкин = [[Автор:Пётр Петрович Сушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Сыроечковский = [[Автор:Борис Евгеньевич Сыроечковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Сыромятников = [[Автор:Борис Иванович Сыромятников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Сысин = [[Автор:Алексей Николаевич Сысин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Сычевская = [[Автор:Валентина Ивановна Сычевская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Евг. Тагер = [[Автор:Евгений Борисович Тагер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Тайц = [[Автор:Михаил Юрьевич Тайц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Тапельзон = [[Автор:Самуил Львович Тапельзон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Тарасевич = [[Автор:Лев Александрович Тарасевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Тарасенков |Ан. Тарасенков = [[Автор:Анатолий Кузьмич Тарасенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Тарасов = [[Автор:Всеволод Вячеславович Тарасов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Тарасов = [[Автор:Николай Иванович Тарасов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Тареев|Е. Т. = [[Автор:Евгений Михайлович Тареев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Тереношкин = [[Автор:Алексей Иванович Тереножкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Тарле = [[Автор:Евгений Викторович Тарле|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Таубман = [[Автор:Аркадий Борисович Таубман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Теплов = [[Автор:Борис Михайлович Теплов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Терентьев = [[Автор:Александр Петрович Терентьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Терентьев = [[Автор:Фёдор Александрович Терентьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Терновец = [[Автор:Борис Николаевич Терновец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Тимирязев = [[Автор:Аркадий Климентьевич Тимирязев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Тимирязев = [[Автор:Климент Аркадьевич Тимирязев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Тимофеев = [[Автор:Леонид Иванович Тимофеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Тихов = [[Автор:Гавриил Адрианович Тихов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Тихомирнов = [[Автор:Герман Александрович Тихомирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Тихомиров = [[Автор:Евгений Иванович Тихомиров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Тихомиров = [[Автор:Михаил Николаевич Тихомиров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Тишбейн = [[Автор:Роман Робертович Тишбейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Токарев = [[Автор:Сергей Александрович Токарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Токмалаев = [[Автор:Савва Фёдорович Токмалаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Толчинский, А. А.|А. Т-ский = [[Автор:Анатолий Абрамович Толчинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Точильников = [[Автор:Гирш Моисеевич Точильников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Трайнин = [[Автор:Арон Наумович Трайнин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Транковский = [[Автор:Даниил Александрович Транковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Трахтенберг = [[Автор:Орест Владимирович Трахтенберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Трахтман = [[Автор:Яков Наумович Трахтман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Третьяков = [[Автор:Григорий Михайлович Третьяков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Т. = [[Автор:Мария Лазаревна Тронская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Троцкий = [[Автор:Иосиф Моисеевич Тронский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Трояновский = [[Автор:Александр Антонович Трояновский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Трубин = [[Автор:Константин Георгиевич Трубин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Трухин = [[Автор:Фёдор Иванович Трухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Трушлевич = [[Автор:Виктор Иванович Трушлевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Тудоровский = [[Автор:Александр Илларионович Тудоровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ш. Турецкий = [[Автор:Шамай Яковлевич Турецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Туркин = [[Автор:Владимир Константинович Туркин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Тутыхин = [[Автор:Борис Алексеевич Тутыхин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|П. Угрюмов = [[Автор:Павел Григорьевич Угрюмов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Удальцов = [[Автор:Иван Дмитриевич Удальцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Уманский = [[Автор:Яков Семёнович Уманский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Уразов = [[Автор:Георгий Григорьевич Уразов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Усков = [[Автор:Борис Николаевич Усков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Ухтомский = [[Автор:Алексей Алексеевич Ухтомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|И. Фабелинский = [[Автор:Иммануил Лазаревич Фабелинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Фатуев  = [[Автор:Роман Максимович Фатуев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Фёдоров  = [[Автор:Владимир Григорьевич Фёдоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Федоров-Давыдов |А. Фёдоров-Давыдов = [[Автор:Алексей Александрович Фёдоров-Давыдов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Федорович = [[Автор:Борис Александрович Федорович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Федченко = [[Автор:Борис Алексеевич Федченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Фейгель = [[Автор:Иосиф Исаакович Фейгель|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Фесенко = [[Автор:Прокопий Ильич Фесенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Фесенков = [[Автор:Василий Григорьевич Фесенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Фигурнов = [[Автор:Пётр Константинович Фигурнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Филатов = [[Автор:Владимир Петрович Филатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Филимонов = [[Автор:Иван Николаевич Филимонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Филин = [[Автор:Федот Петрович Филин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Филиппов = [[Автор:Михаил Иванович Филиппов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Филоненко-Бородич = [[Автор:Михаил Митрофанович Филоненко-Бородич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Ф—ко = [[Автор:Юрий Александрович Филипченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Флинт = [[Автор:Евгений Евгеньевич Флинт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Флорин = [[Автор:Вильгельм Флорин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Фомичев = [[Автор:Андрей Петрович Фомичев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Фомина = [[Автор:Вера Александровна Фомина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Франк |Г. Ф. = [[Автор:Глеб Михайлович Франк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Францов = [[Автор:Юрий Павлович Францев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Фрейман |А. Ф./лингвистика = [[Автор:Александр Арнольдович Фрейман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Фридман = [[Автор:Александр Александрович Фридман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Фриш = [[Автор:Сергей Эдуардович Фриш|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Фролов = [[Автор:Нил Спиридонович Фролов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Фронштейн |Р. Ф./медицина = [[Автор:Рихард Михайлович Фронштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Н. Фрумкин |А. Ф.  = [[Автор:Александр Наумович Фрумкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Фрумов = [[Автор:Соломон Абрамович Фрумов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|С. Хайкин = [[Автор:Семён Эммануилович Хайкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Халфин = [[Автор:Александр Менделевич Халфин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Т. Хачатуров = [[Автор:Тигран Сергеевич Хачатуров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Хвойник |Игн. Хвойник = [[Автор:Игнатий Ефимович Хвойник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Хвостов = [[Автор:Владимир Михайлович Хвостов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Хибарин = [[Автор:Иван Николаевич  Хибарин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Хинчин = [[Автор:Александр Яковлевич Хинчин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Холин = [[Автор:Сергей Сергеевич Холин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Холодный = [[Автор:Николай Григорьевич Холодный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Храмой = [[Автор:Александр Владимирович Храмой|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Хромов = [[Автор:Павел Алексеевич Хромов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Хромов = [[Автор:Сергей Петрович Хромов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Хухрина = [[Автор:Екатерина Владимировна Хухрина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|А. Цейтлин = [[Автор:Александр Григорьевич Цейтлин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Цейтлин = [[Автор:Василий Михайлович Цейтлин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Церевитинов = [[Автор:Фёдор Васильевич Церевитинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Цицин = [[Автор:Николай Васильевич Цицин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|В. Цшохер = [[Автор:Вольдемар Оскарович Цшохер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|М. Цыпкин | М. С. Цыпкин = [[Автор:Михаил Семёнович Цыпкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|О. Чаадаева = [[Автор:Ольга Нестеровна Чаадаева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Чебоксаров = [[Автор:Николай Николаевич Чебоксаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Чегодаев = [[Автор:Андрей Дмитриевич Чегодаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Чельцов = [[Автор:Всеволод Сергеевич Чельцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Чельцов = [[Автор:Михаил Александрович Чельцов-Бебутов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Чемоданов|Н. Ч. = [[Автор:Николай Сергеевич Чемоданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Чемоданов = [[Автор:Сергей Михайлович Чемоданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Черемных = [[Автор:Павел Семенович Черемных|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. М. Черемухин|А. Черемухин|А. Ч. = [[Автор:Алексей Михайлович Черёмухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Черенков = [[Автор:Павел Алексеевич Черенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Черенович = [[Автор:Станислав Янович Черенович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Черников = [[Автор:Павел Акимович Черников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Чернов = [[Автор:Александр Александрович Чернов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ф. Чернов = [[Автор:Филарет Филаретович Чернов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Черномордик = [[Автор:Ефим Яковлевич Черномордик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Четвериков = [[Автор:Сергей Дмитриевич Четвериков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Чехов = [[Автор:Николай Владимирович Чехов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Чирвинский = [[Автор:Пётр Николаевич Чирвинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Чистов = [[Автор:Борис Николаевич Чистов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Чорба = [[Автор:Николай Григорьевич Чорба|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Чичеров = [[Автор:Владимир Иванович Чичеров|{{#titleparts:{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}|1|1}}]]
|А. Е. Чичибабин|А. Чичибабин|А. Ч./Чичибабин = [[Автор:Алексей Евгеньевич Чичибабин|{{#titleparts:{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}|1|1}}]]

|Е. Шаблиовский = [[Автор:Евгений Степанович Шаблиовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Шайн = [[Автор:Григорий Абрамович Шайн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шапиро/лингвистика = [[Автор:Абрам Борисович Шапиро|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шапиро = [[Автор:Александр Яковлевич Шапиро|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Шапиро = [[Автор:Гавриил Семёнович Шапиро|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Шапошников = [[Автор:Владимир Николаевич Шапошников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Шатский = [[Автор:Николай Сергеевич Шатский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Шафранов = [[Автор:Борис Владимирович Шафранов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] 
|М. Шахназаров = [[Автор:Мушег Мосесович Шахназаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Ш.|Е. Шварцман = [[Автор:Евсей Манасеевич Шварцман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Шведский = [[Автор:Иосиф Евсеевич Шведский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Шеварев = [[Автор:Пётр Алексеевич Шеварёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шейнберг = [[Автор:Александр Ефимович Шейнберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Шекун = [[Автор:Олимпиада Алексеевна Шекун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Гергард Густавович Шенберг|Г. Г. Шенберг = [[Автор:Гергард Густавович Шенберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шенк = [[Автор:Алексей Константинович Шенк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Щерба = [[Автор:Лев Владимирович Щерба|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шестаков = [[Автор:Андрей Васильевич Шестаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Шибанов = [[Автор:Николай Владимирович Шибанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Шийк = [[Автор:Андрей Александрович Шийк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Шиллинг = [[Автор:Евгений Михайлович Шиллинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Шилов  = [[Автор:Николай Иванович Шилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Шифринсон  = [[Автор:Борис Львович Шифринсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Шкварников = [[Автор:Пётр Климентьевич Шкварников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Шлапоберский |В. Ш. = [[Автор:Василий Яковлевич Шлапоберский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Я. Шляхтер = [[Автор:Яков Израилевич Шляхтер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Шмальгаузен = [[Автор:Иван Иванович Шмальгаузен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Шмидт  = [[Автор:Георгий Александрович Шмидт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Шмидт|Дж. А. Шмидт|Дж. Шмидт  = [[Автор:Джемс Альфредович Шмидт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|О. Шмидт  = [[Автор:Отто Юльевич Шмидт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Шмырев  = [[Автор:Валериан Иванович Шмырёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. Шнеерсон  = [[Автор:Григорий Михайлович Шнеерсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Шницер  = [[Автор:Соломон Соломонович Шницер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Ю. Шокальский  = [[Автор:Юлий Михайлович Шокальский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Шокин  = [[Автор:Иван Николаевич Шокин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Ш.|Р. Шор = [[Автор:Розалия Осиповна Шор|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Е. Штаерман = [[Автор:Елена Михайловна Штаерман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Штейн = [[Автор:Виктор Морицович Штейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Р. Штейнман = [[Автор:Рафаил Яковлевич Штейнман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Штейнпресс = [[Автор:Борис Соломонович Штейнпресс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Штернфельд = [[Автор:Ари Абрамович Штернфельд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Штокмар = [[Автор:Михаил Петрович Штокмар|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Штурм = [[Автор:Леонилла Дмитриевна Штурм|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шубников = [[Автор:Алексей Васильевич Шубников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Шулейкин. = [[Автор:Иван Дмитриевич Шулейкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Шульга-Нестеренко = [[Автор:Мария Ивановна Шульга-Нестеренко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Шунков = [[Автор:Виктор Иванович Шунков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|У. Шустер = [[Автор:Ура Абрамович Шустер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Л. Шухгальтер = [[Автор:Лев Яковлевич Шухгальтер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|Т. Щапова = [[Автор:Татьяна Фёдоровна Щапова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Щербина = [[Автор:Владимир Родионович Щербина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Щукин = [[Автор:Иван Семёнович Щукин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Щукина = [[Автор:Мария Николаевна Щукина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Шушаков = [[Автор:Андрей Семёнович Шушаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|З. Эвальд = [[Автор:Зинаида Викторовна Эвальд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|З. Эггерт = [[Автор:Зинаида Карловна Эггерт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Д. Эдинг = [[Автор:Дмитрий Николаевич Эдинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Эйнис = [[Автор:Владимир Львович Эйнис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Эйхенбаум = [[Автор:Борис Михайлович Эйхенбаум|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Г. В. Эпштейн|Г. Эпштейн = [[Автор:Герман Вениаминович Эпштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Эттингер = [[Автор:Павел Давыдович Эттингер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|И. Юзефович = [[Автор:Иосиф Сигизмундович Юзефович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|М. Юнович = [[Автор:Минна Марковна Юнович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Юрковский = [[Автор:Александр Моисеевич Юрковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Юшкевич = [[Автор:Адольф Павлович Юшкевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]

|З. Явич = [[Автор:Залкинд Моисеевич Явич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Яворская = [[Автор:Нина Викторовна Яворская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Якобсон = [[Автор:Пётр Васильевич Якобсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Яковкин = [[Автор:Авенир Александрович Яковкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|А. Яковлев = [[Автор:Алексей Иванович Яковлев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|К. Яковлев = [[Автор:Константин Павлович Яковлев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Яковлев = [[Автор:Николай Никифорович Яковлев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|И. Якушкин = [[Автор:Иван Вячеславович Якушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|В. Ямушкин = [[Автор:Василий Петрович Ямушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Н. Яницкий = [[Автор:Николай Фёдорович Яницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|С. Яновская = [[Автор:Софья Александровна Яновская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Ярустовский = [[Автор:Борис Михайлович Ярустовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|П. Ярчевский = [[Автор:Пётр Григорьевич Ярчевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|Б. Яфаров = [[Автор:Бекер Арифович Яфаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]]
|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}
}}&lt;noinclude&gt;{{doc-inline}}
Возвращает вики-ссылку на страницу автора. Используется в [[:Шаблон:БСЭ1/Автор статьи в словнике]].

Вероятно стоит вынести сюда же список авторов из [[:Шаблон:БСЭ1/Автор]], чтобы не дублировать. Но там зачем-то используются точки.

Принимает 1 параметр: инициалы автора.

== См. также ==
* [[:Шаблон:БСЭ2/Авторы]]

[[Категория:Шаблоны проектов]]
&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>dzonw8m2t4ustt74u79l5vod86momb1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Новый мир/1925</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1214040</id>
    <revision>
      <id>5727670</id>
      <parentid>5727020</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T20:00:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* №12 */ +</comment>
      <origin>5727670</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="60609" sha1="3vkd5gueyzf83zlbtukilhmdog3vsks" xml:space="preserve">{{Отексте
| НЕТ_АВТОРА                = Разные авторы
| НАЗВАНИЕ              = Журнал «[[Новый мир]]»
| ЧАСТЬ                 = 1925
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИСТОЧНИК              = [http://novymirjournal.ru/index.php/allnewworld/341-nm-1925 Фонд «Новый мир»]
| ДРУГОЕ                = Редакторы [[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]] и [[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. М. Стеклов]]
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
}}


== №1 ==
{{Dotted TOC||[[w:Никандров, Николай Никандрович|Н. Никандров]]. — Гурты, из повести „Скотина&quot;  '''© 2034'''|3-35}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Басов-Верхоянцев|С. Басов-Верхоянцев]]. — [[Лубок (Басов-Верхоянцев)|Лубок ]], из поэмы „Калинов-Город&quot;|36-39}}
{{Dotted TOC||[[w:Лидин, Владимир Германович|Вл. Лидин]]. — Рыбаки, повесть '''© 2043'''|40-71}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пантелеймон Сергеевич Романов|Пант. Романов]]. — [[Буква «И» (Романов)|Буква „И“]] • [[Домовой (Романов)|Домовой]], рассказы|72-77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Валерий Яковлевич Брюсов|B. Брюсов]]. — Юношеские стихотворения|78-80}}
: &lt;[[Юношеские стихотворения Валерия Брюсова (Новый мир, 1925)|Предисловие]]&gt;
: [[Первое свиданье (Брюсов)|Первое свиданье]] • «[[За карточным столом, среди холодных дам (Брюсов)|За карточным столом, среди холодных дам...]]» • [[Колумб (Брюсов)|Колумб]]
{{Dotted TOC||C. Шпицер. — Жизнеописание Н. А. Некрасова|81-82}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Алексеевич Некрасов|Н. А. Некрасов]]. — [[Автобиография (Некрасов)|Автобиография]]|83-90}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|A. Луначарский]]. — [[Анатоль Франс (Луначарский)|Анатоль Франс]], статья|91-99}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. Стеклов]]. — Российские царисты и германские империалисты (Из истории германской интервенции) '''© 2027'''|100-123}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. С.]] — Наследие Ленина, статья '''© 2027'''|124-130}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Ильич Ленин|B. И. Ленин.]] — [[О диктатуре пролетариата (Ленин)|О диктатуре пролетариата]] (Неопубликованная рукопись) |131-145}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Василий Васильевич Каменский|Вас. Каменский]]. —  По Пермским деревням, очерк '''© 2033''' |146-156}}
{{Dotted TOC||Проф. [[w:Никольский, Николай Михайлович|Н. Никольский]] — Астрономический переворот в исторической науке, статья '''© 2033'''|157-175}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Борис Помпеевич Мультановский|Мультановский]]. — [[Наводнения в Ленинграде (|Наводнения в Ленинграде]], статья|176-183}}
*  {{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Борис Михайлович Лобач-Жученко|Б. Лобач-Жученко]]. — [[Последние достижения науки и техники (Лобач-Жученко)|Последние достижения науки и техники]]|184-195}}

== №2 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Степанович Яковлев|А. Яковлев]]. — [[Жгель (Яковлев)|Жгель]], рассказ|3-30}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Феофанович Устинов|Г. Устинов]]. — [[Черный ветер (Устинов)|Черный ветер]], повесть|31-52}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Е. Бражнев|Е. Бражнев]]. — [[Котел кипящий (Бражнев)|Котел кипящий]] (из книги &quot;Стучит рабочая кровь&quot;)|53-71}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Обрадович|С. Обрадович]]. — Стихотворение (Из поэмы «Явь») © '''2031'''|72-73}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|С. Есенин]]. — [[Весна (Есенин)|Весна]], стихотворение|74-75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Евгений Андреевич Панфилов|Е. Панфилов]]. — [[На Севере (Панфилов)|На Севере]] • [[Комсомолка (Панфилов)|Комсомолка]],  стихотворения|76}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|А. Липецкий]]. — [[Хмель (Липецкий)|Хмель]], стихотворение|77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[Дворник (Александровский)|Дворник]], стихотворение|78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Александрович Радимов|П. Радимов]]. — Молочницы, стихотворение © '''2038'''|79}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — Черноморское восстание (воспоминания) © '''2027'''|80-93}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Ильич Ленин|B. И. Ленин.]] — [[Проект (или тезисы) ответа от РКП на письмо Независимой с.-д. германской партии (Ленин)|Тезисы ответа германским &quot;независимым&quot; на предложение переговоров]] (неопубликов. рукопись{{Примечание ВТ|На самом деле эта рукопись была ранее опубликована в № 8 журнала «[[Коммунистический Интернационал]]» за 1924 г.}})|94-99}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Андреевич Рейснер|М. Рейснер]]. — [[Психология в свете марксизма (Рейснер)|Психология в свете марксизма]]|100-110}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Неверов (Якубовский)|Неверов (литературный портрет)]]|111-122}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Бернард Бернардович Кажинский|Б. Кажинский]]. — Синий уголь © '''2036'''|123-130}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Виталий Григорьевич Хлопин|В. Хлопин]]. — [[Что сделано в СССР в последние годы по изучению радия? (Хлопин)|Что сделано в СССР в последние годы по изучению радия?]]|131-133}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Вячеслав Яковлевич Шишков|Вяч. Шишков]]. — [[Приволжский край (Шишков)|Приволжский край]]|134-148}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Н. Ляшко'''. Повести. Из-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 162. Ц. 1 р. — Борис Леонтьев • '''Н. Никандров. «Рынок любви»'''. Рассказы. Изд. &quot;Моспол.&quot;. М. 1924. Стр. 190. — О. К. • '''Вл. Бахметьев. «На земле»'''. Рассказы. Из-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 129. — Б. Л. • '''С. Обрадович. «Винтовка и любовь»'''. Стихи. Изд-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. — Б. Л. • '''Синклер, Льюис. «Главная улица»'''. Госиздат. Лгр. 1924. Стр. 402. '''Синклер, Льюис. «Полет Сокола»'''. &quot;Мысль&quot;. Лгр. 1925. Стр. 300. — Борис Леонтьев • '''Пауль Цех. «Черный Ваал»'''. Новеллы, пер. с немецкого под ред. Горнфельда. Изд. &quot;Сеятель&quot;. Лнгрд. 1924. Стр. 140. Тираж 4.000. Ц. 75 к. — Проф. А. Цинговатов • '''И. Гирн. «Происхождение искусства»'''. Госиздат Украины. Харьков. — Г. Якубовский • '''Пушкин'''. Сборник первый. Редакция Н. К. Пиксанова. Пушкинская Комиссия Общества любителей русской словесности. Гос. Изд. М. 1924. Стр. VIII—344—32. Ц. 4 р. — Н. А. • '''Летопись жизни Белинского'''. Составили Н. Ф. Бельчиков, П. Е. Будков и Ю. Г. Оксман. Редакция Н. К. Пиксанова. ГИЗ. 1924. Стр. 283. Тираж 3.000. — Проф. А. Цинговатов.&lt;/small&gt;|149-159}}

== №3 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Елисеевич Щёголев|П. Е. Щеголев]]. — [[Неизданные рассказы Н. Г. Чернышевскоrо (Щеголев)|Неизданные рассказы Н. Г. Чернышевскоrо]] [предисловие]|3}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Чернышевский|Н. Г. Чернышевский]]|4—19}}
:I. [[Это не сказка (Чернышевский)|Это не сказка]] (Из Дидро)
:II. [[Приключение друга (Чернышевский)|Приключение друга]]
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Алексеевич Ширяев|Петр Ширяев]]. — [[Накипь (Автор)|Накипь]], рассказ|20—42}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Феофанович Устинов|Г. Устинов]]. — [[Черный ветер (Устинов)|Черный ветер]], повесть (окончание) |43-77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]. — [[Dolce far nieпte (Брюсов)|Dolce far nieпte]], стихотворение |78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|Сергей Есенин]]. — [[Сукин сын (Есенин)|«Снова выплыли годы из мрака…»]], стихотворение|79}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|Алексей Липецкий]]. — [[Гроза (Липецкий)|Гроза]], стихотворение|80}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Антонович Макаров|Александр Макаров]]. — [[Признание (А. А. Макаров)|Признание]], стихотворение|81}} 
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — Черноморское восстание (воспоминания). Продолжение © '''2027'''|82-104}}
{{Dotted TOC||[[w:Гроссман, Леонид Петрович|Леонид Гроссман]]. — Крепостные поэты |105—118}}
{{Dotted TOC||И. Ильинский. — [[Право и диктатура пролетариата (Автор)|Право и диктатура пролетариата]]. '''©??'''|119—126}} 
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Вячеслав Яковлевич Шишков|Вяч. Шишков]]. — [[Приволжский край (Шишков)|Приволжский край]]|127—137}}
*  {{Dotted TOC||[[Автор:Борис Михайлович Лобач-Жученко|Б. Лобач-Жученко]]. — [[Новости науки и техники (Лобач-Жученко)|Новости науки и техники]]|138—152}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Алексей Толстой. Черная пятница'''. Рассказы. 1923-24 г. &quot;Атоней&quot; Ленинград. Стр. 187. — Н. Б. • '''Алексей Демидов. Жизнь Ивана'''. 2-е изд. &quot;Земля и Фабрика&quot;. М.-Л. 1925. Стр.268. Тираж 5000. Ц. 1р.50. — А. Цинговатов • '''В. Александровский. Шаги'''. Стихи и поэмы. 1924. &quot;Московский Рабочий&quot;. Стр. 98. — Н. Б-ский • '''Сергей Есенин'''. Стихи. Книгоиздательство &quot;Круг&quot;, 1925 г. Москва. — Н. Б. • '''Пьер Амп. Лен'''. Роман перевод с французск. Э. М. Левин. Изд. &quot;Пучина&quot;. Ленинград-Москва. 1924. 220 стр. — М. Эйхенвольц • '''Джемс Уэлш. Подземный мир'''. Пер. с анг. Вершининой. Изд. &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 287. Ц. 1 р. 60 к. — А. Цинговатов • '''П. Н. Сакулин. Русская литература и социализм'''. Часть первая. {{разр|Ранний русский социализм}}. 2-ое переработанное издание. Гиз. М. 1924. Стр. 535. Цена 8 р. 50 к. — Арк. Глаголев • '''Л. М. Клейнборт. Очерки народной литературы'''. Изд. &quot;Сеятель&quot;, Ленинград 1924 г. 312 стр. — Ф. Жиц • '''Я. Шафир. От остроты до памфлета'''. Издание центрального бюро секции работников печати союза работн. просв. СССР. М. 1925. — Л. Г.&lt;/small&gt;|153—160}}

== №4 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Степан Самойлович Шилов|С. Шилов]]. — [[Дебри (С. Шилов)|Дебри]], рассказ |3—25}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Антонович Макаров|А. Макаров]]. — [[На рельсах (А. А. Макаров)|На рельсах]], рассказ |26—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Семён Павлович Подъячев|С. Подъячев]]. — [[Сквозь строй (Подъячев)|Сквозь строй]], рассказ |59—72}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Полетаев|Н. Полетаев]]. — [[Март на Арбате (Полетаев)|Март на Арбате]], стихотворение |73}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Евгений Андреевич Панфилов|Евr. Панфилов]]. — [[Рядом (Е. Панфилов)|Рядом]], стихотворение|74—75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — [[В застенках дней (Хвастунов)|В застенках дней]] • [[Года и дни, как девушки, гадают (Хвастунов)|«Года и дни, как девушки, гадают…»]]: стихотворения|75—76}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|77—98}}
{{Dotted TOC||Х. Р. — [[Куда мы идем? (Х. Р.)|Куда мы идём?]]|99—108}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Дмитрий Александрович Горбов|Д. Горбов]]. — [[Эренбург и современность (Горбов)|Эренбург и современность]] '''© 2042'''|109—121}}
{{Dotted TOC||Акад. [[Автор: Пётр Петрович Лазарев|П. П. Лазарев]]. — [[Курская магнитная аномалия (П. Лазарев)|Курская магнитная аномалия]]|122—132}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Александрович Морозов|Николай Морозов]]. — [[Астрономический переворот в исторической науке (Н. Морозов)|Астрономический переворот в исторической науке]]|133—143}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Василий Васильевич Каменский|Вас. Каменский]]. — [[Ярмарка в Насадке (Каменский)|Ярмарка в Насадке]] '''© 2032'''|144—151}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Константин Федин. Города и годы'''. Роман. Гиз. Ленинград, 1924 г., стр. 387. — И. Машбиц-Веров • '''Александр Яковлев. В родных местах'''. Рассказы. Изд. &quot;Никитинские Субботники&quot;. Москва, 1925 г. 141 стр. — С. Борисов • '''Ольга Форш. Летошний снег'''. Сборн. рассказов. Москва. &quot;Земля и Фабрика&quot;. 1925. Стр. 119. Ц. 45 к. — Н. Б. • '''Партизаны'''. Сборник рассказов. Редакция П. Низового. Госиздат. Новая детская библиотека, старший возраст. Стр. 95. Цена 50 коп. — Н. К. • '''Сергей Клычков. Сахарный немец'''. Роман. К-во &quot;Современные проблемы.&quot; — Н. А. Столяр. Москва, 1925. Стр. 303. — Г. Якубовский • '''В. Александровский. Ветер'''. Стихи и поэмы. ГИЗ. 1925 г. Стр. 75. — В. Красильников • '''Поэты наших дней. Антология'''. Всероссийский Союз Поэтов. Москва, 1924, стр. 107. Цена не указана. — Проф. Н. Фатов • '''Франц Верфель. Верди'''. Роман оперы. Перевод с немецкого под ред. А. Г. Горнфельда. Книг-ство &quot;Септель&quot;. Ленинград. 1925, стр. 315. —  Б. Горнуне • '''А. Машкин. Путь марксистской литературной критики'''. Гос. Изд. Украины. 1925 г., стр. 48. — Г. Якубовский • '''Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов'''. В двух томах. Изд. Френкель. М.—Л., 1925 г., стр. 1198, Ц. 7р. — Б. Аннибал; '''Т. А. Кузминская. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне'''. 1846-1862. Издание М. и С. Сабашниковых. Москва. 1925. 173 стр. — С. Борисов.&lt;/small&gt;|152—160}}

== №5 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I (Л. Толстой)|Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I]] |3—23}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Евгеньевич Грузинский|А. Е. Грузинский]]. — [[Работа Л. Н. Толстого над романом из эпохи Петра I (А. Грузинский)|Работа Л. Н. Толтого над романом из эпохи Петра I]] |24—36}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Прокофьевич Герасимов|Мих. Герасимов]]. — [[Пчелка (М. Герасимов)|Пчелка]], повесть '''© 2027'''|37—64}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Иван Егорович Вольнов|Ив. Вольнов]]. — [[Самара (Вольнов)|Самара]], из дневника |65—78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|Сергей Есенин]]. — Стихотворения|79—81}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Георгий Хвастунов]]. — Стихотворения|82}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|83—103}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Стивен Грэм|Ст. Грэйэм]]. — [[Бессарабская проблема (Грэм)|Бессарабская проблема]] '''© 2046'''|104—118}}
: В. Дембо. — Предисловие 
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Максимович Фриче|В. Фриче]]. — [[Три американца (Фриче)|Три американца]] |119—129}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Пётр Юльевич Шмидт|П. Ю. Шмидт]]. — [[Смерть и бессмертие с биологической точки зрения (П. Щмидт)|Смерть и бессмертие с биологической точки зрения]]|130—141}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Леонид Николаевич Чащарин|Леонид Чащарин]]. — [[По Кубани (Чащарин)|По Кубани]] '''© ????'''|142—149}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''„Перевал“ — сборник №2''', 1925 г. ГИЗ М. Ц. 2 р. 50 к., стр.307, '''„Наши Дни“ — альманах №5''' под ред. А. Воронского, ГИЗ, М. 1925 г., стр. 360. Ц. 2 р., '''&quot;Ковш&quot; — лит.-худ.альманах'''. Книга первая. Ленгиз, 1925 г., стр. 236, Ц. 2 р. — Н. Б. •  '''И. Е. Мотылев. Хрестоматия'''. (Избранные отрывки русской литературы 1917—1924 г.г.) Госиздат. 1925 г.256 стр. — Ф. Т. • '''Сергей Буданцев. Мятеж'''. Роман. Изд. &quot;Новый Век&quot;. Ленинград. 1925 г. 229 стр. — С. Борисов • '''Вс. Иванов. Сопки. Партизанские повести'''. Том I. Изд. 2-ое. &quot;Мосполиграф&quot;. 1924 г. Стр. 278. Цена 1 р. 50 коп. — И. Машбии-Веров • '''М. Колосов. Комсомольские рассказы'''. Изд. &quot;Молодая Гвардия&quot;. М. 1925 г. Стр. 66. — Я. Фрид • '''Павел Радимов. Деревня'''. Стихи. Госиздат. Москва. — Андрей Шипов • '''Анри де-Ренье. Загадочные истории'''. (Собрание сочинений т. XVI). Перевод Вс. Рождественского и А.А. Смирнова. Изд. &quot;Academia&quot;, ЛНГ, 1924, цена 1р. 30 коп. — Борис Анибал; '''Джек Лондон. Игра'''. Изд. &quot;Мысль&quot;, Лнг — 1925, стр. 192, цена не указана. — Борис Анибал; '''В. Евгеньев-Максимов. Очерк истории новейшей русской литературы'''. ГИЗ. Ленинград-Москва. 1925 г. 260 стр. — Ф. Жиц • '''В. Г. Сахновский. Крепостной усадебный театр. Краткое введение к его типологическому изучению'''. Ленинград—&quot;Колос&quot;. 1924. 61 стр. — Н. Пиксанов • '''И. Н. Кубиков. Рабочий класс в русской литературе'''. 2-ое переработанное и дополненное издание &quot;Основа&quot; Иваново-Вознесенск. 1925 г. стр. 278. Цена 2 р. — А. Цинговатов.&lt;/small&gt;}}

== №6 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Евгеньевич Грузинский|А. Е. Грузинский]]. — [[Комментарии к вариантам текста «Война и Мир» (А. Грузинский)|Комментарии к вариантам текста «Война и Мир»]] |3—19}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Варианты текстов романа «Война и Мир» (Л. Толстой)|Варианты текстов романа «Война и Мир»]]|20—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Иван Егорович Вольнов|Ив. Вольнов]]. — [[Самара (Вольнов)|Самара]], из дневника |59—74}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Полетаев|Н. Полетаев]]. — Стихотворение|75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|Алексей Липецкий]]. — Стихотворение|76}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Владимирович Фомин|Сергей Фомин]]. — Стихотворение '''© 2029'''|77}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Радимов Павел Александрович|Павел Родимов]]. — Стихотворение '''© 2038'''|77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Виктор Михайлович Василенко|Виктор Василенко]]. — Стихотворение  '''© 2065'''|78}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|79—92}}
{{Dotted TOC||Андрей Червонный. — За кулисами колониальной политики '''© ????'''|93—104}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Александр Макаров (Якубовский)|Александр Макаров]] (литературный портрет)|105—112}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]]. — [[Танеев и Скрябин (Луначарский)|Танеев и Скрябин]]|113—126}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Захар Аронович Цейтлин|З. Цейтлин]]. — [[Физика и культура (Луначарский)|Физика и культура]] '''© 2029'''|127—138}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Леонид Николаевич Чащарин|Леонид Чащарин]]. — [[По Кубани (Чащарин)|По Кубани]] '''© ????'''|139—148}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Илья Эренбург. Бубновый валет и компания'''. Изд-во &quot;Петроград&quot;.1925 г. Стр.62. — Машбиц-Веров • '''Г. Шубин. Комсомольские рассказы'''. Изд. &quot;Молодая Гвардия&quot;. М. Лгд. Стр. 114. — М. Рифов • '''М. Светлов. Корни'''. Стихи. Изд. &quot;Московский Рабочий&quot;. 1925 год. Стр. 78. — И. Машбиц-Веров • '''„Недра“''' — книга шестая. Изд-во &quot;Недра&quot;. М. 1925. Стр. 230. Цена 2р. — Л—в • '''Д. Гарнетт. Человек в зоологическом саду''', роман, перев. с английского М. М. Любимова с предисл. Мих. Левидова. К-во &quot;Современные Проблемы&quot;. М. 1925. Стр. 136. Ц. 75 к. Борис Анибал • '''Панаит Истрати. Кира Киралина''', роман. Предисловие Романа Роллана, перев. И. Шерешевской. Изд. &quot;Время&quot;, ЛНГ. 1925 г. Стр. 162. Ц. 85 к. — Борис Анибал • '''Барюс'''. Рассказы. Гиз. Лнг. 1925. Стр. 235. Ц. 1 р. — А. Цинговатов • '''Стефан Жеромский. Перед веспой'''. Роман. Госиздат. Пер. с польского И. В. Соломоновой. Москва 1925. Стр. 324. Цена 1р. 10 к. — Ан. Вайсброд • '''Якоб Вассерман. Человек с гусями'''. Роман. Перевод с немецкого И. Мандельштама. Изд-во &quot;Петроград&quot;. 1925. Стр. 511. — Я. Фрид • '''О. Генри. Новый Багдад'''. Перев. с англ Э. К. Бродерсен, изд. &quot;Мысль&quot;. ЛНГ. 1925. Стр. 207. Ц. не ук. '''Что говорит город'''. Пер. с англ. Н. Ю. Жуковской, изд. &quot;Мысль&quot;. ЛНГ. 1925. Стр. 200. Ц. не ук. — Борис Анибал • '''В. В. Буш. Глеб Успенский (В мастерской художника слова)'''. Этюды. Саратов. 1925. 133 ср. — Его же. '''Жена писателя, Александра Васильевна Бараева-Успенская'''. Труды Пушкинского Дома. Ленинград. 1924. 61 стр. — Н. Пиксанов.}&lt;/small&gt;}}

== №7 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Варианты текстов «Война и Мир» (Л. Толстой)|Варианты текстов  «Война и Мир»]]|3—32}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Георгиевич Низовой|Павел Низовой]]. — [[В луговых просторах (Низовой)|В луговых просторах]], повесть|33—60}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Е. Бражнев|Е. Бражнев]]. — [[Партизанщина (Бражнев)|Партизанщина]] (из книги «Стучит рабочая кровь»)|61—84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Владимирович Маяковский|Владимир Маяковский]]. — [[Бой (Маяковский)|Бой]], из поэмы «[[Летающий пролетарий (Маяковский)|Летающий пролетарий]]»|85—86}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Митрофанович Городецкий|Сергей Городецкий]]. — Лилиана (стихотворение) '''© 2042'''|86—88}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|69—101}}
{{Dotted TOC||Н. Кузьмин. — [[Наша тактика и наши враги (Н. Кузьмин)|Наша тактика и наши враги]] |102—117}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Осип Ильич Бронштейн|О. И. Бронштейн]]. — [[Новые завоевания медицины (О. Бронштейн)|Новые завоевания медицины]]|118—127}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анри Барбюс|Анри Барбюс]]. — [[Современная французская литература (Барбюс)|Современная французская литература]]|128—132}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Кузьмич Козлов|П. К. Козлов]]. — [[Археологические открытия монголо-тибетской экспедиции... (П. К. Козлов)|Археологические открытия монголо-тибетской экспедиции П. К. Козлова в Северной Монголии]]|133—136}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: Григоров. — [[По Кубани (Григоров)|Современное Пошехонье]]|137—151}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Гавриков. Рассказы на ходу'''. Изд. &quot;Земля и фабрика&quot;. М. 1925 год. 154 стр. — Ф. Ж. • '''И. Бабель'''. Рассказы. Гиз. Москва. 1925 год. 108 стр. Ц. 70 к. — Н. Б-ский. • '''П. Яровой. Повесть о человеке'''. Москва. Гиз. 1924 г. Страница 147. Цена 60 коп. — В.Л. • '''Петр Орешин «Соломенная плаха»'''. Стихи. Том 2-й. Гиз. 1925 г. библ. соврем. русской литературы. Страниц 215. — В. Красильников • '''Георгий Якубовский. Песни крови'''. Госиздат. Москва 1925 г. Стр. 100. — В. Красильников • '''Венок Белинскому'''. Сборник под редакцией Н. К. Пиксанова. &quot;Новая Москва&quot;. 1924. Стр.285. — Л. Г. • О. Генри. «Четыре миллиона». Перев. Зин. Львовского. Изд-во &quot;Мысль&quot;.  ЛНГ. 1925. Стр. 187. — Я. Фрид • '''Иолан Нейфельд. Достоевский'''. Ппсихо-аналитический очерк под редакцией проф. З. Фрейда. Изд-во &quot;Петроград&quot;. Л.-М. 1925. — Л. Г. • '''М. Е. Салтыков-Щедрин. Письма 1845-1899'''. С приложением писем к нему и других материалов. Под ред. Н. В. Яковлева при участии Б. Л. Модзалевского. Труды Пушкинского Дома при Российской Академии Наук. Ленгиз. 1924. Стр. VIII+329+37. Ц. 3р. 50к. — Н. Ашукин • '''В. Комарович. Достоевский'''. Издание т-ва &quot;Образование&quot;. Ленинград 1925. 64 стр. Ц. 40 коп. — Н. Пиксанов.&lt;/small&gt;|152—160}}

== №8 ==
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]]; ''см. [[Золотая цепь (Грин)|ред. 1965]]''|3—32}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Аркадьевич Алякринский|С. Алякринский]]. — [[Огульное доение (Алякринский)|Огульное доение]], рассказ|40—51}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Глеб Васильевич Алексеев|Глеб Алексеев]]. — [[В вагоне (Г. Алексеев)|В вагоне]], рассказ|52—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Обрадович|С. Обрадович]]. — [[Героическое (Обрадович)|Героическое]], стихотворение © '''2031'''|66—67}}
{{Dotted TOC||[[Автор: Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — [[Из цикла «Кавказ» (Малашкин)|Из цикла «Кавказ»]], стихотворение '''2053'''|67—68}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[В воздухе (Александровский)|В воздухе]], стихотворение|68—69}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — [[Не отвыкну от ячменных каш я (Хвастунов)|«В застенках дней…»]], стихотворение|69}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) &lt;Окончание&gt; '''© 2027'''|70—87}}
{{Dotted TOC||М. Брагинский. — [[Пять лет борьбы (М. Брагинский)|Пять лет борьбы]]|88—103}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Л. Гроссман|Л. Гроссман]]. — Крепостные поэты '''© 2036''' |194—118}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Яков Александрович Тугендхольд|Я. Тугендхольд]]. — [[Искусство СССР и национальный элемент (Тугендхольд)|Искусство СССР и национальный элемент]]|119—124}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Михаил Исаевич Неменов|М. И. Неменов]]. — [[Рак, теория его происхождения и его лечение (Неменов)|Рак, теория его происхождения и его лечение]]|125—132}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Николай Иванович Колоколов|Н. Колоколов]]. — I. [[В глуши (Колоколов)|В глуши]] • II. [[Уральские рудники (Колоколов)|Уральские рудники]]|133—147}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Ольга Форш. «Одеты камнем»''' (таинственный узник Алексеевского равелина). Москва 1925 г. Изд. &quot;Россия&quot;. Стр. 199. Ц. 1 р. 50 к. — Иб. • '''Н. Степной. Перевал'''. Роман. Изд. 2-е &quot;Коллектива раб.-крест.-пис.&quot; М., 1925 г. Ц. 1 р. — И. Б. • '''Н. Крашенинников. Целомудрие'''. Роман К-ва &quot;Современные Проблемы&quot;. Н. А. Столяр. 1925. Москва. Ц. 1 р. 50 к. Стр. 266. — Н Б—ский • '''Иван Грузинов. Избяная Русь'''. Издательство &quot;Современная Россия&quot;, Москва, 1925 г. Стр. 47. — В. Красильников • '''Н. Асеев. Поэмы'''. Гиз. Л.-М. 1925. Стр. 88. — Я. Фрид • '''«Багряные льды»''' (альманах). Изд. &quot;Земля и Фабрика&quot;. 1925 г. Стр. 160. —  Т. Ж. • '''Пьер Амп. Рельсы'''. Перев. с франц. И. А. Лихачева, под ред. Г. П. Федотова. Изд. Фонетического института языков. Л. 1925. Стр. 214. — Я. Фрид • '''Жюль Ромэн'''. Собрание сочинений, изд. &quot;Academia&quot;, ЛГР, 1925, т. II '''«Чья-то смерть»''' роман, перев. и предисл. М. Лозинского. Стр. 160. Тир. 3.500 экз. Ц. 1 р. 10 к. Т. IV '''«Люсьена»''', роман, пер. и предисл. А Франковского, стр. 304, тир. 4.000 экз., ц. 1 р. 40 к. — Борис Анибал • '''Джозеф Конрад. «На взгляд Запада»'''. Роман. Перевод с англ. А. В. Кривцовой. Изд-во &quot;Земля и Фабрика&quot;. М.-Л. 1925. Стр. 503. — Я. Фрид • '''Шервуд Андерсон. Торжество яйца'''. Издательство &quot;Современные Проблемы&quot;. 1925 г. Пер. с английского Охрименко. Стр. 256. — Е. Рамм • '''Альберт де-Пувурвиль. Китайские тени'''. Изд. &quot;Пучина&quot;. 1925 г. Пер. с французского Георг. Павлова. Стр. 137. — М. Рабинович • '''Б. Томашевский. «Пушкин»'''. Современные проблемы историко-литературного изучения. Изд. &quot;Образование&quot;. Лнг. 1925. Стр. 134. Тир. 3000. Ц. 80 к. — Борис Анибал; '''Б. Л. Модзалевский. — Пушкин под тайным надзором (Очерк)'''. —  Труды Пушкинского дома при Росс. Академии Наук. —  3-е изд., &quot;Атеней&quot;. Лнг. 1925 г. Стр. 106. Ц. 90 к.; '''А. С. Пушкин. —  Избранные сочинения'''. Рабочее из-во &quot;Прибой&quot;, Лнг, 1925 г. Книга первая: Медный всадник, Капитанская дочка —  ц. 40 к. Книга вторая: Евгений Онегин — ц. 45 к. — Л. Бродский • '''Т. Шевченко. Дневник'''. Редакция, вступит. статья и примечан. И. Я. Айзенштока. Изд. &quot;Пролетарий&quot;. Стр. XXXI + 288. Ц. 2 р. 50 коп. —  Н. Ашукин.&lt;/small&gt;|148—160}}

== №9 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Константин Андреевич Тренёв|К. Тренев]]. — [[Фиалка (Тренев)|Фиалка]], рассказ|3—19}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Продолжение 1&gt;''|20—45}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Семёнович Логинов-Лесняк|Пав. Логинов-Лесняк]]. — [[На перегоне (Логинов-Лесняк)|На перегоне]], рассказ|46—69}}
{{Dotted TOC||Сытин. — [[Тамга Сарымсака (Сытин)|Тамга Сарымсака]], рассказ|70—82}}
{{Dotted TOC||Евгений Приходченко. — [[На земле (Е. Приходченко)|На земле (Тридцатая весна)]], стихотворение|83—84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[Без крова (В. Александровский)|Без крова]], стихотворение|84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Фёдорович Наседкин|В. Наседкин]]. — [[Как-будто из моих очей (В. Наседкин)|«Как-будто из моих очей…»]], стихотворение '''© 2027'''|84—85}}
{{Dotted TOC||[[w:Ковынев, Борис Константинович|Б. Ковынев]]. — Розовый лоток • «Я люблю пустыри и рощи…»: стихотворения '''© 2045'''|85—86}} 
{{Dotted TOC||Долин. — [[Утром ранним (Долин)|Утром ранним…]], стихотворение|86}}
{{Dotted TOC||[[w:Раковский, Христиан Георгиевич|X. Раковский]]. — Восстание на броненосце „Потемкин&quot; (из воспоминаний) '''© 2059'''|87—98}}
{{Dotted TOC||П. Шубин. — [[Наши друзья и наши враги (Шубин)|Наши друзья и наши враги]]|99—112}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Георгиевич Вешнев|B. Вешнев]]. — [[Константин Федин (Вешнев)|Константин Федин]] (литературный портрет)|113—127}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Вячеслав Павлович Федоров|В. П. Фёдоров]]. — [[Искусственное золото (Вешнев)|Искусственное золото]]|128—137}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:В. И. Шарко|В. Шарко]]. — [[Пролетарская мануфактура (Колоколов)|Пролетарская мануфактура]]|138—146}} 
{{Dotted TOC||Библиография: '''&lt;small&gt;Ив. Касаткин. Деревенские рассказы'''. Госиздат. Л. 1925. Стр. 238. — Л. Г. • '''М. Горький. Воспоминания. Заметки из дневника'''. Verlag Kniga M. B. H. Berlin 1924 г. Стр. 213. И. Веров • '''Владимир Маяковский. «Владимир Ильич Ленин»''', поэма. Стр. 95. '''«Только новое»''', стихи. Стр. 55. ГИЗ. 1925 г. — В. Красильников • '''Мартин Андерсен Нексэ. Великая борьба''' (Пелле победитель). Перев. с датск. М. В. Коваленской. Изд. &quot;Недра&quot; 1925 г., 335 стр. А. В—д.; '''Анри де Ренье. «Загадочные истории»'''. Вс. Рождественского и А. А.Смирнова. Изд. &quot;Academia&quot;. ЛНГ, 1924. Цена 1 р. 30 коп. — Борис Анибал • '''Альберт Эдвардс. Товарищ Иетта''', роман. М. 1925 г. Издательство ВЦСПС. 136 стр. Ц. 75 к. — П. Зайцев • '''А. Франс. Роман актрисы'''. Из-во &quot;Пучина&quot;. Ленинград — Москва. 1925 г. Стр. 235. — Д. Горбов • '''Пьер Амп. «Больная промышленность»'''. С предисловием Б. Суворина. Госиздат. Москва 1924 г. 341 стр. — А. Роминский • '''А. Луначарский. История западно-европейской литературы в ее важнейших моментах'''. Ч. I 244 стр., ч. II 236 стр.— ГИЗ. Москва 1924. — Александр Гербстман • '''В. А. Апушкин. Генерал от поражений В. А. Сухомлипов'''. 133 стр. '''Д. О. Засловский. Рыцарь черной сотни Б. Б. Шульгин'''. 72 стр. '''С. Б. Любош. Русский фашист Владимир Пуришкевич'''. 56 стр. Изд.-во &quot;Былое&quot;. Ленинград. 1925 г. — С. Б. • '''Г. В. Плеханов. Статьи о Л. Н. Толстом'''. ГИЗ. Стр. 94. — Арк. Глаголев • '''М. А. Яковлев. «Лермонтов, как драматург»'''. Изд. &quot;Книга&quot;. Ленинград — Москва, 1924 г. Стр. 259. — Н. Г. • И. Н. Розанов. '''«Н. А. Некрасов»'''. '''«Жизнь и судьба»'''. Изд. &quot;Колос&quot;, Ленинград 1924 г. Стр 112. — Н. Гудзий • '''Социализм Белинского. Статьи и письма'''. Редакция и комментарии П. Н. Сакулина. ГИЗ. 1925. Стр. 124. — Арк. Глаголев.&lt;/small&gt;}}

== №10 ==
{{Dotted TOC||[[Автор: Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — Наследство, повесть '''© 2053'''|3—23}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Елена Зарт|Елена Зарт]]. — [[Восточные рассказы (Зарт)|Восточные рассказы]]|24—37}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Продолжение 2&gt;''|38—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Борис Андреевич Пильняк|Бор. Пильняк]]. — [[Человеческий ветер (Пильняк)|Человеческий ветер]], рассказ '''© 2027'''|59—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Вера Васильевна Ильина|Вера Ильина]]. — О весне и любви, стихотворение '''© 2037'''|66—68}}
{{Dotted TOC||[[w:Луговской, Владимир Александрович |Владимир Луговской]]. — [[Год двадцатый (Луговской)|Год двадцатый]], стихотворение '''© 2028'''|68}}
{{Dotted TOC||[[w:Колычев, Осип Яковлевич|Осип Колычев]]. — Век, стихотворение '''© 2048'''|69}}
{{Dotted TOC||[[w:Раковский, Христиан Георгиевич|X. Раковский]]. — Восстание на броненосце „Потемкин&quot; (из воспоминаний) ''&lt;Продолжение&gt;'' '''© 2059'''|70—85}}
{{Dotted TOC||[[w:Мгеладзе, Илларион Виссарионович|Ил. Вардин]]. — [[Грузинский меньшевизм до и после августовского восстания (Колычев)|Грузинский меньшевизм до и после августовского восстания]] '''© 2030'''|86—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]]. — [[К 200-летию Всесоюзной Академии Наук (Луначарский)|К 200-летию Всесоюзной Академии Наук]]|99—112}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Автор:Роберт Фредерикович Куллэ|Р. Куллэ]]. — [[Роман в современной Франции (Куллэ)|Роман в современной Франции]] '''© 2027'''|113—122}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Пётр Юльевич Шмидт|П. Ю. Шмидт]]. — [[Новейшие успехи русской биологии (П. Шмидт)|Новейшие успехи русской биологии]]|123—131}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[w:Гайдовский, Георгий Николаевич|Г. Гайдовский]]. — [[Двери в Азию (Гайдовский)|Двери в Азию]] '''© 2037'''|132—139}} 
{{Dotted TOC||Критика: [[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Сейфуллина и ее критики (Якубовский)|Сейфуллина и ее критики]]|140—147}} 

{{Dotted TOC||Отзывы о книгах: &lt;small&gt;'''С. Подъячев. — «Разлад»''', рассказы. Предисловие Н. Смирнова, 2 изд. &quot;Известий ЦИК СССР и ВЦИК&quot;. М. 1925. Стр. 134. Тир. 8.000 экз. Ц. 85 к. Его же. — '''«Среди рабочих»''', повесть. Изд. то же. — М. 1925. Стр. 136. Тир. 6.000 экз. Ц. 85 к. — Борис Анибал • '''Дм. Фурманов. 1. Чапаев'''. Предисл. А. Луначарского. ГИЗ. 3-е изд. 1925 г. Стр. 216. Тираж 15.000 экз. Цена 1 р. 25 к. '''2. Мятеж.''' Предисл. А. Серафимовича. ГИЗ. 1925 г. Стр. 270. Тираж 7.000 экз. Цена 2 рубля. — И. Машбиц-Веров • '''Леонид Леонов. Рассказы'''. Изд. &quot;Круг&quot;. 1925. Стр. 196. Тираж 7.000. Цена 1 р. 25 к. '''2. Барсуки'''. Ленгиз. 1925. Стр. 306. Тираж 7000. Цена 2 руб. — И. Машбиц-Веров • '''Александр Жаров. — «Ледоход»'''. Стихи. Госиздат. 1925, стр. 131. Цена 1 р. Тираж — 5.000. — В. Красильников • '''Курд Ласвиц. — «На двух планетах»''', фантастич. роман. Сокращ. и обраб. перев. с немецк. С. Парнок и Б. Горнунга, ГИЗ. 1925. ЛНГ. — М. Стр. 382. Тир. 5.200 экз. Ц. 1 р. 25 к. — Борис Анибал • '''Франк Норрис. — «Спрут»''', роман. Изд. &quot;Мысль&quot;. Ленинград. 1925 г. 352 стр. — Федор Жиц • '''Георгий Горбачев. — «Очерки современной русской литературы»'''. Второе, дополненное издание ГИЗ ЛНГ 1925 г. Стр. 218. Тир. 7.000 экз. Ц. 1 р. 20 к. — Борис Анибал • '''И. Н. Кубиков. — Глеб Успенский'''. Государственное Издательство. Критико-биографическая серия.  М. 1925. 120 стр. — Н. Пиксанов • '''Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым'''. Вступит. статья и примеч. М. Цявловского. Изд. М. и С. Сабашниковых. 1925 г. стр. 140. Тир. 2.100 экз. Ц. не ук. — Борис Анибал • '''Вопросы культуры при диктатуре пролетариата'''. Сборник. Государственное Изд. 1925 г. Стр. VIII 220. Тираж 10.000. Цена 1 руб. 50 коп. — Г. Я. • '''«Февральская Революция»'''. Мемуары Родзянко, Милюкова, Керенского, Шульгина, Деникина, Лукомского, Пешехонова и др. Составил С. А. Алексеев. &quot;Госиздат&quot;. 1925 г. 510 стр. — Федор Жиц. &lt;/small&gt;}}

== №11 ==

== №12 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Михайлович Пришвин|Мих. Пришвин]]. — Весна воды и леса, очерк '''© 2029'''|3—10}}
{{Dotted TOC||[[w:Четвериков, Борис Дмитриевич|Дм. Четвериков]]. — Простой народ, повесть '''© 2056'''|11—47}}
{{Dotted TOC||[[w:Бибик, Алексей Павлович|А. Бибик]]. — Семка промышленник, рассказ '''© 2047'''|48—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Борис Андреевич Губер|Борис Губер]]. — [[Лобуда (Губер)|Лобуда]], рассказ |66—91}}  
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Фёдорович Наседкин|Василий Наседкин]]. — «[[Кто пожелает мне счастья (Наседкин)|Кто пожелает мне счастья…]]», стихотворение '''© 2027'''|92}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Александрович Зенкевич|Михаил Зенкевич]]. — «Пять декабристов», стихотворение '''© 2048'''|93—96}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Прокофьевич Герасимов|Михаил Герасимов]]. — «[[Митинг (Герасимов)|Митинг]]» • [[Из поэмы «1905 год» (Герасимов)|Из поэмы «1905 год»]]: стихотворения '''© 2028'''|96—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Тимофеевич Кириллов|Владимир Кириллов]]. — [[1905 (В. Кириллов)|1905]], стихотворение '''© 2028'''|96—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Семёнович Киселёв|А. Киселев]]. — [[В ссылке (А. Киселёв)|В ссылке]] '''© 2027'''|99—109}}
{{Dotted TOC||[[w:Виленский-Сибиряков, Владимир Дмитриевич|Вл. Виленский (Сибиряков)]]. — [[Столетие декабрьского восстания 1825 (Виленский-Сибиряков)|Столетие декабрьского восстания 1825 г.]]  '''© 2028'''|110—116}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Фрида Соломоновна Рогинская|Ф. Рогинская]]. — [[Сдвиги и достижения в области изобразительных искусств (Рогинская)|Сдвиги и достижения в области изобразительных искусств]] '''© 2038'''|117—128}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Дмитрий Александрович Горбов|Д. Горбов]]. — [[Итоги литературного года (Куллэ)|Итоги литературного года]] '''© 2042'''|129—148}}

{{Dotted TOC||Отзывы о книгах: &lt;small&gt;'''Иван Доронин. «Лесное комсомолье»''' Госиздат, 1925 г. Стр. 87, тир. 7000 экз. — '''Михаил Голодный. «Дороги»'''. библ. раб.-кр. молод. Изд. &quot;Нов. Москва&quot;, 1925 г. Стр. 63, тир. 2000 экз. — '''С. Малахов. «О партии, о любимой и о другом»'''. Изд. &quot;Мол. Гв.&quot; 1925 г. Стр. 80, тир. 3000 экз. — '''Макар Пасынок. «Под солнцем»'''. Библ. раб. кр. мол. Изд. &quot;Нов. Москва&quot;, 1925 г. Стр. 48, тир. 5.000 экз. — '''Я. Шведов. «Разлив»'''. Изд. &quot;Моск. Раб.&quot; 1925 г. Стр. 115, тир. 5000 экз. — В. Красильников • '''Алексей Толстой. «Союз пяти»'''. Рассказы. Государственное издательство. Ленинград, 1925 г. Стр. 197. Ц. 1р. 20. — Б. В. Нейман • '''Вл. Лидин. «Голубое и желтое»'''. Изд. &quot;Пучина&quot;. Ленинград—Москва. 1925 г. Стр. 169. — Б. В. Нейман • '''А. Новиков-Прибой. «Море зовет»'''. Рассказы. Изд. третье, дополненное. &quot;Московское товарищество писателей&quot;, 1925 г. Стр. 318. — Ф. Ж. • '''Павел Низовой. «В горах Алтая»'''. Повесть для детей. Госиздат, М.-Л. 1925 г. Стр. 150. — Ф. Ж. • '''«Валет»''', альманах литературной группы &quot;Твори&quot;. Изд. &quot;Прибой&quot;. Ленинград 1915 г. Стр. 167. Ц. 1 р. 30 к. Тир. 4. 130 экз. — В. Красильников • '''Жорж Дюамель. «Игры и утехи»'''. Изд. &quot;Мысль&quot;. 1925 г. Перев. Сметанича. Стр. 160. Ц. 75 к. — Н. Эйшискина • '''Анри де-Ренье. Собрание сочинений'''. Изд. &quot;Academia&quot;. ЛНГ. 1925. '''«По прихоти короля»''', роман. Перевод и предисловие М. Кузьмина. Стр. 340. Тир. 4.000 экз. 1р. 40 к. '''«Страх любви»''', роман. Перевод Ал. Н. Чеботаревской с предисловием А. А. Смирнова. Стр. 319. Тир. 4.000 экз. Ц. 1 р. 40 к. — Б. Анибал • '''Н. Сегюр. «Разговоры с Анатолем Франсом»'''. Изд. &quot;Сеятель&quot;. Л. 1925. Стр. 120. Ц. 70 коп. — Ю. Д. • '''Горбачев. «Капитализм и русская литература»'''. Государствен. Издательство. Ленинград. 1925 г. Стр. 175. Ц. 1 р. — Б. В. Нейман • '''Рафаил Григорьев. «В. Г. Короленко»'''. Государственное Издательство. Критико-биографическая серия. М. 1925. 143 стр. Ц. 80 к. Н. Пиксанов. &lt;/small&gt;}}

{{Список}}
{{Примечания ВТ}}
[[Категория:Журнал «Новый мир» по годам]]
[[Категория:Журналы 1925 года]]</text>
      <sha1>3vkd5gueyzf83zlbtukilhmdog3vsks</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727671</id>
      <parentid>5727670</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T20:08:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* №12 */</comment>
      <origin>5727671</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="60619" sha1="e963hmnx4lp16losk7n0lneqpa8noq3" xml:space="preserve">{{Отексте
| НЕТ_АВТОРА                = Разные авторы
| НАЗВАНИЕ              = Журнал «[[Новый мир]]»
| ЧАСТЬ                 = 1925
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИСТОЧНИК              = [http://novymirjournal.ru/index.php/allnewworld/341-nm-1925 Фонд «Новый мир»]
| ДРУГОЕ                = Редакторы [[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]] и [[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. М. Стеклов]]
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
}}


== №1 ==
{{Dotted TOC||[[w:Никандров, Николай Никандрович|Н. Никандров]]. — Гурты, из повести „Скотина&quot;  '''© 2034'''|3-35}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Басов-Верхоянцев|С. Басов-Верхоянцев]]. — [[Лубок (Басов-Верхоянцев)|Лубок ]], из поэмы „Калинов-Город&quot;|36-39}}
{{Dotted TOC||[[w:Лидин, Владимир Германович|Вл. Лидин]]. — Рыбаки, повесть '''© 2043'''|40-71}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пантелеймон Сергеевич Романов|Пант. Романов]]. — [[Буква «И» (Романов)|Буква „И“]] • [[Домовой (Романов)|Домовой]], рассказы|72-77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Валерий Яковлевич Брюсов|B. Брюсов]]. — Юношеские стихотворения|78-80}}
: &lt;[[Юношеские стихотворения Валерия Брюсова (Новый мир, 1925)|Предисловие]]&gt;
: [[Первое свиданье (Брюсов)|Первое свиданье]] • «[[За карточным столом, среди холодных дам (Брюсов)|За карточным столом, среди холодных дам...]]» • [[Колумб (Брюсов)|Колумб]]
{{Dotted TOC||C. Шпицер. — Жизнеописание Н. А. Некрасова|81-82}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Алексеевич Некрасов|Н. А. Некрасов]]. — [[Автобиография (Некрасов)|Автобиография]]|83-90}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|A. Луначарский]]. — [[Анатоль Франс (Луначарский)|Анатоль Франс]], статья|91-99}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. Стеклов]]. — Российские царисты и германские империалисты (Из истории германской интервенции) '''© 2027'''|100-123}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. С.]] — Наследие Ленина, статья '''© 2027'''|124-130}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Ильич Ленин|B. И. Ленин.]] — [[О диктатуре пролетариата (Ленин)|О диктатуре пролетариата]] (Неопубликованная рукопись) |131-145}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Василий Васильевич Каменский|Вас. Каменский]]. —  По Пермским деревням, очерк '''© 2033''' |146-156}}
{{Dotted TOC||Проф. [[w:Никольский, Николай Михайлович|Н. Никольский]] — Астрономический переворот в исторической науке, статья '''© 2033'''|157-175}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Борис Помпеевич Мультановский|Мультановский]]. — [[Наводнения в Ленинграде (|Наводнения в Ленинграде]], статья|176-183}}
*  {{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Борис Михайлович Лобач-Жученко|Б. Лобач-Жученко]]. — [[Последние достижения науки и техники (Лобач-Жученко)|Последние достижения науки и техники]]|184-195}}

== №2 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Степанович Яковлев|А. Яковлев]]. — [[Жгель (Яковлев)|Жгель]], рассказ|3-30}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Феофанович Устинов|Г. Устинов]]. — [[Черный ветер (Устинов)|Черный ветер]], повесть|31-52}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Е. Бражнев|Е. Бражнев]]. — [[Котел кипящий (Бражнев)|Котел кипящий]] (из книги &quot;Стучит рабочая кровь&quot;)|53-71}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Обрадович|С. Обрадович]]. — Стихотворение (Из поэмы «Явь») © '''2031'''|72-73}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|С. Есенин]]. — [[Весна (Есенин)|Весна]], стихотворение|74-75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Евгений Андреевич Панфилов|Е. Панфилов]]. — [[На Севере (Панфилов)|На Севере]] • [[Комсомолка (Панфилов)|Комсомолка]],  стихотворения|76}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|А. Липецкий]]. — [[Хмель (Липецкий)|Хмель]], стихотворение|77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[Дворник (Александровский)|Дворник]], стихотворение|78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Александрович Радимов|П. Радимов]]. — Молочницы, стихотворение © '''2038'''|79}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — Черноморское восстание (воспоминания) © '''2027'''|80-93}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Ильич Ленин|B. И. Ленин.]] — [[Проект (или тезисы) ответа от РКП на письмо Независимой с.-д. германской партии (Ленин)|Тезисы ответа германским &quot;независимым&quot; на предложение переговоров]] (неопубликов. рукопись{{Примечание ВТ|На самом деле эта рукопись была ранее опубликована в № 8 журнала «[[Коммунистический Интернационал]]» за 1924 г.}})|94-99}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Андреевич Рейснер|М. Рейснер]]. — [[Психология в свете марксизма (Рейснер)|Психология в свете марксизма]]|100-110}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Неверов (Якубовский)|Неверов (литературный портрет)]]|111-122}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Бернард Бернардович Кажинский|Б. Кажинский]]. — Синий уголь © '''2036'''|123-130}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Виталий Григорьевич Хлопин|В. Хлопин]]. — [[Что сделано в СССР в последние годы по изучению радия? (Хлопин)|Что сделано в СССР в последние годы по изучению радия?]]|131-133}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Вячеслав Яковлевич Шишков|Вяч. Шишков]]. — [[Приволжский край (Шишков)|Приволжский край]]|134-148}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Н. Ляшко'''. Повести. Из-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 162. Ц. 1 р. — Борис Леонтьев • '''Н. Никандров. «Рынок любви»'''. Рассказы. Изд. &quot;Моспол.&quot;. М. 1924. Стр. 190. — О. К. • '''Вл. Бахметьев. «На земле»'''. Рассказы. Из-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 129. — Б. Л. • '''С. Обрадович. «Винтовка и любовь»'''. Стихи. Изд-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. — Б. Л. • '''Синклер, Льюис. «Главная улица»'''. Госиздат. Лгр. 1924. Стр. 402. '''Синклер, Льюис. «Полет Сокола»'''. &quot;Мысль&quot;. Лгр. 1925. Стр. 300. — Борис Леонтьев • '''Пауль Цех. «Черный Ваал»'''. Новеллы, пер. с немецкого под ред. Горнфельда. Изд. &quot;Сеятель&quot;. Лнгрд. 1924. Стр. 140. Тираж 4.000. Ц. 75 к. — Проф. А. Цинговатов • '''И. Гирн. «Происхождение искусства»'''. Госиздат Украины. Харьков. — Г. Якубовский • '''Пушкин'''. Сборник первый. Редакция Н. К. Пиксанова. Пушкинская Комиссия Общества любителей русской словесности. Гос. Изд. М. 1924. Стр. VIII—344—32. Ц. 4 р. — Н. А. • '''Летопись жизни Белинского'''. Составили Н. Ф. Бельчиков, П. Е. Будков и Ю. Г. Оксман. Редакция Н. К. Пиксанова. ГИЗ. 1924. Стр. 283. Тираж 3.000. — Проф. А. Цинговатов.&lt;/small&gt;|149-159}}

== №3 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Елисеевич Щёголев|П. Е. Щеголев]]. — [[Неизданные рассказы Н. Г. Чернышевскоrо (Щеголев)|Неизданные рассказы Н. Г. Чернышевскоrо]] [предисловие]|3}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Чернышевский|Н. Г. Чернышевский]]|4—19}}
:I. [[Это не сказка (Чернышевский)|Это не сказка]] (Из Дидро)
:II. [[Приключение друга (Чернышевский)|Приключение друга]]
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Алексеевич Ширяев|Петр Ширяев]]. — [[Накипь (Автор)|Накипь]], рассказ|20—42}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Феофанович Устинов|Г. Устинов]]. — [[Черный ветер (Устинов)|Черный ветер]], повесть (окончание) |43-77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]. — [[Dolce far nieпte (Брюсов)|Dolce far nieпte]], стихотворение |78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|Сергей Есенин]]. — [[Сукин сын (Есенин)|«Снова выплыли годы из мрака…»]], стихотворение|79}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|Алексей Липецкий]]. — [[Гроза (Липецкий)|Гроза]], стихотворение|80}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Антонович Макаров|Александр Макаров]]. — [[Признание (А. А. Макаров)|Признание]], стихотворение|81}} 
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — Черноморское восстание (воспоминания). Продолжение © '''2027'''|82-104}}
{{Dotted TOC||[[w:Гроссман, Леонид Петрович|Леонид Гроссман]]. — Крепостные поэты |105—118}}
{{Dotted TOC||И. Ильинский. — [[Право и диктатура пролетариата (Автор)|Право и диктатура пролетариата]]. '''©??'''|119—126}} 
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Вячеслав Яковлевич Шишков|Вяч. Шишков]]. — [[Приволжский край (Шишков)|Приволжский край]]|127—137}}
*  {{Dotted TOC||[[Автор:Борис Михайлович Лобач-Жученко|Б. Лобач-Жученко]]. — [[Новости науки и техники (Лобач-Жученко)|Новости науки и техники]]|138—152}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Алексей Толстой. Черная пятница'''. Рассказы. 1923-24 г. &quot;Атоней&quot; Ленинград. Стр. 187. — Н. Б. • '''Алексей Демидов. Жизнь Ивана'''. 2-е изд. &quot;Земля и Фабрика&quot;. М.-Л. 1925. Стр.268. Тираж 5000. Ц. 1р.50. — А. Цинговатов • '''В. Александровский. Шаги'''. Стихи и поэмы. 1924. &quot;Московский Рабочий&quot;. Стр. 98. — Н. Б-ский • '''Сергей Есенин'''. Стихи. Книгоиздательство &quot;Круг&quot;, 1925 г. Москва. — Н. Б. • '''Пьер Амп. Лен'''. Роман перевод с французск. Э. М. Левин. Изд. &quot;Пучина&quot;. Ленинград-Москва. 1924. 220 стр. — М. Эйхенвольц • '''Джемс Уэлш. Подземный мир'''. Пер. с анг. Вершининой. Изд. &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 287. Ц. 1 р. 60 к. — А. Цинговатов • '''П. Н. Сакулин. Русская литература и социализм'''. Часть первая. {{разр|Ранний русский социализм}}. 2-ое переработанное издание. Гиз. М. 1924. Стр. 535. Цена 8 р. 50 к. — Арк. Глаголев • '''Л. М. Клейнборт. Очерки народной литературы'''. Изд. &quot;Сеятель&quot;, Ленинград 1924 г. 312 стр. — Ф. Жиц • '''Я. Шафир. От остроты до памфлета'''. Издание центрального бюро секции работников печати союза работн. просв. СССР. М. 1925. — Л. Г.&lt;/small&gt;|153—160}}

== №4 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Степан Самойлович Шилов|С. Шилов]]. — [[Дебри (С. Шилов)|Дебри]], рассказ |3—25}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Антонович Макаров|А. Макаров]]. — [[На рельсах (А. А. Макаров)|На рельсах]], рассказ |26—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Семён Павлович Подъячев|С. Подъячев]]. — [[Сквозь строй (Подъячев)|Сквозь строй]], рассказ |59—72}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Полетаев|Н. Полетаев]]. — [[Март на Арбате (Полетаев)|Март на Арбате]], стихотворение |73}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Евгений Андреевич Панфилов|Евr. Панфилов]]. — [[Рядом (Е. Панфилов)|Рядом]], стихотворение|74—75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — [[В застенках дней (Хвастунов)|В застенках дней]] • [[Года и дни, как девушки, гадают (Хвастунов)|«Года и дни, как девушки, гадают…»]]: стихотворения|75—76}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|77—98}}
{{Dotted TOC||Х. Р. — [[Куда мы идем? (Х. Р.)|Куда мы идём?]]|99—108}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Дмитрий Александрович Горбов|Д. Горбов]]. — [[Эренбург и современность (Горбов)|Эренбург и современность]] '''© 2042'''|109—121}}
{{Dotted TOC||Акад. [[Автор: Пётр Петрович Лазарев|П. П. Лазарев]]. — [[Курская магнитная аномалия (П. Лазарев)|Курская магнитная аномалия]]|122—132}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Александрович Морозов|Николай Морозов]]. — [[Астрономический переворот в исторической науке (Н. Морозов)|Астрономический переворот в исторической науке]]|133—143}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Василий Васильевич Каменский|Вас. Каменский]]. — [[Ярмарка в Насадке (Каменский)|Ярмарка в Насадке]] '''© 2032'''|144—151}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Константин Федин. Города и годы'''. Роман. Гиз. Ленинград, 1924 г., стр. 387. — И. Машбиц-Веров • '''Александр Яковлев. В родных местах'''. Рассказы. Изд. &quot;Никитинские Субботники&quot;. Москва, 1925 г. 141 стр. — С. Борисов • '''Ольга Форш. Летошний снег'''. Сборн. рассказов. Москва. &quot;Земля и Фабрика&quot;. 1925. Стр. 119. Ц. 45 к. — Н. Б. • '''Партизаны'''. Сборник рассказов. Редакция П. Низового. Госиздат. Новая детская библиотека, старший возраст. Стр. 95. Цена 50 коп. — Н. К. • '''Сергей Клычков. Сахарный немец'''. Роман. К-во &quot;Современные проблемы.&quot; — Н. А. Столяр. Москва, 1925. Стр. 303. — Г. Якубовский • '''В. Александровский. Ветер'''. Стихи и поэмы. ГИЗ. 1925 г. Стр. 75. — В. Красильников • '''Поэты наших дней. Антология'''. Всероссийский Союз Поэтов. Москва, 1924, стр. 107. Цена не указана. — Проф. Н. Фатов • '''Франц Верфель. Верди'''. Роман оперы. Перевод с немецкого под ред. А. Г. Горнфельда. Книг-ство &quot;Септель&quot;. Ленинград. 1925, стр. 315. —  Б. Горнуне • '''А. Машкин. Путь марксистской литературной критики'''. Гос. Изд. Украины. 1925 г., стр. 48. — Г. Якубовский • '''Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов'''. В двух томах. Изд. Френкель. М.—Л., 1925 г., стр. 1198, Ц. 7р. — Б. Аннибал; '''Т. А. Кузминская. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне'''. 1846-1862. Издание М. и С. Сабашниковых. Москва. 1925. 173 стр. — С. Борисов.&lt;/small&gt;|152—160}}

== №5 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I (Л. Толстой)|Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I]] |3—23}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Евгеньевич Грузинский|А. Е. Грузинский]]. — [[Работа Л. Н. Толстого над романом из эпохи Петра I (А. Грузинский)|Работа Л. Н. Толтого над романом из эпохи Петра I]] |24—36}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Прокофьевич Герасимов|Мих. Герасимов]]. — [[Пчелка (М. Герасимов)|Пчелка]], повесть '''© 2027'''|37—64}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Иван Егорович Вольнов|Ив. Вольнов]]. — [[Самара (Вольнов)|Самара]], из дневника |65—78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|Сергей Есенин]]. — Стихотворения|79—81}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Георгий Хвастунов]]. — Стихотворения|82}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|83—103}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Стивен Грэм|Ст. Грэйэм]]. — [[Бессарабская проблема (Грэм)|Бессарабская проблема]] '''© 2046'''|104—118}}
: В. Дембо. — Предисловие 
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Максимович Фриче|В. Фриче]]. — [[Три американца (Фриче)|Три американца]] |119—129}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Пётр Юльевич Шмидт|П. Ю. Шмидт]]. — [[Смерть и бессмертие с биологической точки зрения (П. Щмидт)|Смерть и бессмертие с биологической точки зрения]]|130—141}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Леонид Николаевич Чащарин|Леонид Чащарин]]. — [[По Кубани (Чащарин)|По Кубани]] '''© ????'''|142—149}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''„Перевал“ — сборник №2''', 1925 г. ГИЗ М. Ц. 2 р. 50 к., стр.307, '''„Наши Дни“ — альманах №5''' под ред. А. Воронского, ГИЗ, М. 1925 г., стр. 360. Ц. 2 р., '''&quot;Ковш&quot; — лит.-худ.альманах'''. Книга первая. Ленгиз, 1925 г., стр. 236, Ц. 2 р. — Н. Б. •  '''И. Е. Мотылев. Хрестоматия'''. (Избранные отрывки русской литературы 1917—1924 г.г.) Госиздат. 1925 г.256 стр. — Ф. Т. • '''Сергей Буданцев. Мятеж'''. Роман. Изд. &quot;Новый Век&quot;. Ленинград. 1925 г. 229 стр. — С. Борисов • '''Вс. Иванов. Сопки. Партизанские повести'''. Том I. Изд. 2-ое. &quot;Мосполиграф&quot;. 1924 г. Стр. 278. Цена 1 р. 50 коп. — И. Машбии-Веров • '''М. Колосов. Комсомольские рассказы'''. Изд. &quot;Молодая Гвардия&quot;. М. 1925 г. Стр. 66. — Я. Фрид • '''Павел Радимов. Деревня'''. Стихи. Госиздат. Москва. — Андрей Шипов • '''Анри де-Ренье. Загадочные истории'''. (Собрание сочинений т. XVI). Перевод Вс. Рождественского и А.А. Смирнова. Изд. &quot;Academia&quot;, ЛНГ, 1924, цена 1р. 30 коп. — Борис Анибал; '''Джек Лондон. Игра'''. Изд. &quot;Мысль&quot;, Лнг — 1925, стр. 192, цена не указана. — Борис Анибал; '''В. Евгеньев-Максимов. Очерк истории новейшей русской литературы'''. ГИЗ. Ленинград-Москва. 1925 г. 260 стр. — Ф. Жиц • '''В. Г. Сахновский. Крепостной усадебный театр. Краткое введение к его типологическому изучению'''. Ленинград—&quot;Колос&quot;. 1924. 61 стр. — Н. Пиксанов • '''И. Н. Кубиков. Рабочий класс в русской литературе'''. 2-ое переработанное и дополненное издание &quot;Основа&quot; Иваново-Вознесенск. 1925 г. стр. 278. Цена 2 р. — А. Цинговатов.&lt;/small&gt;}}

== №6 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Евгеньевич Грузинский|А. Е. Грузинский]]. — [[Комментарии к вариантам текста «Война и Мир» (А. Грузинский)|Комментарии к вариантам текста «Война и Мир»]] |3—19}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Варианты текстов романа «Война и Мир» (Л. Толстой)|Варианты текстов романа «Война и Мир»]]|20—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Иван Егорович Вольнов|Ив. Вольнов]]. — [[Самара (Вольнов)|Самара]], из дневника |59—74}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Полетаев|Н. Полетаев]]. — Стихотворение|75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|Алексей Липецкий]]. — Стихотворение|76}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Владимирович Фомин|Сергей Фомин]]. — Стихотворение '''© 2029'''|77}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Радимов Павел Александрович|Павел Родимов]]. — Стихотворение '''© 2038'''|77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Виктор Михайлович Василенко|Виктор Василенко]]. — Стихотворение  '''© 2065'''|78}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|79—92}}
{{Dotted TOC||Андрей Червонный. — За кулисами колониальной политики '''© ????'''|93—104}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Александр Макаров (Якубовский)|Александр Макаров]] (литературный портрет)|105—112}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]]. — [[Танеев и Скрябин (Луначарский)|Танеев и Скрябин]]|113—126}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Захар Аронович Цейтлин|З. Цейтлин]]. — [[Физика и культура (Луначарский)|Физика и культура]] '''© 2029'''|127—138}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Леонид Николаевич Чащарин|Леонид Чащарин]]. — [[По Кубани (Чащарин)|По Кубани]] '''© ????'''|139—148}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Илья Эренбург. Бубновый валет и компания'''. Изд-во &quot;Петроград&quot;.1925 г. Стр.62. — Машбиц-Веров • '''Г. Шубин. Комсомольские рассказы'''. Изд. &quot;Молодая Гвардия&quot;. М. Лгд. Стр. 114. — М. Рифов • '''М. Светлов. Корни'''. Стихи. Изд. &quot;Московский Рабочий&quot;. 1925 год. Стр. 78. — И. Машбиц-Веров • '''„Недра“''' — книга шестая. Изд-во &quot;Недра&quot;. М. 1925. Стр. 230. Цена 2р. — Л—в • '''Д. Гарнетт. Человек в зоологическом саду''', роман, перев. с английского М. М. Любимова с предисл. Мих. Левидова. К-во &quot;Современные Проблемы&quot;. М. 1925. Стр. 136. Ц. 75 к. Борис Анибал • '''Панаит Истрати. Кира Киралина''', роман. Предисловие Романа Роллана, перев. И. Шерешевской. Изд. &quot;Время&quot;, ЛНГ. 1925 г. Стр. 162. Ц. 85 к. — Борис Анибал • '''Барюс'''. Рассказы. Гиз. Лнг. 1925. Стр. 235. Ц. 1 р. — А. Цинговатов • '''Стефан Жеромский. Перед веспой'''. Роман. Госиздат. Пер. с польского И. В. Соломоновой. Москва 1925. Стр. 324. Цена 1р. 10 к. — Ан. Вайсброд • '''Якоб Вассерман. Человек с гусями'''. Роман. Перевод с немецкого И. Мандельштама. Изд-во &quot;Петроград&quot;. 1925. Стр. 511. — Я. Фрид • '''О. Генри. Новый Багдад'''. Перев. с англ Э. К. Бродерсен, изд. &quot;Мысль&quot;. ЛНГ. 1925. Стр. 207. Ц. не ук. '''Что говорит город'''. Пер. с англ. Н. Ю. Жуковской, изд. &quot;Мысль&quot;. ЛНГ. 1925. Стр. 200. Ц. не ук. — Борис Анибал • '''В. В. Буш. Глеб Успенский (В мастерской художника слова)'''. Этюды. Саратов. 1925. 133 ср. — Его же. '''Жена писателя, Александра Васильевна Бараева-Успенская'''. Труды Пушкинского Дома. Ленинград. 1924. 61 стр. — Н. Пиксанов.}&lt;/small&gt;}}

== №7 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Варианты текстов «Война и Мир» (Л. Толстой)|Варианты текстов  «Война и Мир»]]|3—32}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Георгиевич Низовой|Павел Низовой]]. — [[В луговых просторах (Низовой)|В луговых просторах]], повесть|33—60}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Е. Бражнев|Е. Бражнев]]. — [[Партизанщина (Бражнев)|Партизанщина]] (из книги «Стучит рабочая кровь»)|61—84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Владимирович Маяковский|Владимир Маяковский]]. — [[Бой (Маяковский)|Бой]], из поэмы «[[Летающий пролетарий (Маяковский)|Летающий пролетарий]]»|85—86}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Митрофанович Городецкий|Сергей Городецкий]]. — Лилиана (стихотворение) '''© 2042'''|86—88}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|69—101}}
{{Dotted TOC||Н. Кузьмин. — [[Наша тактика и наши враги (Н. Кузьмин)|Наша тактика и наши враги]] |102—117}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Осип Ильич Бронштейн|О. И. Бронштейн]]. — [[Новые завоевания медицины (О. Бронштейн)|Новые завоевания медицины]]|118—127}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анри Барбюс|Анри Барбюс]]. — [[Современная французская литература (Барбюс)|Современная французская литература]]|128—132}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Кузьмич Козлов|П. К. Козлов]]. — [[Археологические открытия монголо-тибетской экспедиции... (П. К. Козлов)|Археологические открытия монголо-тибетской экспедиции П. К. Козлова в Северной Монголии]]|133—136}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: Григоров. — [[По Кубани (Григоров)|Современное Пошехонье]]|137—151}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Гавриков. Рассказы на ходу'''. Изд. &quot;Земля и фабрика&quot;. М. 1925 год. 154 стр. — Ф. Ж. • '''И. Бабель'''. Рассказы. Гиз. Москва. 1925 год. 108 стр. Ц. 70 к. — Н. Б-ский. • '''П. Яровой. Повесть о человеке'''. Москва. Гиз. 1924 г. Страница 147. Цена 60 коп. — В.Л. • '''Петр Орешин «Соломенная плаха»'''. Стихи. Том 2-й. Гиз. 1925 г. библ. соврем. русской литературы. Страниц 215. — В. Красильников • '''Георгий Якубовский. Песни крови'''. Госиздат. Москва 1925 г. Стр. 100. — В. Красильников • '''Венок Белинскому'''. Сборник под редакцией Н. К. Пиксанова. &quot;Новая Москва&quot;. 1924. Стр.285. — Л. Г. • О. Генри. «Четыре миллиона». Перев. Зин. Львовского. Изд-во &quot;Мысль&quot;.  ЛНГ. 1925. Стр. 187. — Я. Фрид • '''Иолан Нейфельд. Достоевский'''. Ппсихо-аналитический очерк под редакцией проф. З. Фрейда. Изд-во &quot;Петроград&quot;. Л.-М. 1925. — Л. Г. • '''М. Е. Салтыков-Щедрин. Письма 1845-1899'''. С приложением писем к нему и других материалов. Под ред. Н. В. Яковлева при участии Б. Л. Модзалевского. Труды Пушкинского Дома при Российской Академии Наук. Ленгиз. 1924. Стр. VIII+329+37. Ц. 3р. 50к. — Н. Ашукин • '''В. Комарович. Достоевский'''. Издание т-ва &quot;Образование&quot;. Ленинград 1925. 64 стр. Ц. 40 коп. — Н. Пиксанов.&lt;/small&gt;|152—160}}

== №8 ==
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]]; ''см. [[Золотая цепь (Грин)|ред. 1965]]''|3—32}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Аркадьевич Алякринский|С. Алякринский]]. — [[Огульное доение (Алякринский)|Огульное доение]], рассказ|40—51}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Глеб Васильевич Алексеев|Глеб Алексеев]]. — [[В вагоне (Г. Алексеев)|В вагоне]], рассказ|52—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Обрадович|С. Обрадович]]. — [[Героическое (Обрадович)|Героическое]], стихотворение © '''2031'''|66—67}}
{{Dotted TOC||[[Автор: Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — [[Из цикла «Кавказ» (Малашкин)|Из цикла «Кавказ»]], стихотворение '''2053'''|67—68}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[В воздухе (Александровский)|В воздухе]], стихотворение|68—69}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — [[Не отвыкну от ячменных каш я (Хвастунов)|«В застенках дней…»]], стихотворение|69}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) &lt;Окончание&gt; '''© 2027'''|70—87}}
{{Dotted TOC||М. Брагинский. — [[Пять лет борьбы (М. Брагинский)|Пять лет борьбы]]|88—103}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Л. Гроссман|Л. Гроссман]]. — Крепостные поэты '''© 2036''' |194—118}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Яков Александрович Тугендхольд|Я. Тугендхольд]]. — [[Искусство СССР и национальный элемент (Тугендхольд)|Искусство СССР и национальный элемент]]|119—124}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Михаил Исаевич Неменов|М. И. Неменов]]. — [[Рак, теория его происхождения и его лечение (Неменов)|Рак, теория его происхождения и его лечение]]|125—132}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Николай Иванович Колоколов|Н. Колоколов]]. — I. [[В глуши (Колоколов)|В глуши]] • II. [[Уральские рудники (Колоколов)|Уральские рудники]]|133—147}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Ольга Форш. «Одеты камнем»''' (таинственный узник Алексеевского равелина). Москва 1925 г. Изд. &quot;Россия&quot;. Стр. 199. Ц. 1 р. 50 к. — Иб. • '''Н. Степной. Перевал'''. Роман. Изд. 2-е &quot;Коллектива раб.-крест.-пис.&quot; М., 1925 г. Ц. 1 р. — И. Б. • '''Н. Крашенинников. Целомудрие'''. Роман К-ва &quot;Современные Проблемы&quot;. Н. А. Столяр. 1925. Москва. Ц. 1 р. 50 к. Стр. 266. — Н Б—ский • '''Иван Грузинов. Избяная Русь'''. Издательство &quot;Современная Россия&quot;, Москва, 1925 г. Стр. 47. — В. Красильников • '''Н. Асеев. Поэмы'''. Гиз. Л.-М. 1925. Стр. 88. — Я. Фрид • '''«Багряные льды»''' (альманах). Изд. &quot;Земля и Фабрика&quot;. 1925 г. Стр. 160. —  Т. Ж. • '''Пьер Амп. Рельсы'''. Перев. с франц. И. А. Лихачева, под ред. Г. П. Федотова. Изд. Фонетического института языков. Л. 1925. Стр. 214. — Я. Фрид • '''Жюль Ромэн'''. Собрание сочинений, изд. &quot;Academia&quot;, ЛГР, 1925, т. II '''«Чья-то смерть»''' роман, перев. и предисл. М. Лозинского. Стр. 160. Тир. 3.500 экз. Ц. 1 р. 10 к. Т. IV '''«Люсьена»''', роман, пер. и предисл. А Франковского, стр. 304, тир. 4.000 экз., ц. 1 р. 40 к. — Борис Анибал • '''Джозеф Конрад. «На взгляд Запада»'''. Роман. Перевод с англ. А. В. Кривцовой. Изд-во &quot;Земля и Фабрика&quot;. М.-Л. 1925. Стр. 503. — Я. Фрид • '''Шервуд Андерсон. Торжество яйца'''. Издательство &quot;Современные Проблемы&quot;. 1925 г. Пер. с английского Охрименко. Стр. 256. — Е. Рамм • '''Альберт де-Пувурвиль. Китайские тени'''. Изд. &quot;Пучина&quot;. 1925 г. Пер. с французского Георг. Павлова. Стр. 137. — М. Рабинович • '''Б. Томашевский. «Пушкин»'''. Современные проблемы историко-литературного изучения. Изд. &quot;Образование&quot;. Лнг. 1925. Стр. 134. Тир. 3000. Ц. 80 к. — Борис Анибал; '''Б. Л. Модзалевский. — Пушкин под тайным надзором (Очерк)'''. —  Труды Пушкинского дома при Росс. Академии Наук. —  3-е изд., &quot;Атеней&quot;. Лнг. 1925 г. Стр. 106. Ц. 90 к.; '''А. С. Пушкин. —  Избранные сочинения'''. Рабочее из-во &quot;Прибой&quot;, Лнг, 1925 г. Книга первая: Медный всадник, Капитанская дочка —  ц. 40 к. Книга вторая: Евгений Онегин — ц. 45 к. — Л. Бродский • '''Т. Шевченко. Дневник'''. Редакция, вступит. статья и примечан. И. Я. Айзенштока. Изд. &quot;Пролетарий&quot;. Стр. XXXI + 288. Ц. 2 р. 50 коп. —  Н. Ашукин.&lt;/small&gt;|148—160}}

== №9 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Константин Андреевич Тренёв|К. Тренев]]. — [[Фиалка (Тренев)|Фиалка]], рассказ|3—19}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Продолжение 1&gt;''|20—45}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Семёнович Логинов-Лесняк|Пав. Логинов-Лесняк]]. — [[На перегоне (Логинов-Лесняк)|На перегоне]], рассказ|46—69}}
{{Dotted TOC||Сытин. — [[Тамга Сарымсака (Сытин)|Тамга Сарымсака]], рассказ|70—82}}
{{Dotted TOC||Евгений Приходченко. — [[На земле (Е. Приходченко)|На земле (Тридцатая весна)]], стихотворение|83—84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[Без крова (В. Александровский)|Без крова]], стихотворение|84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Фёдорович Наседкин|В. Наседкин]]. — [[Как-будто из моих очей (В. Наседкин)|«Как-будто из моих очей…»]], стихотворение '''© 2027'''|84—85}}
{{Dotted TOC||[[w:Ковынев, Борис Константинович|Б. Ковынев]]. — Розовый лоток • «Я люблю пустыри и рощи…»: стихотворения '''© 2045'''|85—86}} 
{{Dotted TOC||Долин. — [[Утром ранним (Долин)|Утром ранним…]], стихотворение|86}}
{{Dotted TOC||[[w:Раковский, Христиан Георгиевич|X. Раковский]]. — Восстание на броненосце „Потемкин&quot; (из воспоминаний) '''© 2059'''|87—98}}
{{Dotted TOC||П. Шубин. — [[Наши друзья и наши враги (Шубин)|Наши друзья и наши враги]]|99—112}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Георгиевич Вешнев|B. Вешнев]]. — [[Константин Федин (Вешнев)|Константин Федин]] (литературный портрет)|113—127}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Вячеслав Павлович Федоров|В. П. Фёдоров]]. — [[Искусственное золото (Вешнев)|Искусственное золото]]|128—137}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:В. И. Шарко|В. Шарко]]. — [[Пролетарская мануфактура (Колоколов)|Пролетарская мануфактура]]|138—146}} 
{{Dotted TOC||Библиография: '''&lt;small&gt;Ив. Касаткин. Деревенские рассказы'''. Госиздат. Л. 1925. Стр. 238. — Л. Г. • '''М. Горький. Воспоминания. Заметки из дневника'''. Verlag Kniga M. B. H. Berlin 1924 г. Стр. 213. И. Веров • '''Владимир Маяковский. «Владимир Ильич Ленин»''', поэма. Стр. 95. '''«Только новое»''', стихи. Стр. 55. ГИЗ. 1925 г. — В. Красильников • '''Мартин Андерсен Нексэ. Великая борьба''' (Пелле победитель). Перев. с датск. М. В. Коваленской. Изд. &quot;Недра&quot; 1925 г., 335 стр. А. В—д.; '''Анри де Ренье. «Загадочные истории»'''. Вс. Рождественского и А. А.Смирнова. Изд. &quot;Academia&quot;. ЛНГ, 1924. Цена 1 р. 30 коп. — Борис Анибал • '''Альберт Эдвардс. Товарищ Иетта''', роман. М. 1925 г. Издательство ВЦСПС. 136 стр. Ц. 75 к. — П. Зайцев • '''А. Франс. Роман актрисы'''. Из-во &quot;Пучина&quot;. Ленинград — Москва. 1925 г. Стр. 235. — Д. Горбов • '''Пьер Амп. «Больная промышленность»'''. С предисловием Б. Суворина. Госиздат. Москва 1924 г. 341 стр. — А. Роминский • '''А. Луначарский. История западно-европейской литературы в ее важнейших моментах'''. Ч. I 244 стр., ч. II 236 стр.— ГИЗ. Москва 1924. — Александр Гербстман • '''В. А. Апушкин. Генерал от поражений В. А. Сухомлипов'''. 133 стр. '''Д. О. Засловский. Рыцарь черной сотни Б. Б. Шульгин'''. 72 стр. '''С. Б. Любош. Русский фашист Владимир Пуришкевич'''. 56 стр. Изд.-во &quot;Былое&quot;. Ленинград. 1925 г. — С. Б. • '''Г. В. Плеханов. Статьи о Л. Н. Толстом'''. ГИЗ. Стр. 94. — Арк. Глаголев • '''М. А. Яковлев. «Лермонтов, как драматург»'''. Изд. &quot;Книга&quot;. Ленинград — Москва, 1924 г. Стр. 259. — Н. Г. • И. Н. Розанов. '''«Н. А. Некрасов»'''. '''«Жизнь и судьба»'''. Изд. &quot;Колос&quot;, Ленинград 1924 г. Стр 112. — Н. Гудзий • '''Социализм Белинского. Статьи и письма'''. Редакция и комментарии П. Н. Сакулина. ГИЗ. 1925. Стр. 124. — Арк. Глаголев.&lt;/small&gt;}}

== №10 ==
{{Dotted TOC||[[Автор: Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — Наследство, повесть '''© 2053'''|3—23}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Елена Зарт|Елена Зарт]]. — [[Восточные рассказы (Зарт)|Восточные рассказы]]|24—37}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Продолжение 2&gt;''|38—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Борис Андреевич Пильняк|Бор. Пильняк]]. — [[Человеческий ветер (Пильняк)|Человеческий ветер]], рассказ '''© 2027'''|59—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Вера Васильевна Ильина|Вера Ильина]]. — О весне и любви, стихотворение '''© 2037'''|66—68}}
{{Dotted TOC||[[w:Луговской, Владимир Александрович |Владимир Луговской]]. — [[Год двадцатый (Луговской)|Год двадцатый]], стихотворение '''© 2028'''|68}}
{{Dotted TOC||[[w:Колычев, Осип Яковлевич|Осип Колычев]]. — Век, стихотворение '''© 2048'''|69}}
{{Dotted TOC||[[w:Раковский, Христиан Георгиевич|X. Раковский]]. — Восстание на броненосце „Потемкин&quot; (из воспоминаний) ''&lt;Продолжение&gt;'' '''© 2059'''|70—85}}
{{Dotted TOC||[[w:Мгеладзе, Илларион Виссарионович|Ил. Вардин]]. — [[Грузинский меньшевизм до и после августовского восстания (Колычев)|Грузинский меньшевизм до и после августовского восстания]] '''© 2030'''|86—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]]. — [[К 200-летию Всесоюзной Академии Наук (Луначарский)|К 200-летию Всесоюзной Академии Наук]]|99—112}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Автор:Роберт Фредерикович Куллэ|Р. Куллэ]]. — [[Роман в современной Франции (Куллэ)|Роман в современной Франции]] '''© 2027'''|113—122}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Пётр Юльевич Шмидт|П. Ю. Шмидт]]. — [[Новейшие успехи русской биологии (П. Шмидт)|Новейшие успехи русской биологии]]|123—131}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[w:Гайдовский, Георгий Николаевич|Г. Гайдовский]]. — [[Двери в Азию (Гайдовский)|Двери в Азию]] '''© 2037'''|132—139}} 
{{Dotted TOC||Критика: [[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Сейфуллина и ее критики (Якубовский)|Сейфуллина и ее критики]]|140—147}} 

{{Dotted TOC||Отзывы о книгах: &lt;small&gt;'''С. Подъячев. — «Разлад»''', рассказы. Предисловие Н. Смирнова, 2 изд. &quot;Известий ЦИК СССР и ВЦИК&quot;. М. 1925. Стр. 134. Тир. 8.000 экз. Ц. 85 к. Его же. — '''«Среди рабочих»''', повесть. Изд. то же. — М. 1925. Стр. 136. Тир. 6.000 экз. Ц. 85 к. — Борис Анибал • '''Дм. Фурманов. 1. Чапаев'''. Предисл. А. Луначарского. ГИЗ. 3-е изд. 1925 г. Стр. 216. Тираж 15.000 экз. Цена 1 р. 25 к. '''2. Мятеж.''' Предисл. А. Серафимовича. ГИЗ. 1925 г. Стр. 270. Тираж 7.000 экз. Цена 2 рубля. — И. Машбиц-Веров • '''Леонид Леонов. Рассказы'''. Изд. &quot;Круг&quot;. 1925. Стр. 196. Тираж 7.000. Цена 1 р. 25 к. '''2. Барсуки'''. Ленгиз. 1925. Стр. 306. Тираж 7000. Цена 2 руб. — И. Машбиц-Веров • '''Александр Жаров. — «Ледоход»'''. Стихи. Госиздат. 1925, стр. 131. Цена 1 р. Тираж — 5.000. — В. Красильников • '''Курд Ласвиц. — «На двух планетах»''', фантастич. роман. Сокращ. и обраб. перев. с немецк. С. Парнок и Б. Горнунга, ГИЗ. 1925. ЛНГ. — М. Стр. 382. Тир. 5.200 экз. Ц. 1 р. 25 к. — Борис Анибал • '''Франк Норрис. — «Спрут»''', роман. Изд. &quot;Мысль&quot;. Ленинград. 1925 г. 352 стр. — Федор Жиц • '''Георгий Горбачев. — «Очерки современной русской литературы»'''. Второе, дополненное издание ГИЗ ЛНГ 1925 г. Стр. 218. Тир. 7.000 экз. Ц. 1 р. 20 к. — Борис Анибал • '''И. Н. Кубиков. — Глеб Успенский'''. Государственное Издательство. Критико-биографическая серия.  М. 1925. 120 стр. — Н. Пиксанов • '''Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым'''. Вступит. статья и примеч. М. Цявловского. Изд. М. и С. Сабашниковых. 1925 г. стр. 140. Тир. 2.100 экз. Ц. не ук. — Борис Анибал • '''Вопросы культуры при диктатуре пролетариата'''. Сборник. Государственное Изд. 1925 г. Стр. VIII 220. Тираж 10.000. Цена 1 руб. 50 коп. — Г. Я. • '''«Февральская Революция»'''. Мемуары Родзянко, Милюкова, Керенского, Шульгина, Деникина, Лукомского, Пешехонова и др. Составил С. А. Алексеев. &quot;Госиздат&quot;. 1925 г. 510 стр. — Федор Жиц. &lt;/small&gt;}}

== №11 ==

== №12 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Михайлович Пришвин|Мих. Пришвин]]. — Весна воды и леса, очерк '''© 2029'''|3—10}}
{{Dotted TOC||[[w:Четвериков, Борис Дмитриевич|Дм. Четвериков]]. — Простой народ, повесть '''© 2056'''|11—47}}
{{Dotted TOC||[[w:Бибик, Алексей Павлович|А. Бибик]]. — Семка промышленник, рассказ '''© 2047'''|48—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Борис Андреевич Губер|Борис Губер]]. — [[Лобуда (Губер)|Лобуда]], рассказ |66—91}}  
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Фёдорович Наседкин|Василий Наседкин]]. — «[[Кто пожелает мне счастья (Наседкин)|Кто пожелает мне счастья…]]», стихотворение '''© 2027'''|92}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Александрович Зенкевич|Михаил Зенкевич]]. — «Пять декабристов», стихотворение '''© 2048'''|93—96}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Прокофьевич Герасимов|Михаил Герасимов]]. — «[[Митинг (Герасимов)|Митинг]]» • [[Из поэмы «1905 год» (Герасимов)|Из поэмы «1905 год»]]: стихотворения '''© 2028'''|96—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Тимофеевич Кириллов|Владимир Кириллов]]. — [[1905 (В. Кириллов)|1905]], стихотворение '''© 2028'''|96—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Семёнович Киселёв|А. Киселев]]. — [[В ссылке (А. Киселёв)|В ссылке]] '''© 2027'''|99—109}}
{{Dotted TOC||[[w:Виленский-Сибиряков, Владимир Дмитриевич|Вл. Виленский (Сибиряков)]]. — [[Столетие декабрьского восстания 1825 (Виленский-Сибиряков)|Столетие декабрьского восстания 1825 г.]]  '''© 2028'''|110—116}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Фрида Соломоновна Рогинская|Ф. Рогинская]]. — [[Сдвиги и достижения в области изобразительных искусств (Рогинская)|Сдвиги и достижения в области изобразительных искусств]] '''© 2038'''|117—128}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Дмитрий Александрович Горбов|Д. Горбов]]. — [[Итоги литературного года (Куллэ)|Итоги литературного года]] '''© 2042'''|129—148}}

{{Dotted TOC||Отзывы о книгах: &lt;small&gt;'''Иван Доронин. «Лесное комсомолье»''' Госиздат, 1925 г. Стр. 87, тир. 7000 экз. — '''Михаил Голодный. «Дороги»'''. библ. раб.-кр. молод. Изд. &quot;Нов. Москва&quot;, 1925 г. Стр. 63, тир. 2000 экз. — '''С. Малахов. «О партии, о любимой и о другом»'''. Изд. &quot;Мол. Гв.&quot; 1925 г. Стр. 80, тир. 3000 экз. — '''Макар Пасынок. «Под солнцем»'''. Библ. раб. кр. мол. Изд. &quot;Нов. Москва&quot;, 1925 г. Стр. 48, тир. 5.000 экз. — '''Я. Шведов. «Разлив»'''. Изд. &quot;Моск. Раб.&quot; 1925 г. Стр. 115, тир. 5000 экз. — В. Красильников • '''Алексей Толстой. «Союз пяти»'''. Рассказы. Государственное издательство. Ленинград, 1925 г. Стр. 197. Ц. 1р. 20. — Б. В. Нейман • '''Вл. Лидин. «Голубое и желтое»'''. Изд. &quot;Пучина&quot;. Ленинград—Москва. 1925 г. Стр. 169. — Б. В. Нейман • '''А. Новиков-Прибой. «Море зовет»'''. Рассказы. Изд. третье, дополненное. &quot;Московское товарищество писателей&quot;, 1925 г. Стр. 318. — Ф. Ж. • '''Павел Низовой. «В горах Алтая»'''. Повесть для детей. Госиздат, М.-Л. 1925 г. Стр. 150. — Ф. Ж. • '''«Валет»''', альманах литературной группы &quot;Твори&quot;. Изд. &quot;Прибой&quot;. Ленинград 1915 г. Стр. 167. Ц. 1 р. 30 к. Тир. 4. 130 экз. — В. Красильников • '''Жорж Дюамель. «Игры и утехи»'''. Изд. &quot;Мысль&quot;. 1925 г. Перев. Сметанича. Стр. 160. Ц. 75 к. — Н. Эйшискина • '''Анри де-Ренье. Собрание сочинений'''. Изд. &quot;Academia&quot;. ЛНГ. 1925. '''«По прихоти короля»''', роман. Перевод и предисловие М. Кузьмина. Стр. 340. Тир. 4.000 экз. 1р. 40 к. '''«Страх любви»''', роман. Перевод Ал. Н. Чеботаревской с предисловием А. А. Смирнова. Стр. 319. Тир. 4.000 экз. Ц. 1 р. 40 к. — Б. Анибал • '''Н. Сегюр. «Разговоры с Анатолем Франсом»'''. Изд. &quot;Сеятель&quot;. Л. 1925. Стр. 120. Ц. 70 коп. — Ю. Д. • '''Горбачев. «Капитализм и русская литература»'''. Государствен. Издательство. Ленинград. 1925 г. Стр. 175. Ц. 1 р. — Б. В. Нейман • '''Рафаил Григорьев. «В. Г. Короленко»'''. Государственное Издательство. Критико-биографическая серия. М. 1925. 143 стр. Ц. 80 к. Н. Пиксанов. &lt;/small&gt;|149—160}}

{{Список}}
{{Примечания ВТ}}
[[Категория:Журнал «Новый мир» по годам]]
[[Категория:Журналы 1925 года]]</text>
      <sha1>e963hmnx4lp16losk7n0lneqpa8noq3</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727681</id>
      <parentid>5727671</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T20:59:35Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>/* №11 */ +</comment>
      <origin>5727681</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="63134" sha1="srnrroq7gpxy98rezfs2qo0717g0vm1" xml:space="preserve">{{Отексте
| НЕТ_АВТОРА                = Разные авторы
| НАЗВАНИЕ              = Журнал «[[Новый мир]]»
| ЧАСТЬ                 = 1925
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИСТОЧНИК              = [http://novymirjournal.ru/index.php/allnewworld/341-nm-1925 Фонд «Новый мир»]
| ДРУГОЕ                = Редакторы [[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]] и [[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. М. Стеклов]]
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
}}


== №1 ==
{{Dotted TOC||[[w:Никандров, Николай Никандрович|Н. Никандров]]. — Гурты, из повести „Скотина&quot;  '''© 2034'''|3-35}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Басов-Верхоянцев|С. Басов-Верхоянцев]]. — [[Лубок (Басов-Верхоянцев)|Лубок ]], из поэмы „Калинов-Город&quot;|36-39}}
{{Dotted TOC||[[w:Лидин, Владимир Германович|Вл. Лидин]]. — Рыбаки, повесть '''© 2043'''|40-71}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пантелеймон Сергеевич Романов|Пант. Романов]]. — [[Буква «И» (Романов)|Буква „И“]] • [[Домовой (Романов)|Домовой]], рассказы|72-77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Валерий Яковлевич Брюсов|B. Брюсов]]. — Юношеские стихотворения|78-80}}
: &lt;[[Юношеские стихотворения Валерия Брюсова (Новый мир, 1925)|Предисловие]]&gt;
: [[Первое свиданье (Брюсов)|Первое свиданье]] • «[[За карточным столом, среди холодных дам (Брюсов)|За карточным столом, среди холодных дам...]]» • [[Колумб (Брюсов)|Колумб]]
{{Dotted TOC||C. Шпицер. — Жизнеописание Н. А. Некрасова|81-82}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Алексеевич Некрасов|Н. А. Некрасов]]. — [[Автобиография (Некрасов)|Автобиография]]|83-90}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|A. Луначарский]]. — [[Анатоль Франс (Луначарский)|Анатоль Франс]], статья|91-99}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. Стеклов]]. — Российские царисты и германские империалисты (Из истории германской интервенции) '''© 2027'''|100-123}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. С.]] — Наследие Ленина, статья '''© 2027'''|124-130}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Ильич Ленин|B. И. Ленин.]] — [[О диктатуре пролетариата (Ленин)|О диктатуре пролетариата]] (Неопубликованная рукопись) |131-145}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Василий Васильевич Каменский|Вас. Каменский]]. —  По Пермским деревням, очерк '''© 2033''' |146-156}}
{{Dotted TOC||Проф. [[w:Никольский, Николай Михайлович|Н. Никольский]] — Астрономический переворот в исторической науке, статья '''© 2033'''|157-175}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Борис Помпеевич Мультановский|Мультановский]]. — [[Наводнения в Ленинграде (|Наводнения в Ленинграде]], статья|176-183}}
*  {{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Борис Михайлович Лобач-Жученко|Б. Лобач-Жученко]]. — [[Последние достижения науки и техники (Лобач-Жученко)|Последние достижения науки и техники]]|184-195}}

== №2 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Степанович Яковлев|А. Яковлев]]. — [[Жгель (Яковлев)|Жгель]], рассказ|3-30}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Феофанович Устинов|Г. Устинов]]. — [[Черный ветер (Устинов)|Черный ветер]], повесть|31-52}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Е. Бражнев|Е. Бражнев]]. — [[Котел кипящий (Бражнев)|Котел кипящий]] (из книги &quot;Стучит рабочая кровь&quot;)|53-71}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Обрадович|С. Обрадович]]. — Стихотворение (Из поэмы «Явь») © '''2031'''|72-73}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|С. Есенин]]. — [[Весна (Есенин)|Весна]], стихотворение|74-75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Евгений Андреевич Панфилов|Е. Панфилов]]. — [[На Севере (Панфилов)|На Севере]] • [[Комсомолка (Панфилов)|Комсомолка]],  стихотворения|76}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|А. Липецкий]]. — [[Хмель (Липецкий)|Хмель]], стихотворение|77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[Дворник (Александровский)|Дворник]], стихотворение|78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Александрович Радимов|П. Радимов]]. — Молочницы, стихотворение © '''2038'''|79}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — Черноморское восстание (воспоминания) © '''2027'''|80-93}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Ильич Ленин|B. И. Ленин.]] — [[Проект (или тезисы) ответа от РКП на письмо Независимой с.-д. германской партии (Ленин)|Тезисы ответа германским &quot;независимым&quot; на предложение переговоров]] (неопубликов. рукопись{{Примечание ВТ|На самом деле эта рукопись была ранее опубликована в № 8 журнала «[[Коммунистический Интернационал]]» за 1924 г.}})|94-99}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Андреевич Рейснер|М. Рейснер]]. — [[Психология в свете марксизма (Рейснер)|Психология в свете марксизма]]|100-110}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Неверов (Якубовский)|Неверов (литературный портрет)]]|111-122}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Бернард Бернардович Кажинский|Б. Кажинский]]. — Синий уголь © '''2036'''|123-130}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Виталий Григорьевич Хлопин|В. Хлопин]]. — [[Что сделано в СССР в последние годы по изучению радия? (Хлопин)|Что сделано в СССР в последние годы по изучению радия?]]|131-133}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Вячеслав Яковлевич Шишков|Вяч. Шишков]]. — [[Приволжский край (Шишков)|Приволжский край]]|134-148}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Н. Ляшко'''. Повести. Из-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 162. Ц. 1 р. — Борис Леонтьев • '''Н. Никандров. «Рынок любви»'''. Рассказы. Изд. &quot;Моспол.&quot;. М. 1924. Стр. 190. — О. К. • '''Вл. Бахметьев. «На земле»'''. Рассказы. Из-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 129. — Б. Л. • '''С. Обрадович. «Винтовка и любовь»'''. Стихи. Изд-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. — Б. Л. • '''Синклер, Льюис. «Главная улица»'''. Госиздат. Лгр. 1924. Стр. 402. '''Синклер, Льюис. «Полет Сокола»'''. &quot;Мысль&quot;. Лгр. 1925. Стр. 300. — Борис Леонтьев • '''Пауль Цех. «Черный Ваал»'''. Новеллы, пер. с немецкого под ред. Горнфельда. Изд. &quot;Сеятель&quot;. Лнгрд. 1924. Стр. 140. Тираж 4.000. Ц. 75 к. — Проф. А. Цинговатов • '''И. Гирн. «Происхождение искусства»'''. Госиздат Украины. Харьков. — Г. Якубовский • '''Пушкин'''. Сборник первый. Редакция Н. К. Пиксанова. Пушкинская Комиссия Общества любителей русской словесности. Гос. Изд. М. 1924. Стр. VIII—344—32. Ц. 4 р. — Н. А. • '''Летопись жизни Белинского'''. Составили Н. Ф. Бельчиков, П. Е. Будков и Ю. Г. Оксман. Редакция Н. К. Пиксанова. ГИЗ. 1924. Стр. 283. Тираж 3.000. — Проф. А. Цинговатов.&lt;/small&gt;|149-159}}

== №3 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Елисеевич Щёголев|П. Е. Щеголев]]. — [[Неизданные рассказы Н. Г. Чернышевскоrо (Щеголев)|Неизданные рассказы Н. Г. Чернышевскоrо]] [предисловие]|3}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Чернышевский|Н. Г. Чернышевский]]|4—19}}
:I. [[Это не сказка (Чернышевский)|Это не сказка]] (Из Дидро)
:II. [[Приключение друга (Чернышевский)|Приключение друга]]
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Алексеевич Ширяев|Петр Ширяев]]. — [[Накипь (Автор)|Накипь]], рассказ|20—42}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Феофанович Устинов|Г. Устинов]]. — [[Черный ветер (Устинов)|Черный ветер]], повесть (окончание) |43-77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]. — [[Dolce far nieпte (Брюсов)|Dolce far nieпte]], стихотворение |78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|Сергей Есенин]]. — [[Сукин сын (Есенин)|«Снова выплыли годы из мрака…»]], стихотворение|79}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|Алексей Липецкий]]. — [[Гроза (Липецкий)|Гроза]], стихотворение|80}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Антонович Макаров|Александр Макаров]]. — [[Признание (А. А. Макаров)|Признание]], стихотворение|81}} 
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — Черноморское восстание (воспоминания). Продолжение © '''2027'''|82-104}}
{{Dotted TOC||[[w:Гроссман, Леонид Петрович|Леонид Гроссман]]. — Крепостные поэты |105—118}}
{{Dotted TOC||И. Ильинский. — [[Право и диктатура пролетариата (Автор)|Право и диктатура пролетариата]]. '''©??'''|119—126}} 
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Вячеслав Яковлевич Шишков|Вяч. Шишков]]. — [[Приволжский край (Шишков)|Приволжский край]]|127—137}}
*  {{Dotted TOC||[[Автор:Борис Михайлович Лобач-Жученко|Б. Лобач-Жученко]]. — [[Новости науки и техники (Лобач-Жученко)|Новости науки и техники]]|138—152}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Алексей Толстой. Черная пятница'''. Рассказы. 1923-24 г. &quot;Атоней&quot; Ленинград. Стр. 187. — Н. Б. • '''Алексей Демидов. Жизнь Ивана'''. 2-е изд. &quot;Земля и Фабрика&quot;. М.-Л. 1925. Стр.268. Тираж 5000. Ц. 1р.50. — А. Цинговатов • '''В. Александровский. Шаги'''. Стихи и поэмы. 1924. &quot;Московский Рабочий&quot;. Стр. 98. — Н. Б-ский • '''Сергей Есенин'''. Стихи. Книгоиздательство &quot;Круг&quot;, 1925 г. Москва. — Н. Б. • '''Пьер Амп. Лен'''. Роман перевод с французск. Э. М. Левин. Изд. &quot;Пучина&quot;. Ленинград-Москва. 1924. 220 стр. — М. Эйхенвольц • '''Джемс Уэлш. Подземный мир'''. Пер. с анг. Вершининой. Изд. &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 287. Ц. 1 р. 60 к. — А. Цинговатов • '''П. Н. Сакулин. Русская литература и социализм'''. Часть первая. {{разр|Ранний русский социализм}}. 2-ое переработанное издание. Гиз. М. 1924. Стр. 535. Цена 8 р. 50 к. — Арк. Глаголев • '''Л. М. Клейнборт. Очерки народной литературы'''. Изд. &quot;Сеятель&quot;, Ленинград 1924 г. 312 стр. — Ф. Жиц • '''Я. Шафир. От остроты до памфлета'''. Издание центрального бюро секции работников печати союза работн. просв. СССР. М. 1925. — Л. Г.&lt;/small&gt;|153—160}}

== №4 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Степан Самойлович Шилов|С. Шилов]]. — [[Дебри (С. Шилов)|Дебри]], рассказ |3—25}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Антонович Макаров|А. Макаров]]. — [[На рельсах (А. А. Макаров)|На рельсах]], рассказ |26—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Семён Павлович Подъячев|С. Подъячев]]. — [[Сквозь строй (Подъячев)|Сквозь строй]], рассказ |59—72}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Полетаев|Н. Полетаев]]. — [[Март на Арбате (Полетаев)|Март на Арбате]], стихотворение |73}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Евгений Андреевич Панфилов|Евr. Панфилов]]. — [[Рядом (Е. Панфилов)|Рядом]], стихотворение|74—75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — [[В застенках дней (Хвастунов)|В застенках дней]] • [[Года и дни, как девушки, гадают (Хвастунов)|«Года и дни, как девушки, гадают…»]]: стихотворения|75—76}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|77—98}}
{{Dotted TOC||Х. Р. — [[Куда мы идем? (Х. Р.)|Куда мы идём?]]|99—108}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Дмитрий Александрович Горбов|Д. Горбов]]. — [[Эренбург и современность (Горбов)|Эренбург и современность]] '''© 2042'''|109—121}}
{{Dotted TOC||Акад. [[Автор: Пётр Петрович Лазарев|П. П. Лазарев]]. — [[Курская магнитная аномалия (П. Лазарев)|Курская магнитная аномалия]]|122—132}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Александрович Морозов|Николай Морозов]]. — [[Астрономический переворот в исторической науке (Н. Морозов)|Астрономический переворот в исторической науке]]|133—143}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Василий Васильевич Каменский|Вас. Каменский]]. — [[Ярмарка в Насадке (Каменский)|Ярмарка в Насадке]] '''© 2032'''|144—151}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Константин Федин. Города и годы'''. Роман. Гиз. Ленинград, 1924 г., стр. 387. — И. Машбиц-Веров • '''Александр Яковлев. В родных местах'''. Рассказы. Изд. &quot;Никитинские Субботники&quot;. Москва, 1925 г. 141 стр. — С. Борисов • '''Ольга Форш. Летошний снег'''. Сборн. рассказов. Москва. &quot;Земля и Фабрика&quot;. 1925. Стр. 119. Ц. 45 к. — Н. Б. • '''Партизаны'''. Сборник рассказов. Редакция П. Низового. Госиздат. Новая детская библиотека, старший возраст. Стр. 95. Цена 50 коп. — Н. К. • '''Сергей Клычков. Сахарный немец'''. Роман. К-во &quot;Современные проблемы.&quot; — Н. А. Столяр. Москва, 1925. Стр. 303. — Г. Якубовский • '''В. Александровский. Ветер'''. Стихи и поэмы. ГИЗ. 1925 г. Стр. 75. — В. Красильников • '''Поэты наших дней. Антология'''. Всероссийский Союз Поэтов. Москва, 1924, стр. 107. Цена не указана. — Проф. Н. Фатов • '''Франц Верфель. Верди'''. Роман оперы. Перевод с немецкого под ред. А. Г. Горнфельда. Книг-ство &quot;Септель&quot;. Ленинград. 1925, стр. 315. —  Б. Горнуне • '''А. Машкин. Путь марксистской литературной критики'''. Гос. Изд. Украины. 1925 г., стр. 48. — Г. Якубовский • '''Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов'''. В двух томах. Изд. Френкель. М.—Л., 1925 г., стр. 1198, Ц. 7р. — Б. Аннибал; '''Т. А. Кузминская. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне'''. 1846-1862. Издание М. и С. Сабашниковых. Москва. 1925. 173 стр. — С. Борисов.&lt;/small&gt;|152—160}}

== №5 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I (Л. Толстой)|Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I]] |3—23}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Евгеньевич Грузинский|А. Е. Грузинский]]. — [[Работа Л. Н. Толстого над романом из эпохи Петра I (А. Грузинский)|Работа Л. Н. Толтого над романом из эпохи Петра I]] |24—36}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Прокофьевич Герасимов|Мих. Герасимов]]. — [[Пчелка (М. Герасимов)|Пчелка]], повесть '''© 2027'''|37—64}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Иван Егорович Вольнов|Ив. Вольнов]]. — [[Самара (Вольнов)|Самара]], из дневника |65—78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|Сергей Есенин]]. — Стихотворения|79—81}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Георгий Хвастунов]]. — Стихотворения|82}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|83—103}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Стивен Грэм|Ст. Грэйэм]]. — [[Бессарабская проблема (Грэм)|Бессарабская проблема]] '''© 2046'''|104—118}}
: В. Дембо. — Предисловие 
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Максимович Фриче|В. Фриче]]. — [[Три американца (Фриче)|Три американца]] |119—129}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Пётр Юльевич Шмидт|П. Ю. Шмидт]]. — [[Смерть и бессмертие с биологической точки зрения (П. Щмидт)|Смерть и бессмертие с биологической точки зрения]]|130—141}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Леонид Николаевич Чащарин|Леонид Чащарин]]. — [[По Кубани (Чащарин)|По Кубани]] '''© ????'''|142—149}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''„Перевал“ — сборник №2''', 1925 г. ГИЗ М. Ц. 2 р. 50 к., стр.307, '''„Наши Дни“ — альманах №5''' под ред. А. Воронского, ГИЗ, М. 1925 г., стр. 360. Ц. 2 р., '''&quot;Ковш&quot; — лит.-худ.альманах'''. Книга первая. Ленгиз, 1925 г., стр. 236, Ц. 2 р. — Н. Б. •  '''И. Е. Мотылев. Хрестоматия'''. (Избранные отрывки русской литературы 1917—1924 г.г.) Госиздат. 1925 г.256 стр. — Ф. Т. • '''Сергей Буданцев. Мятеж'''. Роман. Изд. &quot;Новый Век&quot;. Ленинград. 1925 г. 229 стр. — С. Борисов • '''Вс. Иванов. Сопки. Партизанские повести'''. Том I. Изд. 2-ое. &quot;Мосполиграф&quot;. 1924 г. Стр. 278. Цена 1 р. 50 коп. — И. Машбии-Веров • '''М. Колосов. Комсомольские рассказы'''. Изд. &quot;Молодая Гвардия&quot;. М. 1925 г. Стр. 66. — Я. Фрид • '''Павел Радимов. Деревня'''. Стихи. Госиздат. Москва. — Андрей Шипов • '''Анри де-Ренье. Загадочные истории'''. (Собрание сочинений т. XVI). Перевод Вс. Рождественского и А.А. Смирнова. Изд. &quot;Academia&quot;, ЛНГ, 1924, цена 1р. 30 коп. — Борис Анибал; '''Джек Лондон. Игра'''. Изд. &quot;Мысль&quot;, Лнг — 1925, стр. 192, цена не указана. — Борис Анибал; '''В. Евгеньев-Максимов. Очерк истории новейшей русской литературы'''. ГИЗ. Ленинград-Москва. 1925 г. 260 стр. — Ф. Жиц • '''В. Г. Сахновский. Крепостной усадебный театр. Краткое введение к его типологическому изучению'''. Ленинград—&quot;Колос&quot;. 1924. 61 стр. — Н. Пиксанов • '''И. Н. Кубиков. Рабочий класс в русской литературе'''. 2-ое переработанное и дополненное издание &quot;Основа&quot; Иваново-Вознесенск. 1925 г. стр. 278. Цена 2 р. — А. Цинговатов.&lt;/small&gt;}}

== №6 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Евгеньевич Грузинский|А. Е. Грузинский]]. — [[Комментарии к вариантам текста «Война и Мир» (А. Грузинский)|Комментарии к вариантам текста «Война и Мир»]] |3—19}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Варианты текстов романа «Война и Мир» (Л. Толстой)|Варианты текстов романа «Война и Мир»]]|20—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Иван Егорович Вольнов|Ив. Вольнов]]. — [[Самара (Вольнов)|Самара]], из дневника |59—74}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Полетаев|Н. Полетаев]]. — Стихотворение|75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|Алексей Липецкий]]. — Стихотворение|76}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Владимирович Фомин|Сергей Фомин]]. — Стихотворение '''© 2029'''|77}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Радимов Павел Александрович|Павел Родимов]]. — Стихотворение '''© 2038'''|77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Виктор Михайлович Василенко|Виктор Василенко]]. — Стихотворение  '''© 2065'''|78}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|79—92}}
{{Dotted TOC||Андрей Червонный. — За кулисами колониальной политики '''© ????'''|93—104}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Александр Макаров (Якубовский)|Александр Макаров]] (литературный портрет)|105—112}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]]. — [[Танеев и Скрябин (Луначарский)|Танеев и Скрябин]]|113—126}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Захар Аронович Цейтлин|З. Цейтлин]]. — [[Физика и культура (Луначарский)|Физика и культура]] '''© 2029'''|127—138}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Леонид Николаевич Чащарин|Леонид Чащарин]]. — [[По Кубани (Чащарин)|По Кубани]] '''© ????'''|139—148}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Илья Эренбург. Бубновый валет и компания'''. Изд-во &quot;Петроград&quot;.1925 г. Стр.62. — Машбиц-Веров • '''Г. Шубин. Комсомольские рассказы'''. Изд. &quot;Молодая Гвардия&quot;. М. Лгд. Стр. 114. — М. Рифов • '''М. Светлов. Корни'''. Стихи. Изд. &quot;Московский Рабочий&quot;. 1925 год. Стр. 78. — И. Машбиц-Веров • '''„Недра“''' — книга шестая. Изд-во &quot;Недра&quot;. М. 1925. Стр. 230. Цена 2р. — Л—в • '''Д. Гарнетт. Человек в зоологическом саду''', роман, перев. с английского М. М. Любимова с предисл. Мих. Левидова. К-во &quot;Современные Проблемы&quot;. М. 1925. Стр. 136. Ц. 75 к. Борис Анибал • '''Панаит Истрати. Кира Киралина''', роман. Предисловие Романа Роллана, перев. И. Шерешевской. Изд. &quot;Время&quot;, ЛНГ. 1925 г. Стр. 162. Ц. 85 к. — Борис Анибал • '''Барюс'''. Рассказы. Гиз. Лнг. 1925. Стр. 235. Ц. 1 р. — А. Цинговатов • '''Стефан Жеромский. Перед веспой'''. Роман. Госиздат. Пер. с польского И. В. Соломоновой. Москва 1925. Стр. 324. Цена 1р. 10 к. — Ан. Вайсброд • '''Якоб Вассерман. Человек с гусями'''. Роман. Перевод с немецкого И. Мандельштама. Изд-во &quot;Петроград&quot;. 1925. Стр. 511. — Я. Фрид • '''О. Генри. Новый Багдад'''. Перев. с англ Э. К. Бродерсен, изд. &quot;Мысль&quot;. ЛНГ. 1925. Стр. 207. Ц. не ук. '''Что говорит город'''. Пер. с англ. Н. Ю. Жуковской, изд. &quot;Мысль&quot;. ЛНГ. 1925. Стр. 200. Ц. не ук. — Борис Анибал • '''В. В. Буш. Глеб Успенский (В мастерской художника слова)'''. Этюды. Саратов. 1925. 133 ср. — Его же. '''Жена писателя, Александра Васильевна Бараева-Успенская'''. Труды Пушкинского Дома. Ленинград. 1924. 61 стр. — Н. Пиксанов.}&lt;/small&gt;}}

== №7 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Варианты текстов «Война и Мир» (Л. Толстой)|Варианты текстов  «Война и Мир»]]|3—32}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Георгиевич Низовой|Павел Низовой]]. — [[В луговых просторах (Низовой)|В луговых просторах]], повесть|33—60}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Е. Бражнев|Е. Бражнев]]. — [[Партизанщина (Бражнев)|Партизанщина]] (из книги «Стучит рабочая кровь»)|61—84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Владимирович Маяковский|Владимир Маяковский]]. — [[Бой (Маяковский)|Бой]], из поэмы «[[Летающий пролетарий (Маяковский)|Летающий пролетарий]]»|85—86}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Митрофанович Городецкий|Сергей Городецкий]]. — Лилиана (стихотворение) '''© 2042'''|86—88}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|69—101}}
{{Dotted TOC||Н. Кузьмин. — [[Наша тактика и наши враги (Н. Кузьмин)|Наша тактика и наши враги]] |102—117}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Осип Ильич Бронштейн|О. И. Бронштейн]]. — [[Новые завоевания медицины (О. Бронштейн)|Новые завоевания медицины]]|118—127}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анри Барбюс|Анри Барбюс]]. — [[Современная французская литература (Барбюс)|Современная французская литература]]|128—132}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Кузьмич Козлов|П. К. Козлов]]. — [[Археологические открытия монголо-тибетской экспедиции... (П. К. Козлов)|Археологические открытия монголо-тибетской экспедиции П. К. Козлова в Северной Монголии]]|133—136}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: Григоров. — [[По Кубани (Григоров)|Современное Пошехонье]]|137—151}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Гавриков. Рассказы на ходу'''. Изд. &quot;Земля и фабрика&quot;. М. 1925 год. 154 стр. — Ф. Ж. • '''И. Бабель'''. Рассказы. Гиз. Москва. 1925 год. 108 стр. Ц. 70 к. — Н. Б-ский. • '''П. Яровой. Повесть о человеке'''. Москва. Гиз. 1924 г. Страница 147. Цена 60 коп. — В.Л. • '''Петр Орешин «Соломенная плаха»'''. Стихи. Том 2-й. Гиз. 1925 г. библ. соврем. русской литературы. Страниц 215. — В. Красильников • '''Георгий Якубовский. Песни крови'''. Госиздат. Москва 1925 г. Стр. 100. — В. Красильников • '''Венок Белинскому'''. Сборник под редакцией Н. К. Пиксанова. &quot;Новая Москва&quot;. 1924. Стр.285. — Л. Г. • О. Генри. «Четыре миллиона». Перев. Зин. Львовского. Изд-во &quot;Мысль&quot;.  ЛНГ. 1925. Стр. 187. — Я. Фрид • '''Иолан Нейфельд. Достоевский'''. Ппсихо-аналитический очерк под редакцией проф. З. Фрейда. Изд-во &quot;Петроград&quot;. Л.-М. 1925. — Л. Г. • '''М. Е. Салтыков-Щедрин. Письма 1845-1899'''. С приложением писем к нему и других материалов. Под ред. Н. В. Яковлева при участии Б. Л. Модзалевского. Труды Пушкинского Дома при Российской Академии Наук. Ленгиз. 1924. Стр. VIII+329+37. Ц. 3р. 50к. — Н. Ашукин • '''В. Комарович. Достоевский'''. Издание т-ва &quot;Образование&quot;. Ленинград 1925. 64 стр. Ц. 40 коп. — Н. Пиксанов.&lt;/small&gt;|152—160}}

== №8 ==
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]]; ''см. [[Золотая цепь (Грин)|ред. 1965]]''|3—32}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Аркадьевич Алякринский|С. Алякринский]]. — [[Огульное доение (Алякринский)|Огульное доение]], рассказ|40—51}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Глеб Васильевич Алексеев|Глеб Алексеев]]. — [[В вагоне (Г. Алексеев)|В вагоне]], рассказ|52—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Обрадович|С. Обрадович]]. — [[Героическое (Обрадович)|Героическое]], стихотворение © '''2031'''|66—67}}
{{Dotted TOC||[[Автор: Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — [[Из цикла «Кавказ» (Малашкин)|Из цикла «Кавказ»]], стихотворение '''2053'''|67—68}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[В воздухе (Александровский)|В воздухе]], стихотворение|68—69}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — [[Не отвыкну от ячменных каш я (Хвастунов)|«В застенках дней…»]], стихотворение|69}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) &lt;Окончание&gt; '''© 2027'''|70—87}}
{{Dotted TOC||М. Брагинский. — [[Пять лет борьбы (М. Брагинский)|Пять лет борьбы]]|88—103}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Л. Гроссман|Л. Гроссман]]. — Крепостные поэты '''© 2036''' |194—118}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Яков Александрович Тугендхольд|Я. Тугендхольд]]. — [[Искусство СССР и национальный элемент (Тугендхольд)|Искусство СССР и национальный элемент]]|119—124}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Михаил Исаевич Неменов|М. И. Неменов]]. — [[Рак, теория его происхождения и его лечение (Неменов)|Рак, теория его происхождения и его лечение]]|125—132}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Николай Иванович Колоколов|Н. Колоколов]]. — I. [[В глуши (Колоколов)|В глуши]] • II. [[Уральские рудники (Колоколов)|Уральские рудники]]|133—147}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Ольга Форш. «Одеты камнем»''' (таинственный узник Алексеевского равелина). Москва 1925 г. Изд. &quot;Россия&quot;. Стр. 199. Ц. 1 р. 50 к. — Иб. • '''Н. Степной. Перевал'''. Роман. Изд. 2-е &quot;Коллектива раб.-крест.-пис.&quot; М., 1925 г. Ц. 1 р. — И. Б. • '''Н. Крашенинников. Целомудрие'''. Роман К-ва &quot;Современные Проблемы&quot;. Н. А. Столяр. 1925. Москва. Ц. 1 р. 50 к. Стр. 266. — Н Б—ский • '''Иван Грузинов. Избяная Русь'''. Издательство &quot;Современная Россия&quot;, Москва, 1925 г. Стр. 47. — В. Красильников • '''Н. Асеев. Поэмы'''. Гиз. Л.-М. 1925. Стр. 88. — Я. Фрид • '''«Багряные льды»''' (альманах). Изд. &quot;Земля и Фабрика&quot;. 1925 г. Стр. 160. —  Т. Ж. • '''Пьер Амп. Рельсы'''. Перев. с франц. И. А. Лихачева, под ред. Г. П. Федотова. Изд. Фонетического института языков. Л. 1925. Стр. 214. — Я. Фрид • '''Жюль Ромэн'''. Собрание сочинений, изд. &quot;Academia&quot;, ЛГР, 1925, т. II '''«Чья-то смерть»''' роман, перев. и предисл. М. Лозинского. Стр. 160. Тир. 3.500 экз. Ц. 1 р. 10 к. Т. IV '''«Люсьена»''', роман, пер. и предисл. А Франковского, стр. 304, тир. 4.000 экз., ц. 1 р. 40 к. — Борис Анибал • '''Джозеф Конрад. «На взгляд Запада»'''. Роман. Перевод с англ. А. В. Кривцовой. Изд-во &quot;Земля и Фабрика&quot;. М.-Л. 1925. Стр. 503. — Я. Фрид • '''Шервуд Андерсон. Торжество яйца'''. Издательство &quot;Современные Проблемы&quot;. 1925 г. Пер. с английского Охрименко. Стр. 256. — Е. Рамм • '''Альберт де-Пувурвиль. Китайские тени'''. Изд. &quot;Пучина&quot;. 1925 г. Пер. с французского Георг. Павлова. Стр. 137. — М. Рабинович • '''Б. Томашевский. «Пушкин»'''. Современные проблемы историко-литературного изучения. Изд. &quot;Образование&quot;. Лнг. 1925. Стр. 134. Тир. 3000. Ц. 80 к. — Борис Анибал; '''Б. Л. Модзалевский. — Пушкин под тайным надзором (Очерк)'''. —  Труды Пушкинского дома при Росс. Академии Наук. —  3-е изд., &quot;Атеней&quot;. Лнг. 1925 г. Стр. 106. Ц. 90 к.; '''А. С. Пушкин. —  Избранные сочинения'''. Рабочее из-во &quot;Прибой&quot;, Лнг, 1925 г. Книга первая: Медный всадник, Капитанская дочка —  ц. 40 к. Книга вторая: Евгений Онегин — ц. 45 к. — Л. Бродский • '''Т. Шевченко. Дневник'''. Редакция, вступит. статья и примечан. И. Я. Айзенштока. Изд. &quot;Пролетарий&quot;. Стр. XXXI + 288. Ц. 2 р. 50 коп. —  Н. Ашукин.&lt;/small&gt;|148—160}}

== №9 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Константин Андреевич Тренёв|К. Тренев]]. — [[Фиалка (Тренев)|Фиалка]], рассказ|3—19}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Продолжение 1&gt;''|20—45}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Семёнович Логинов-Лесняк|Пав. Логинов-Лесняк]]. — [[На перегоне (Логинов-Лесняк)|На перегоне]], рассказ|46—69}}
{{Dotted TOC||Сытин. — [[Тамга Сарымсака (Сытин)|Тамга Сарымсака]], рассказ|70—82}}
{{Dotted TOC||Евгений Приходченко. — [[На земле (Е. Приходченко)|На земле (Тридцатая весна)]], стихотворение|83—84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[Без крова (В. Александровский)|Без крова]], стихотворение|84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Фёдорович Наседкин|В. Наседкин]]. — [[Как-будто из моих очей (В. Наседкин)|«Как-будто из моих очей…»]], стихотворение '''© 2027'''|84—85}}
{{Dotted TOC||[[w:Ковынев, Борис Константинович|Б. Ковынев]]. — Розовый лоток • «Я люблю пустыри и рощи…»: стихотворения '''© 2045'''|85—86}} 
{{Dotted TOC||Долин. — [[Утром ранним (Долин)|Утром ранним…]], стихотворение|86}}
{{Dotted TOC||[[w:Раковский, Христиан Георгиевич|X. Раковский]]. — Восстание на броненосце „Потемкин&quot; (из воспоминаний) '''© 2059'''|87—98}}
{{Dotted TOC||П. Шубин. — [[Наши друзья и наши враги (Шубин)|Наши друзья и наши враги]]|99—112}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Георгиевич Вешнев|B. Вешнев]]. — [[Константин Федин (Вешнев)|Константин Федин]] (литературный портрет)|113—127}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Вячеслав Павлович Федоров|В. П. Фёдоров]]. — [[Искусственное золото (Вешнев)|Искусственное золото]]|128—137}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:В. И. Шарко|В. Шарко]]. — [[Пролетарская мануфактура (Колоколов)|Пролетарская мануфактура]]|138—146}} 
{{Dotted TOC||Библиография: '''&lt;small&gt;Ив. Касаткин. Деревенские рассказы'''. Госиздат. Л. 1925. Стр. 238. — Л. Г. • '''М. Горький. Воспоминания. Заметки из дневника'''. Verlag Kniga M. B. H. Berlin 1924 г. Стр. 213. И. Веров • '''Владимир Маяковский. «Владимир Ильич Ленин»''', поэма. Стр. 95. '''«Только новое»''', стихи. Стр. 55. ГИЗ. 1925 г. — В. Красильников • '''Мартин Андерсен Нексэ. Великая борьба''' (Пелле победитель). Перев. с датск. М. В. Коваленской. Изд. &quot;Недра&quot; 1925 г., 335 стр. А. В—д.; '''Анри де Ренье. «Загадочные истории»'''. Вс. Рождественского и А. А.Смирнова. Изд. &quot;Academia&quot;. ЛНГ, 1924. Цена 1 р. 30 коп. — Борис Анибал • '''Альберт Эдвардс. Товарищ Иетта''', роман. М. 1925 г. Издательство ВЦСПС. 136 стр. Ц. 75 к. — П. Зайцев • '''А. Франс. Роман актрисы'''. Из-во &quot;Пучина&quot;. Ленинград — Москва. 1925 г. Стр. 235. — Д. Горбов • '''Пьер Амп. «Больная промышленность»'''. С предисловием Б. Суворина. Госиздат. Москва 1924 г. 341 стр. — А. Роминский • '''А. Луначарский. История западно-европейской литературы в ее важнейших моментах'''. Ч. I 244 стр., ч. II 236 стр.— ГИЗ. Москва 1924. — Александр Гербстман • '''В. А. Апушкин. Генерал от поражений В. А. Сухомлипов'''. 133 стр. '''Д. О. Засловский. Рыцарь черной сотни Б. Б. Шульгин'''. 72 стр. '''С. Б. Любош. Русский фашист Владимир Пуришкевич'''. 56 стр. Изд.-во &quot;Былое&quot;. Ленинград. 1925 г. — С. Б. • '''Г. В. Плеханов. Статьи о Л. Н. Толстом'''. ГИЗ. Стр. 94. — Арк. Глаголев • '''М. А. Яковлев. «Лермонтов, как драматург»'''. Изд. &quot;Книга&quot;. Ленинград — Москва, 1924 г. Стр. 259. — Н. Г. • И. Н. Розанов. '''«Н. А. Некрасов»'''. '''«Жизнь и судьба»'''. Изд. &quot;Колос&quot;, Ленинград 1924 г. Стр 112. — Н. Гудзий • '''Социализм Белинского. Статьи и письма'''. Редакция и комментарии П. Н. Сакулина. ГИЗ. 1925. Стр. 124. — Арк. Глаголев.&lt;/small&gt;}}

== №10 ==
{{Dotted TOC||[[Автор: Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — Наследство, повесть '''© 2053'''|3—23}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Елена Зарт|Елена Зарт]]. — [[Восточные рассказы (Зарт)|Восточные рассказы]]|24—37}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Продолжение 2&gt;''|38—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Борис Андреевич Пильняк|Бор. Пильняк]]. — [[Человеческий ветер (Пильняк)|Человеческий ветер]], рассказ '''© 2027'''|59—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Вера Васильевна Ильина|Вера Ильина]]. — О весне и любви, стихотворение '''© 2037'''|66—68}}
{{Dotted TOC||[[w:Луговской, Владимир Александрович |Владимир Луговской]]. — [[Год двадцатый (Луговской)|Год двадцатый]], стихотворение '''© 2028'''|68}}
{{Dotted TOC||[[w:Колычев, Осип Яковлевич|Осип Колычев]]. — Век, стихотворение '''© 2048'''|69}}
{{Dotted TOC||[[w:Раковский, Христиан Георгиевич|X. Раковский]]. — Восстание на броненосце „Потемкин&quot; (из воспоминаний) ''&lt;Продолжение&gt;'' '''© 2059'''|70—85}}
{{Dotted TOC||[[w:Мгеладзе, Илларион Виссарионович|Ил. Вардин]]. — [[Грузинский меньшевизм до и после августовского восстания (Колычев)|Грузинский меньшевизм до и после августовского восстания]] '''© 2030'''|86—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]]. — [[К 200-летию Всесоюзной Академии Наук (Луначарский)|К 200-летию Всесоюзной Академии Наук]]|99—112}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Автор:Роберт Фредерикович Куллэ|Р. Куллэ]]. — [[Роман в современной Франции (Куллэ)|Роман в современной Франции]] '''© 2027'''|113—122}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Пётр Юльевич Шмидт|П. Ю. Шмидт]]. — [[Новейшие успехи русской биологии (П. Шмидт)|Новейшие успехи русской биологии]]|123—131}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[w:Гайдовский, Георгий Николаевич|Г. Гайдовский]]. — [[Двери в Азию (Гайдовский)|Двери в Азию]] '''© 2037'''|132—139}} 
{{Dotted TOC||Критика: [[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Сейфуллина и ее критики (Якубовский)|Сейфуллина и ее критики]]|140—147}} 

{{Dotted TOC||Отзывы о книгах: &lt;small&gt;'''С. Подъячев. — «Разлад»''', рассказы. Предисловие Н. Смирнова, 2 изд. &quot;Известий ЦИК СССР и ВЦИК&quot;. М. 1925. Стр. 134. Тир. 8.000 экз. Ц. 85 к. Его же. — '''«Среди рабочих»''', повесть. Изд. то же. — М. 1925. Стр. 136. Тир. 6.000 экз. Ц. 85 к. — Борис Анибал • '''Дм. Фурманов. 1. Чапаев'''. Предисл. А. Луначарского. ГИЗ. 3-е изд. 1925 г. Стр. 216. Тираж 15.000 экз. Цена 1 р. 25 к. '''2. Мятеж.''' Предисл. А. Серафимовича. ГИЗ. 1925 г. Стр. 270. Тираж 7.000 экз. Цена 2 рубля. — И. Машбиц-Веров • '''Леонид Леонов. Рассказы'''. Изд. &quot;Круг&quot;. 1925. Стр. 196. Тираж 7.000. Цена 1 р. 25 к. '''2. Барсуки'''. Ленгиз. 1925. Стр. 306. Тираж 7000. Цена 2 руб. — И. Машбиц-Веров • '''Александр Жаров. — «Ледоход»'''. Стихи. Госиздат. 1925, стр. 131. Цена 1 р. Тираж — 5.000. — В. Красильников • '''Курд Ласвиц. — «На двух планетах»''', фантастич. роман. Сокращ. и обраб. перев. с немецк. С. Парнок и Б. Горнунга, ГИЗ. 1925. ЛНГ. — М. Стр. 382. Тир. 5.200 экз. Ц. 1 р. 25 к. — Борис Анибал • '''Франк Норрис. — «Спрут»''', роман. Изд. &quot;Мысль&quot;. Ленинград. 1925 г. 352 стр. — Федор Жиц • '''Георгий Горбачев. — «Очерки современной русской литературы»'''. Второе, дополненное издание ГИЗ ЛНГ 1925 г. Стр. 218. Тир. 7.000 экз. Ц. 1 р. 20 к. — Борис Анибал • '''И. Н. Кубиков. — Глеб Успенский'''. Государственное Издательство. Критико-биографическая серия.  М. 1925. 120 стр. — Н. Пиксанов • '''Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым'''. Вступит. статья и примеч. М. Цявловского. Изд. М. и С. Сабашниковых. 1925 г. стр. 140. Тир. 2.100 экз. Ц. не ук. — Борис Анибал • '''Вопросы культуры при диктатуре пролетариата'''. Сборник. Государственное Изд. 1925 г. Стр. VIII 220. Тираж 10.000. Цена 1 руб. 50 коп. — Г. Я. • '''«Февральская Революция»'''. Мемуары Родзянко, Милюкова, Керенского, Шульгина, Деникина, Лукомского, Пешехонова и др. Составил С. А. Алексеев. &quot;Госиздат&quot;. 1925 г. 510 стр. — Федор Жиц. &lt;/small&gt;}}

== №11 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Всеволод Вячеславович Иванов|Всеволод Иванов]]. — Каменные калачи, рассказ '''© 2038'''|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — Наследство, повесть ''&lt;Окончание&gt;'' '''© 2053'''|}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Окончание&gt;''|}}
{{Dotted TOC||Вс. Мельников. — Товарищ Кого, рассказ|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|С. Есенин]]. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||[[w:Луговской, Владимир Александрович |Владимир Луговской]]. — Стихи '''© 2028'''|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|А. Липецкий]]. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||[[w:Ковынев, Борис Константинович|Б. Ковынев]]. — Стихи '''© 2045'''|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||Е. Эркин. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||И. Степанов. — От поражения к победе.|}}
{{Dotted TOC||С. Киселев. — Хозяйственные итоги 1924—1925 г. и перспективы|}}
{{Dotted TOC||Проф. [[w:Френкель, Яков Ильич|Я. Френкель]]. — Рентгеновы лучи в современной физике и технике.|}}
{{Dotted TOC||Инж. А. А. Флинк. — Проблемы Днепровского строительства.|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Семёнович Коган|П. С. Коган]]. — [[Борис Пильняк (П. Коган)|Борис Пильняк]]|}}
{{Dotted TOC||[[w:Берёзов, Родион Михайлович|Р. Акульшин]]. — Три сказки '''© 2058'''|}} 
{{Dotted TOC||Б. Кожаринов. — -Путевой очерк по Дальнему Востоку|}} 
{{Dotted TOC||Критика: [[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Обзор альманахов (Якубовский)|Обзор альманахов]]|}}
{{Dotted TOC||Отзывы о книгах|}}

== №12 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Михайлович Пришвин|Мих. Пришвин]]. — Весна воды и леса, очерк '''© 2029'''|3—10}}
{{Dotted TOC||[[w:Четвериков, Борис Дмитриевич|Дм. Четвериков]]. — Простой народ, повесть '''© 2056'''|11—47}}
{{Dotted TOC||[[w:Бибик, Алексей Павлович|А. Бибик]]. — Семка промышленник, рассказ '''© 2047'''|48—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Борис Андреевич Губер|Борис Губер]]. — [[Лобуда (Губер)|Лобуда]], рассказ |66—91}}  
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Фёдорович Наседкин|Василий Наседкин]]. — «[[Кто пожелает мне счастья (Наседкин)|Кто пожелает мне счастья…]]», стихотворение '''© 2027'''|92}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Александрович Зенкевич|Михаил Зенкевич]]. — «Пять декабристов», стихотворение '''© 2048'''|93—96}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Прокофьевич Герасимов|Михаил Герасимов]]. — «[[Митинг (Герасимов)|Митинг]]» • [[Из поэмы «1905 год» (Герасимов)|Из поэмы «1905 год»]]: стихотворения '''© 2028'''|96—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Тимофеевич Кириллов|Владимир Кириллов]]. — [[1905 (В. Кириллов)|1905]], стихотворение '''© 2028'''|96—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Семёнович Киселёв|А. Киселев]]. — [[В ссылке (А. Киселёв)|В ссылке]] '''© 2027'''|99—109}}
{{Dotted TOC||[[w:Виленский-Сибиряков, Владимир Дмитриевич|Вл. Виленский (Сибиряков)]]. — [[Столетие декабрьского восстания 1825 (Виленский-Сибиряков)|Столетие декабрьского восстания 1825 г.]]  '''© 2028'''|110—116}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Фрида Соломоновна Рогинская|Ф. Рогинская]]. — [[Сдвиги и достижения в области изобразительных искусств (Рогинская)|Сдвиги и достижения в области изобразительных искусств]] '''© 2038'''|117—128}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Дмитрий Александрович Горбов|Д. Горбов]]. — [[Итоги литературного года (Куллэ)|Итоги литературного года]] '''© 2042'''|129—148}}

{{Dotted TOC||Отзывы о книгах: &lt;small&gt;'''Иван Доронин. «Лесное комсомолье»''' Госиздат, 1925 г. Стр. 87, тир. 7000 экз. — '''Михаил Голодный. «Дороги»'''. библ. раб.-кр. молод. Изд. &quot;Нов. Москва&quot;, 1925 г. Стр. 63, тир. 2000 экз. — '''С. Малахов. «О партии, о любимой и о другом»'''. Изд. &quot;Мол. Гв.&quot; 1925 г. Стр. 80, тир. 3000 экз. — '''Макар Пасынок. «Под солнцем»'''. Библ. раб. кр. мол. Изд. &quot;Нов. Москва&quot;, 1925 г. Стр. 48, тир. 5.000 экз. — '''Я. Шведов. «Разлив»'''. Изд. &quot;Моск. Раб.&quot; 1925 г. Стр. 115, тир. 5000 экз. — В. Красильников • '''Алексей Толстой. «Союз пяти»'''. Рассказы. Государственное издательство. Ленинград, 1925 г. Стр. 197. Ц. 1р. 20. — Б. В. Нейман • '''Вл. Лидин. «Голубое и желтое»'''. Изд. &quot;Пучина&quot;. Ленинград—Москва. 1925 г. Стр. 169. — Б. В. Нейман • '''А. Новиков-Прибой. «Море зовет»'''. Рассказы. Изд. третье, дополненное. &quot;Московское товарищество писателей&quot;, 1925 г. Стр. 318. — Ф. Ж. • '''Павел Низовой. «В горах Алтая»'''. Повесть для детей. Госиздат, М.-Л. 1925 г. Стр. 150. — Ф. Ж. • '''«Валет»''', альманах литературной группы &quot;Твори&quot;. Изд. &quot;Прибой&quot;. Ленинград 1915 г. Стр. 167. Ц. 1 р. 30 к. Тир. 4. 130 экз. — В. Красильников • '''Жорж Дюамель. «Игры и утехи»'''. Изд. &quot;Мысль&quot;. 1925 г. Перев. Сметанича. Стр. 160. Ц. 75 к. — Н. Эйшискина • '''Анри де-Ренье. Собрание сочинений'''. Изд. &quot;Academia&quot;. ЛНГ. 1925. '''«По прихоти короля»''', роман. Перевод и предисловие М. Кузьмина. Стр. 340. Тир. 4.000 экз. 1р. 40 к. '''«Страх любви»''', роман. Перевод Ал. Н. Чеботаревской с предисловием А. А. Смирнова. Стр. 319. Тир. 4.000 экз. Ц. 1 р. 40 к. — Б. Анибал • '''Н. Сегюр. «Разговоры с Анатолем Франсом»'''. Изд. &quot;Сеятель&quot;. Л. 1925. Стр. 120. Ц. 70 коп. — Ю. Д. • '''Горбачев. «Капитализм и русская литература»'''. Государствен. Издательство. Ленинград. 1925 г. Стр. 175. Ц. 1 р. — Б. В. Нейман • '''Рафаил Григорьев. «В. Г. Короленко»'''. Государственное Издательство. Критико-биографическая серия. М. 1925. 143 стр. Ц. 80 к. Н. Пиксанов. &lt;/small&gt;|149—160}}

{{Список}}
{{Примечания ВТ}}
[[Категория:Журнал «Новый мир» по годам]]
[[Категория:Журналы 1925 года]]</text>
      <sha1>srnrroq7gpxy98rezfs2qo0717g0vm1</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727682</id>
      <parentid>5727681</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T21:00:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>/* №11 */</comment>
      <origin>5727682</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="63133" sha1="0jopybkyvq3eswhjyfocfnmtm3v6flc" xml:space="preserve">{{Отексте
| НЕТ_АВТОРА                = Разные авторы
| НАЗВАНИЕ              = Журнал «[[Новый мир]]»
| ЧАСТЬ                 = 1925
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИСТОЧНИК              = [http://novymirjournal.ru/index.php/allnewworld/341-nm-1925 Фонд «Новый мир»]
| ДРУГОЕ                = Редакторы [[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]] и [[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. М. Стеклов]]
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
}}


== №1 ==
{{Dotted TOC||[[w:Никандров, Николай Никандрович|Н. Никандров]]. — Гурты, из повести „Скотина&quot;  '''© 2034'''|3-35}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Басов-Верхоянцев|С. Басов-Верхоянцев]]. — [[Лубок (Басов-Верхоянцев)|Лубок ]], из поэмы „Калинов-Город&quot;|36-39}}
{{Dotted TOC||[[w:Лидин, Владимир Германович|Вл. Лидин]]. — Рыбаки, повесть '''© 2043'''|40-71}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пантелеймон Сергеевич Романов|Пант. Романов]]. — [[Буква «И» (Романов)|Буква „И“]] • [[Домовой (Романов)|Домовой]], рассказы|72-77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Валерий Яковлевич Брюсов|B. Брюсов]]. — Юношеские стихотворения|78-80}}
: &lt;[[Юношеские стихотворения Валерия Брюсова (Новый мир, 1925)|Предисловие]]&gt;
: [[Первое свиданье (Брюсов)|Первое свиданье]] • «[[За карточным столом, среди холодных дам (Брюсов)|За карточным столом, среди холодных дам...]]» • [[Колумб (Брюсов)|Колумб]]
{{Dotted TOC||C. Шпицер. — Жизнеописание Н. А. Некрасова|81-82}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Алексеевич Некрасов|Н. А. Некрасов]]. — [[Автобиография (Некрасов)|Автобиография]]|83-90}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|A. Луначарский]]. — [[Анатоль Франс (Луначарский)|Анатоль Франс]], статья|91-99}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. Стеклов]]. — Российские царисты и германские империалисты (Из истории германской интервенции) '''© 2027'''|100-123}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. С.]] — Наследие Ленина, статья '''© 2027'''|124-130}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Ильич Ленин|B. И. Ленин.]] — [[О диктатуре пролетариата (Ленин)|О диктатуре пролетариата]] (Неопубликованная рукопись) |131-145}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Василий Васильевич Каменский|Вас. Каменский]]. —  По Пермским деревням, очерк '''© 2033''' |146-156}}
{{Dotted TOC||Проф. [[w:Никольский, Николай Михайлович|Н. Никольский]] — Астрономический переворот в исторической науке, статья '''© 2033'''|157-175}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Борис Помпеевич Мультановский|Мультановский]]. — [[Наводнения в Ленинграде (|Наводнения в Ленинграде]], статья|176-183}}
*  {{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Борис Михайлович Лобач-Жученко|Б. Лобач-Жученко]]. — [[Последние достижения науки и техники (Лобач-Жученко)|Последние достижения науки и техники]]|184-195}}

== №2 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Степанович Яковлев|А. Яковлев]]. — [[Жгель (Яковлев)|Жгель]], рассказ|3-30}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Феофанович Устинов|Г. Устинов]]. — [[Черный ветер (Устинов)|Черный ветер]], повесть|31-52}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Е. Бражнев|Е. Бражнев]]. — [[Котел кипящий (Бражнев)|Котел кипящий]] (из книги &quot;Стучит рабочая кровь&quot;)|53-71}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Обрадович|С. Обрадович]]. — Стихотворение (Из поэмы «Явь») © '''2031'''|72-73}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|С. Есенин]]. — [[Весна (Есенин)|Весна]], стихотворение|74-75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Евгений Андреевич Панфилов|Е. Панфилов]]. — [[На Севере (Панфилов)|На Севере]] • [[Комсомолка (Панфилов)|Комсомолка]],  стихотворения|76}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|А. Липецкий]]. — [[Хмель (Липецкий)|Хмель]], стихотворение|77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[Дворник (Александровский)|Дворник]], стихотворение|78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Александрович Радимов|П. Радимов]]. — Молочницы, стихотворение © '''2038'''|79}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — Черноморское восстание (воспоминания) © '''2027'''|80-93}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Ильич Ленин|B. И. Ленин.]] — [[Проект (или тезисы) ответа от РКП на письмо Независимой с.-д. германской партии (Ленин)|Тезисы ответа германским &quot;независимым&quot; на предложение переговоров]] (неопубликов. рукопись{{Примечание ВТ|На самом деле эта рукопись была ранее опубликована в № 8 журнала «[[Коммунистический Интернационал]]» за 1924 г.}})|94-99}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Андреевич Рейснер|М. Рейснер]]. — [[Психология в свете марксизма (Рейснер)|Психология в свете марксизма]]|100-110}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Неверов (Якубовский)|Неверов (литературный портрет)]]|111-122}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Бернард Бернардович Кажинский|Б. Кажинский]]. — Синий уголь © '''2036'''|123-130}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Виталий Григорьевич Хлопин|В. Хлопин]]. — [[Что сделано в СССР в последние годы по изучению радия? (Хлопин)|Что сделано в СССР в последние годы по изучению радия?]]|131-133}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Вячеслав Яковлевич Шишков|Вяч. Шишков]]. — [[Приволжский край (Шишков)|Приволжский край]]|134-148}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Н. Ляшко'''. Повести. Из-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 162. Ц. 1 р. — Борис Леонтьев • '''Н. Никандров. «Рынок любви»'''. Рассказы. Изд. &quot;Моспол.&quot;. М. 1924. Стр. 190. — О. К. • '''Вл. Бахметьев. «На земле»'''. Рассказы. Из-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 129. — Б. Л. • '''С. Обрадович. «Винтовка и любовь»'''. Стихи. Изд-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. — Б. Л. • '''Синклер, Льюис. «Главная улица»'''. Госиздат. Лгр. 1924. Стр. 402. '''Синклер, Льюис. «Полет Сокола»'''. &quot;Мысль&quot;. Лгр. 1925. Стр. 300. — Борис Леонтьев • '''Пауль Цех. «Черный Ваал»'''. Новеллы, пер. с немецкого под ред. Горнфельда. Изд. &quot;Сеятель&quot;. Лнгрд. 1924. Стр. 140. Тираж 4.000. Ц. 75 к. — Проф. А. Цинговатов • '''И. Гирн. «Происхождение искусства»'''. Госиздат Украины. Харьков. — Г. Якубовский • '''Пушкин'''. Сборник первый. Редакция Н. К. Пиксанова. Пушкинская Комиссия Общества любителей русской словесности. Гос. Изд. М. 1924. Стр. VIII—344—32. Ц. 4 р. — Н. А. • '''Летопись жизни Белинского'''. Составили Н. Ф. Бельчиков, П. Е. Будков и Ю. Г. Оксман. Редакция Н. К. Пиксанова. ГИЗ. 1924. Стр. 283. Тираж 3.000. — Проф. А. Цинговатов.&lt;/small&gt;|149-159}}

== №3 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Елисеевич Щёголев|П. Е. Щеголев]]. — [[Неизданные рассказы Н. Г. Чернышевскоrо (Щеголев)|Неизданные рассказы Н. Г. Чернышевскоrо]] [предисловие]|3}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Чернышевский|Н. Г. Чернышевский]]|4—19}}
:I. [[Это не сказка (Чернышевский)|Это не сказка]] (Из Дидро)
:II. [[Приключение друга (Чернышевский)|Приключение друга]]
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Алексеевич Ширяев|Петр Ширяев]]. — [[Накипь (Автор)|Накипь]], рассказ|20—42}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Феофанович Устинов|Г. Устинов]]. — [[Черный ветер (Устинов)|Черный ветер]], повесть (окончание) |43-77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]. — [[Dolce far nieпte (Брюсов)|Dolce far nieпte]], стихотворение |78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|Сергей Есенин]]. — [[Сукин сын (Есенин)|«Снова выплыли годы из мрака…»]], стихотворение|79}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|Алексей Липецкий]]. — [[Гроза (Липецкий)|Гроза]], стихотворение|80}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Антонович Макаров|Александр Макаров]]. — [[Признание (А. А. Макаров)|Признание]], стихотворение|81}} 
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — Черноморское восстание (воспоминания). Продолжение © '''2027'''|82-104}}
{{Dotted TOC||[[w:Гроссман, Леонид Петрович|Леонид Гроссман]]. — Крепостные поэты |105—118}}
{{Dotted TOC||И. Ильинский. — [[Право и диктатура пролетариата (Автор)|Право и диктатура пролетариата]]. '''©??'''|119—126}} 
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Вячеслав Яковлевич Шишков|Вяч. Шишков]]. — [[Приволжский край (Шишков)|Приволжский край]]|127—137}}
*  {{Dotted TOC||[[Автор:Борис Михайлович Лобач-Жученко|Б. Лобач-Жученко]]. — [[Новости науки и техники (Лобач-Жученко)|Новости науки и техники]]|138—152}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Алексей Толстой. Черная пятница'''. Рассказы. 1923-24 г. &quot;Атоней&quot; Ленинград. Стр. 187. — Н. Б. • '''Алексей Демидов. Жизнь Ивана'''. 2-е изд. &quot;Земля и Фабрика&quot;. М.-Л. 1925. Стр.268. Тираж 5000. Ц. 1р.50. — А. Цинговатов • '''В. Александровский. Шаги'''. Стихи и поэмы. 1924. &quot;Московский Рабочий&quot;. Стр. 98. — Н. Б-ский • '''Сергей Есенин'''. Стихи. Книгоиздательство &quot;Круг&quot;, 1925 г. Москва. — Н. Б. • '''Пьер Амп. Лен'''. Роман перевод с французск. Э. М. Левин. Изд. &quot;Пучина&quot;. Ленинград-Москва. 1924. 220 стр. — М. Эйхенвольц • '''Джемс Уэлш. Подземный мир'''. Пер. с анг. Вершининой. Изд. &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 287. Ц. 1 р. 60 к. — А. Цинговатов • '''П. Н. Сакулин. Русская литература и социализм'''. Часть первая. {{разр|Ранний русский социализм}}. 2-ое переработанное издание. Гиз. М. 1924. Стр. 535. Цена 8 р. 50 к. — Арк. Глаголев • '''Л. М. Клейнборт. Очерки народной литературы'''. Изд. &quot;Сеятель&quot;, Ленинград 1924 г. 312 стр. — Ф. Жиц • '''Я. Шафир. От остроты до памфлета'''. Издание центрального бюро секции работников печати союза работн. просв. СССР. М. 1925. — Л. Г.&lt;/small&gt;|153—160}}

== №4 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Степан Самойлович Шилов|С. Шилов]]. — [[Дебри (С. Шилов)|Дебри]], рассказ |3—25}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Антонович Макаров|А. Макаров]]. — [[На рельсах (А. А. Макаров)|На рельсах]], рассказ |26—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Семён Павлович Подъячев|С. Подъячев]]. — [[Сквозь строй (Подъячев)|Сквозь строй]], рассказ |59—72}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Полетаев|Н. Полетаев]]. — [[Март на Арбате (Полетаев)|Март на Арбате]], стихотворение |73}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Евгений Андреевич Панфилов|Евr. Панфилов]]. — [[Рядом (Е. Панфилов)|Рядом]], стихотворение|74—75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — [[В застенках дней (Хвастунов)|В застенках дней]] • [[Года и дни, как девушки, гадают (Хвастунов)|«Года и дни, как девушки, гадают…»]]: стихотворения|75—76}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|77—98}}
{{Dotted TOC||Х. Р. — [[Куда мы идем? (Х. Р.)|Куда мы идём?]]|99—108}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Дмитрий Александрович Горбов|Д. Горбов]]. — [[Эренбург и современность (Горбов)|Эренбург и современность]] '''© 2042'''|109—121}}
{{Dotted TOC||Акад. [[Автор: Пётр Петрович Лазарев|П. П. Лазарев]]. — [[Курская магнитная аномалия (П. Лазарев)|Курская магнитная аномалия]]|122—132}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Александрович Морозов|Николай Морозов]]. — [[Астрономический переворот в исторической науке (Н. Морозов)|Астрономический переворот в исторической науке]]|133—143}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Василий Васильевич Каменский|Вас. Каменский]]. — [[Ярмарка в Насадке (Каменский)|Ярмарка в Насадке]] '''© 2032'''|144—151}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Константин Федин. Города и годы'''. Роман. Гиз. Ленинград, 1924 г., стр. 387. — И. Машбиц-Веров • '''Александр Яковлев. В родных местах'''. Рассказы. Изд. &quot;Никитинские Субботники&quot;. Москва, 1925 г. 141 стр. — С. Борисов • '''Ольга Форш. Летошний снег'''. Сборн. рассказов. Москва. &quot;Земля и Фабрика&quot;. 1925. Стр. 119. Ц. 45 к. — Н. Б. • '''Партизаны'''. Сборник рассказов. Редакция П. Низового. Госиздат. Новая детская библиотека, старший возраст. Стр. 95. Цена 50 коп. — Н. К. • '''Сергей Клычков. Сахарный немец'''. Роман. К-во &quot;Современные проблемы.&quot; — Н. А. Столяр. Москва, 1925. Стр. 303. — Г. Якубовский • '''В. Александровский. Ветер'''. Стихи и поэмы. ГИЗ. 1925 г. Стр. 75. — В. Красильников • '''Поэты наших дней. Антология'''. Всероссийский Союз Поэтов. Москва, 1924, стр. 107. Цена не указана. — Проф. Н. Фатов • '''Франц Верфель. Верди'''. Роман оперы. Перевод с немецкого под ред. А. Г. Горнфельда. Книг-ство &quot;Септель&quot;. Ленинград. 1925, стр. 315. —  Б. Горнуне • '''А. Машкин. Путь марксистской литературной критики'''. Гос. Изд. Украины. 1925 г., стр. 48. — Г. Якубовский • '''Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов'''. В двух томах. Изд. Френкель. М.—Л., 1925 г., стр. 1198, Ц. 7р. — Б. Аннибал; '''Т. А. Кузминская. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне'''. 1846-1862. Издание М. и С. Сабашниковых. Москва. 1925. 173 стр. — С. Борисов.&lt;/small&gt;|152—160}}

== №5 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I (Л. Толстой)|Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I]] |3—23}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Евгеньевич Грузинский|А. Е. Грузинский]]. — [[Работа Л. Н. Толстого над романом из эпохи Петра I (А. Грузинский)|Работа Л. Н. Толтого над романом из эпохи Петра I]] |24—36}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Прокофьевич Герасимов|Мих. Герасимов]]. — [[Пчелка (М. Герасимов)|Пчелка]], повесть '''© 2027'''|37—64}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Иван Егорович Вольнов|Ив. Вольнов]]. — [[Самара (Вольнов)|Самара]], из дневника |65—78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|Сергей Есенин]]. — Стихотворения|79—81}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Георгий Хвастунов]]. — Стихотворения|82}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|83—103}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Стивен Грэм|Ст. Грэйэм]]. — [[Бессарабская проблема (Грэм)|Бессарабская проблема]] '''© 2046'''|104—118}}
: В. Дембо. — Предисловие 
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Максимович Фриче|В. Фриче]]. — [[Три американца (Фриче)|Три американца]] |119—129}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Пётр Юльевич Шмидт|П. Ю. Шмидт]]. — [[Смерть и бессмертие с биологической точки зрения (П. Щмидт)|Смерть и бессмертие с биологической точки зрения]]|130—141}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Леонид Николаевич Чащарин|Леонид Чащарин]]. — [[По Кубани (Чащарин)|По Кубани]] '''© ????'''|142—149}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''„Перевал“ — сборник №2''', 1925 г. ГИЗ М. Ц. 2 р. 50 к., стр.307, '''„Наши Дни“ — альманах №5''' под ред. А. Воронского, ГИЗ, М. 1925 г., стр. 360. Ц. 2 р., '''&quot;Ковш&quot; — лит.-худ.альманах'''. Книга первая. Ленгиз, 1925 г., стр. 236, Ц. 2 р. — Н. Б. •  '''И. Е. Мотылев. Хрестоматия'''. (Избранные отрывки русской литературы 1917—1924 г.г.) Госиздат. 1925 г.256 стр. — Ф. Т. • '''Сергей Буданцев. Мятеж'''. Роман. Изд. &quot;Новый Век&quot;. Ленинград. 1925 г. 229 стр. — С. Борисов • '''Вс. Иванов. Сопки. Партизанские повести'''. Том I. Изд. 2-ое. &quot;Мосполиграф&quot;. 1924 г. Стр. 278. Цена 1 р. 50 коп. — И. Машбии-Веров • '''М. Колосов. Комсомольские рассказы'''. Изд. &quot;Молодая Гвардия&quot;. М. 1925 г. Стр. 66. — Я. Фрид • '''Павел Радимов. Деревня'''. Стихи. Госиздат. Москва. — Андрей Шипов • '''Анри де-Ренье. Загадочные истории'''. (Собрание сочинений т. XVI). Перевод Вс. Рождественского и А.А. Смирнова. Изд. &quot;Academia&quot;, ЛНГ, 1924, цена 1р. 30 коп. — Борис Анибал; '''Джек Лондон. Игра'''. Изд. &quot;Мысль&quot;, Лнг — 1925, стр. 192, цена не указана. — Борис Анибал; '''В. Евгеньев-Максимов. Очерк истории новейшей русской литературы'''. ГИЗ. Ленинград-Москва. 1925 г. 260 стр. — Ф. Жиц • '''В. Г. Сахновский. Крепостной усадебный театр. Краткое введение к его типологическому изучению'''. Ленинград—&quot;Колос&quot;. 1924. 61 стр. — Н. Пиксанов • '''И. Н. Кубиков. Рабочий класс в русской литературе'''. 2-ое переработанное и дополненное издание &quot;Основа&quot; Иваново-Вознесенск. 1925 г. стр. 278. Цена 2 р. — А. Цинговатов.&lt;/small&gt;}}

== №6 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Евгеньевич Грузинский|А. Е. Грузинский]]. — [[Комментарии к вариантам текста «Война и Мир» (А. Грузинский)|Комментарии к вариантам текста «Война и Мир»]] |3—19}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Варианты текстов романа «Война и Мир» (Л. Толстой)|Варианты текстов романа «Война и Мир»]]|20—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Иван Егорович Вольнов|Ив. Вольнов]]. — [[Самара (Вольнов)|Самара]], из дневника |59—74}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Полетаев|Н. Полетаев]]. — Стихотворение|75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|Алексей Липецкий]]. — Стихотворение|76}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Владимирович Фомин|Сергей Фомин]]. — Стихотворение '''© 2029'''|77}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Радимов Павел Александрович|Павел Родимов]]. — Стихотворение '''© 2038'''|77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Виктор Михайлович Василенко|Виктор Василенко]]. — Стихотворение  '''© 2065'''|78}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|79—92}}
{{Dotted TOC||Андрей Червонный. — За кулисами колониальной политики '''© ????'''|93—104}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Александр Макаров (Якубовский)|Александр Макаров]] (литературный портрет)|105—112}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]]. — [[Танеев и Скрябин (Луначарский)|Танеев и Скрябин]]|113—126}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Захар Аронович Цейтлин|З. Цейтлин]]. — [[Физика и культура (Луначарский)|Физика и культура]] '''© 2029'''|127—138}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Леонид Николаевич Чащарин|Леонид Чащарин]]. — [[По Кубани (Чащарин)|По Кубани]] '''© ????'''|139—148}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Илья Эренбург. Бубновый валет и компания'''. Изд-во &quot;Петроград&quot;.1925 г. Стр.62. — Машбиц-Веров • '''Г. Шубин. Комсомольские рассказы'''. Изд. &quot;Молодая Гвардия&quot;. М. Лгд. Стр. 114. — М. Рифов • '''М. Светлов. Корни'''. Стихи. Изд. &quot;Московский Рабочий&quot;. 1925 год. Стр. 78. — И. Машбиц-Веров • '''„Недра“''' — книга шестая. Изд-во &quot;Недра&quot;. М. 1925. Стр. 230. Цена 2р. — Л—в • '''Д. Гарнетт. Человек в зоологическом саду''', роман, перев. с английского М. М. Любимова с предисл. Мих. Левидова. К-во &quot;Современные Проблемы&quot;. М. 1925. Стр. 136. Ц. 75 к. Борис Анибал • '''Панаит Истрати. Кира Киралина''', роман. Предисловие Романа Роллана, перев. И. Шерешевской. Изд. &quot;Время&quot;, ЛНГ. 1925 г. Стр. 162. Ц. 85 к. — Борис Анибал • '''Барюс'''. Рассказы. Гиз. Лнг. 1925. Стр. 235. Ц. 1 р. — А. Цинговатов • '''Стефан Жеромский. Перед веспой'''. Роман. Госиздат. Пер. с польского И. В. Соломоновой. Москва 1925. Стр. 324. Цена 1р. 10 к. — Ан. Вайсброд • '''Якоб Вассерман. Человек с гусями'''. Роман. Перевод с немецкого И. Мандельштама. Изд-во &quot;Петроград&quot;. 1925. Стр. 511. — Я. Фрид • '''О. Генри. Новый Багдад'''. Перев. с англ Э. К. Бродерсен, изд. &quot;Мысль&quot;. ЛНГ. 1925. Стр. 207. Ц. не ук. '''Что говорит город'''. Пер. с англ. Н. Ю. Жуковской, изд. &quot;Мысль&quot;. ЛНГ. 1925. Стр. 200. Ц. не ук. — Борис Анибал • '''В. В. Буш. Глеб Успенский (В мастерской художника слова)'''. Этюды. Саратов. 1925. 133 ср. — Его же. '''Жена писателя, Александра Васильевна Бараева-Успенская'''. Труды Пушкинского Дома. Ленинград. 1924. 61 стр. — Н. Пиксанов.}&lt;/small&gt;}}

== №7 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Варианты текстов «Война и Мир» (Л. Толстой)|Варианты текстов  «Война и Мир»]]|3—32}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Георгиевич Низовой|Павел Низовой]]. — [[В луговых просторах (Низовой)|В луговых просторах]], повесть|33—60}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Е. Бражнев|Е. Бражнев]]. — [[Партизанщина (Бражнев)|Партизанщина]] (из книги «Стучит рабочая кровь»)|61—84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Владимирович Маяковский|Владимир Маяковский]]. — [[Бой (Маяковский)|Бой]], из поэмы «[[Летающий пролетарий (Маяковский)|Летающий пролетарий]]»|85—86}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Митрофанович Городецкий|Сергей Городецкий]]. — Лилиана (стихотворение) '''© 2042'''|86—88}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|69—101}}
{{Dotted TOC||Н. Кузьмин. — [[Наша тактика и наши враги (Н. Кузьмин)|Наша тактика и наши враги]] |102—117}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Осип Ильич Бронштейн|О. И. Бронштейн]]. — [[Новые завоевания медицины (О. Бронштейн)|Новые завоевания медицины]]|118—127}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анри Барбюс|Анри Барбюс]]. — [[Современная французская литература (Барбюс)|Современная французская литература]]|128—132}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Кузьмич Козлов|П. К. Козлов]]. — [[Археологические открытия монголо-тибетской экспедиции... (П. К. Козлов)|Археологические открытия монголо-тибетской экспедиции П. К. Козлова в Северной Монголии]]|133—136}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: Григоров. — [[По Кубани (Григоров)|Современное Пошехонье]]|137—151}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Гавриков. Рассказы на ходу'''. Изд. &quot;Земля и фабрика&quot;. М. 1925 год. 154 стр. — Ф. Ж. • '''И. Бабель'''. Рассказы. Гиз. Москва. 1925 год. 108 стр. Ц. 70 к. — Н. Б-ский. • '''П. Яровой. Повесть о человеке'''. Москва. Гиз. 1924 г. Страница 147. Цена 60 коп. — В.Л. • '''Петр Орешин «Соломенная плаха»'''. Стихи. Том 2-й. Гиз. 1925 г. библ. соврем. русской литературы. Страниц 215. — В. Красильников • '''Георгий Якубовский. Песни крови'''. Госиздат. Москва 1925 г. Стр. 100. — В. Красильников • '''Венок Белинскому'''. Сборник под редакцией Н. К. Пиксанова. &quot;Новая Москва&quot;. 1924. Стр.285. — Л. Г. • О. Генри. «Четыре миллиона». Перев. Зин. Львовского. Изд-во &quot;Мысль&quot;.  ЛНГ. 1925. Стр. 187. — Я. Фрид • '''Иолан Нейфельд. Достоевский'''. Ппсихо-аналитический очерк под редакцией проф. З. Фрейда. Изд-во &quot;Петроград&quot;. Л.-М. 1925. — Л. Г. • '''М. Е. Салтыков-Щедрин. Письма 1845-1899'''. С приложением писем к нему и других материалов. Под ред. Н. В. Яковлева при участии Б. Л. Модзалевского. Труды Пушкинского Дома при Российской Академии Наук. Ленгиз. 1924. Стр. VIII+329+37. Ц. 3р. 50к. — Н. Ашукин • '''В. Комарович. Достоевский'''. Издание т-ва &quot;Образование&quot;. Ленинград 1925. 64 стр. Ц. 40 коп. — Н. Пиксанов.&lt;/small&gt;|152—160}}

== №8 ==
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]]; ''см. [[Золотая цепь (Грин)|ред. 1965]]''|3—32}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Аркадьевич Алякринский|С. Алякринский]]. — [[Огульное доение (Алякринский)|Огульное доение]], рассказ|40—51}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Глеб Васильевич Алексеев|Глеб Алексеев]]. — [[В вагоне (Г. Алексеев)|В вагоне]], рассказ|52—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Обрадович|С. Обрадович]]. — [[Героическое (Обрадович)|Героическое]], стихотворение © '''2031'''|66—67}}
{{Dotted TOC||[[Автор: Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — [[Из цикла «Кавказ» (Малашкин)|Из цикла «Кавказ»]], стихотворение '''2053'''|67—68}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[В воздухе (Александровский)|В воздухе]], стихотворение|68—69}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — [[Не отвыкну от ячменных каш я (Хвастунов)|«В застенках дней…»]], стихотворение|69}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) &lt;Окончание&gt; '''© 2027'''|70—87}}
{{Dotted TOC||М. Брагинский. — [[Пять лет борьбы (М. Брагинский)|Пять лет борьбы]]|88—103}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Л. Гроссман|Л. Гроссман]]. — Крепостные поэты '''© 2036''' |194—118}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Яков Александрович Тугендхольд|Я. Тугендхольд]]. — [[Искусство СССР и национальный элемент (Тугендхольд)|Искусство СССР и национальный элемент]]|119—124}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Михаил Исаевич Неменов|М. И. Неменов]]. — [[Рак, теория его происхождения и его лечение (Неменов)|Рак, теория его происхождения и его лечение]]|125—132}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Николай Иванович Колоколов|Н. Колоколов]]. — I. [[В глуши (Колоколов)|В глуши]] • II. [[Уральские рудники (Колоколов)|Уральские рудники]]|133—147}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Ольга Форш. «Одеты камнем»''' (таинственный узник Алексеевского равелина). Москва 1925 г. Изд. &quot;Россия&quot;. Стр. 199. Ц. 1 р. 50 к. — Иб. • '''Н. Степной. Перевал'''. Роман. Изд. 2-е &quot;Коллектива раб.-крест.-пис.&quot; М., 1925 г. Ц. 1 р. — И. Б. • '''Н. Крашенинников. Целомудрие'''. Роман К-ва &quot;Современные Проблемы&quot;. Н. А. Столяр. 1925. Москва. Ц. 1 р. 50 к. Стр. 266. — Н Б—ский • '''Иван Грузинов. Избяная Русь'''. Издательство &quot;Современная Россия&quot;, Москва, 1925 г. Стр. 47. — В. Красильников • '''Н. Асеев. Поэмы'''. Гиз. Л.-М. 1925. Стр. 88. — Я. Фрид • '''«Багряные льды»''' (альманах). Изд. &quot;Земля и Фабрика&quot;. 1925 г. Стр. 160. —  Т. Ж. • '''Пьер Амп. Рельсы'''. Перев. с франц. И. А. Лихачева, под ред. Г. П. Федотова. Изд. Фонетического института языков. Л. 1925. Стр. 214. — Я. Фрид • '''Жюль Ромэн'''. Собрание сочинений, изд. &quot;Academia&quot;, ЛГР, 1925, т. II '''«Чья-то смерть»''' роман, перев. и предисл. М. Лозинского. Стр. 160. Тир. 3.500 экз. Ц. 1 р. 10 к. Т. IV '''«Люсьена»''', роман, пер. и предисл. А Франковского, стр. 304, тир. 4.000 экз., ц. 1 р. 40 к. — Борис Анибал • '''Джозеф Конрад. «На взгляд Запада»'''. Роман. Перевод с англ. А. В. Кривцовой. Изд-во &quot;Земля и Фабрика&quot;. М.-Л. 1925. Стр. 503. — Я. Фрид • '''Шервуд Андерсон. Торжество яйца'''. Издательство &quot;Современные Проблемы&quot;. 1925 г. Пер. с английского Охрименко. Стр. 256. — Е. Рамм • '''Альберт де-Пувурвиль. Китайские тени'''. Изд. &quot;Пучина&quot;. 1925 г. Пер. с французского Георг. Павлова. Стр. 137. — М. Рабинович • '''Б. Томашевский. «Пушкин»'''. Современные проблемы историко-литературного изучения. Изд. &quot;Образование&quot;. Лнг. 1925. Стр. 134. Тир. 3000. Ц. 80 к. — Борис Анибал; '''Б. Л. Модзалевский. — Пушкин под тайным надзором (Очерк)'''. —  Труды Пушкинского дома при Росс. Академии Наук. —  3-е изд., &quot;Атеней&quot;. Лнг. 1925 г. Стр. 106. Ц. 90 к.; '''А. С. Пушкин. —  Избранные сочинения'''. Рабочее из-во &quot;Прибой&quot;, Лнг, 1925 г. Книга первая: Медный всадник, Капитанская дочка —  ц. 40 к. Книга вторая: Евгений Онегин — ц. 45 к. — Л. Бродский • '''Т. Шевченко. Дневник'''. Редакция, вступит. статья и примечан. И. Я. Айзенштока. Изд. &quot;Пролетарий&quot;. Стр. XXXI + 288. Ц. 2 р. 50 коп. —  Н. Ашукин.&lt;/small&gt;|148—160}}

== №9 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Константин Андреевич Тренёв|К. Тренев]]. — [[Фиалка (Тренев)|Фиалка]], рассказ|3—19}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Продолжение 1&gt;''|20—45}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Семёнович Логинов-Лесняк|Пав. Логинов-Лесняк]]. — [[На перегоне (Логинов-Лесняк)|На перегоне]], рассказ|46—69}}
{{Dotted TOC||Сытин. — [[Тамга Сарымсака (Сытин)|Тамга Сарымсака]], рассказ|70—82}}
{{Dotted TOC||Евгений Приходченко. — [[На земле (Е. Приходченко)|На земле (Тридцатая весна)]], стихотворение|83—84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[Без крова (В. Александровский)|Без крова]], стихотворение|84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Фёдорович Наседкин|В. Наседкин]]. — [[Как-будто из моих очей (В. Наседкин)|«Как-будто из моих очей…»]], стихотворение '''© 2027'''|84—85}}
{{Dotted TOC||[[w:Ковынев, Борис Константинович|Б. Ковынев]]. — Розовый лоток • «Я люблю пустыри и рощи…»: стихотворения '''© 2045'''|85—86}} 
{{Dotted TOC||Долин. — [[Утром ранним (Долин)|Утром ранним…]], стихотворение|86}}
{{Dotted TOC||[[w:Раковский, Христиан Георгиевич|X. Раковский]]. — Восстание на броненосце „Потемкин&quot; (из воспоминаний) '''© 2059'''|87—98}}
{{Dotted TOC||П. Шубин. — [[Наши друзья и наши враги (Шубин)|Наши друзья и наши враги]]|99—112}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Георгиевич Вешнев|B. Вешнев]]. — [[Константин Федин (Вешнев)|Константин Федин]] (литературный портрет)|113—127}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Вячеслав Павлович Федоров|В. П. Фёдоров]]. — [[Искусственное золото (Вешнев)|Искусственное золото]]|128—137}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:В. И. Шарко|В. Шарко]]. — [[Пролетарская мануфактура (Колоколов)|Пролетарская мануфактура]]|138—146}} 
{{Dotted TOC||Библиография: '''&lt;small&gt;Ив. Касаткин. Деревенские рассказы'''. Госиздат. Л. 1925. Стр. 238. — Л. Г. • '''М. Горький. Воспоминания. Заметки из дневника'''. Verlag Kniga M. B. H. Berlin 1924 г. Стр. 213. И. Веров • '''Владимир Маяковский. «Владимир Ильич Ленин»''', поэма. Стр. 95. '''«Только новое»''', стихи. Стр. 55. ГИЗ. 1925 г. — В. Красильников • '''Мартин Андерсен Нексэ. Великая борьба''' (Пелле победитель). Перев. с датск. М. В. Коваленской. Изд. &quot;Недра&quot; 1925 г., 335 стр. А. В—д.; '''Анри де Ренье. «Загадочные истории»'''. Вс. Рождественского и А. А.Смирнова. Изд. &quot;Academia&quot;. ЛНГ, 1924. Цена 1 р. 30 коп. — Борис Анибал • '''Альберт Эдвардс. Товарищ Иетта''', роман. М. 1925 г. Издательство ВЦСПС. 136 стр. Ц. 75 к. — П. Зайцев • '''А. Франс. Роман актрисы'''. Из-во &quot;Пучина&quot;. Ленинград — Москва. 1925 г. Стр. 235. — Д. Горбов • '''Пьер Амп. «Больная промышленность»'''. С предисловием Б. Суворина. Госиздат. Москва 1924 г. 341 стр. — А. Роминский • '''А. Луначарский. История западно-европейской литературы в ее важнейших моментах'''. Ч. I 244 стр., ч. II 236 стр.— ГИЗ. Москва 1924. — Александр Гербстман • '''В. А. Апушкин. Генерал от поражений В. А. Сухомлипов'''. 133 стр. '''Д. О. Засловский. Рыцарь черной сотни Б. Б. Шульгин'''. 72 стр. '''С. Б. Любош. Русский фашист Владимир Пуришкевич'''. 56 стр. Изд.-во &quot;Былое&quot;. Ленинград. 1925 г. — С. Б. • '''Г. В. Плеханов. Статьи о Л. Н. Толстом'''. ГИЗ. Стр. 94. — Арк. Глаголев • '''М. А. Яковлев. «Лермонтов, как драматург»'''. Изд. &quot;Книга&quot;. Ленинград — Москва, 1924 г. Стр. 259. — Н. Г. • И. Н. Розанов. '''«Н. А. Некрасов»'''. '''«Жизнь и судьба»'''. Изд. &quot;Колос&quot;, Ленинград 1924 г. Стр 112. — Н. Гудзий • '''Социализм Белинского. Статьи и письма'''. Редакция и комментарии П. Н. Сакулина. ГИЗ. 1925. Стр. 124. — Арк. Глаголев.&lt;/small&gt;}}

== №10 ==
{{Dotted TOC||[[Автор: Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — Наследство, повесть '''© 2053'''|3—23}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Елена Зарт|Елена Зарт]]. — [[Восточные рассказы (Зарт)|Восточные рассказы]]|24—37}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Продолжение 2&gt;''|38—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Борис Андреевич Пильняк|Бор. Пильняк]]. — [[Человеческий ветер (Пильняк)|Человеческий ветер]], рассказ '''© 2027'''|59—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Вера Васильевна Ильина|Вера Ильина]]. — О весне и любви, стихотворение '''© 2037'''|66—68}}
{{Dotted TOC||[[w:Луговской, Владимир Александрович |Владимир Луговской]]. — [[Год двадцатый (Луговской)|Год двадцатый]], стихотворение '''© 2028'''|68}}
{{Dotted TOC||[[w:Колычев, Осип Яковлевич|Осип Колычев]]. — Век, стихотворение '''© 2048'''|69}}
{{Dotted TOC||[[w:Раковский, Христиан Георгиевич|X. Раковский]]. — Восстание на броненосце „Потемкин&quot; (из воспоминаний) ''&lt;Продолжение&gt;'' '''© 2059'''|70—85}}
{{Dotted TOC||[[w:Мгеладзе, Илларион Виссарионович|Ил. Вардин]]. — [[Грузинский меньшевизм до и после августовского восстания (Колычев)|Грузинский меньшевизм до и после августовского восстания]] '''© 2030'''|86—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]]. — [[К 200-летию Всесоюзной Академии Наук (Луначарский)|К 200-летию Всесоюзной Академии Наук]]|99—112}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Автор:Роберт Фредерикович Куллэ|Р. Куллэ]]. — [[Роман в современной Франции (Куллэ)|Роман в современной Франции]] '''© 2027'''|113—122}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Пётр Юльевич Шмидт|П. Ю. Шмидт]]. — [[Новейшие успехи русской биологии (П. Шмидт)|Новейшие успехи русской биологии]]|123—131}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[w:Гайдовский, Георгий Николаевич|Г. Гайдовский]]. — [[Двери в Азию (Гайдовский)|Двери в Азию]] '''© 2037'''|132—139}} 
{{Dotted TOC||Критика: [[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Сейфуллина и ее критики (Якубовский)|Сейфуллина и ее критики]]|140—147}} 

{{Dotted TOC||Отзывы о книгах: &lt;small&gt;'''С. Подъячев. — «Разлад»''', рассказы. Предисловие Н. Смирнова, 2 изд. &quot;Известий ЦИК СССР и ВЦИК&quot;. М. 1925. Стр. 134. Тир. 8.000 экз. Ц. 85 к. Его же. — '''«Среди рабочих»''', повесть. Изд. то же. — М. 1925. Стр. 136. Тир. 6.000 экз. Ц. 85 к. — Борис Анибал • '''Дм. Фурманов. 1. Чапаев'''. Предисл. А. Луначарского. ГИЗ. 3-е изд. 1925 г. Стр. 216. Тираж 15.000 экз. Цена 1 р. 25 к. '''2. Мятеж.''' Предисл. А. Серафимовича. ГИЗ. 1925 г. Стр. 270. Тираж 7.000 экз. Цена 2 рубля. — И. Машбиц-Веров • '''Леонид Леонов. Рассказы'''. Изд. &quot;Круг&quot;. 1925. Стр. 196. Тираж 7.000. Цена 1 р. 25 к. '''2. Барсуки'''. Ленгиз. 1925. Стр. 306. Тираж 7000. Цена 2 руб. — И. Машбиц-Веров • '''Александр Жаров. — «Ледоход»'''. Стихи. Госиздат. 1925, стр. 131. Цена 1 р. Тираж — 5.000. — В. Красильников • '''Курд Ласвиц. — «На двух планетах»''', фантастич. роман. Сокращ. и обраб. перев. с немецк. С. Парнок и Б. Горнунга, ГИЗ. 1925. ЛНГ. — М. Стр. 382. Тир. 5.200 экз. Ц. 1 р. 25 к. — Борис Анибал • '''Франк Норрис. — «Спрут»''', роман. Изд. &quot;Мысль&quot;. Ленинград. 1925 г. 352 стр. — Федор Жиц • '''Георгий Горбачев. — «Очерки современной русской литературы»'''. Второе, дополненное издание ГИЗ ЛНГ 1925 г. Стр. 218. Тир. 7.000 экз. Ц. 1 р. 20 к. — Борис Анибал • '''И. Н. Кубиков. — Глеб Успенский'''. Государственное Издательство. Критико-биографическая серия.  М. 1925. 120 стр. — Н. Пиксанов • '''Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым'''. Вступит. статья и примеч. М. Цявловского. Изд. М. и С. Сабашниковых. 1925 г. стр. 140. Тир. 2.100 экз. Ц. не ук. — Борис Анибал • '''Вопросы культуры при диктатуре пролетариата'''. Сборник. Государственное Изд. 1925 г. Стр. VIII 220. Тираж 10.000. Цена 1 руб. 50 коп. — Г. Я. • '''«Февральская Революция»'''. Мемуары Родзянко, Милюкова, Керенского, Шульгина, Деникина, Лукомского, Пешехонова и др. Составил С. А. Алексеев. &quot;Госиздат&quot;. 1925 г. 510 стр. — Федор Жиц. &lt;/small&gt;}}

== №11 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Всеволод Вячеславович Иванов|Всеволод Иванов]]. — Каменные калачи, рассказ '''© 2038'''|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — Наследство, повесть ''&lt;Окончание&gt;'' '''© 2053'''|}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Окончание&gt;''|}}
{{Dotted TOC||Вс. Мельников. — Товарищ Кого, рассказ|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|С. Есенин]]. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||[[w:Луговской, Владимир Александрович |Владимир Луговской]]. — Стихи '''© 2028'''|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|А. Липецкий]]. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||[[w:Ковынев, Борис Константинович|Б. Ковынев]]. — Стихи '''© 2045'''|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||Е. Эркин. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||И. Степанов. — От поражения к победе.|}}
{{Dotted TOC||С. Киселев. — Хозяйственные итоги 1924—1925 г. и перспективы|}}
{{Dotted TOC||Проф. [[w:Френкель, Яков Ильич|Я. Френкель]]. — Рентгеновы лучи в современной физике и технике.|}}
{{Dotted TOC||Инж. А. А. Флинк. — Проблемы Днепровского строительства.|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Семёнович Коган|П. С. Коган]]. — [[Борис Пильняк (П. Коган)|Борис Пильняк]]|}}
{{Dotted TOC||[[w:Берёзов, Родион Михайлович|Р. Акульшин]]. — Три сказки '''© 2058'''|}} 
{{Dotted TOC||Б. Кожаринов. — Путевой очерк по Дальнему Востоку|}} 
{{Dotted TOC||Критика: [[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Обзор альманахов (Якубовский)|Обзор альманахов]]|}}
{{Dotted TOC||Отзывы о книгах|}}

== №12 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Михайлович Пришвин|Мих. Пришвин]]. — Весна воды и леса, очерк '''© 2029'''|3—10}}
{{Dotted TOC||[[w:Четвериков, Борис Дмитриевич|Дм. Четвериков]]. — Простой народ, повесть '''© 2056'''|11—47}}
{{Dotted TOC||[[w:Бибик, Алексей Павлович|А. Бибик]]. — Семка промышленник, рассказ '''© 2047'''|48—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Борис Андреевич Губер|Борис Губер]]. — [[Лобуда (Губер)|Лобуда]], рассказ |66—91}}  
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Фёдорович Наседкин|Василий Наседкин]]. — «[[Кто пожелает мне счастья (Наседкин)|Кто пожелает мне счастья…]]», стихотворение '''© 2027'''|92}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Александрович Зенкевич|Михаил Зенкевич]]. — «Пять декабристов», стихотворение '''© 2048'''|93—96}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Прокофьевич Герасимов|Михаил Герасимов]]. — «[[Митинг (Герасимов)|Митинг]]» • [[Из поэмы «1905 год» (Герасимов)|Из поэмы «1905 год»]]: стихотворения '''© 2028'''|96—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Тимофеевич Кириллов|Владимир Кириллов]]. — [[1905 (В. Кириллов)|1905]], стихотворение '''© 2028'''|96—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Семёнович Киселёв|А. Киселев]]. — [[В ссылке (А. Киселёв)|В ссылке]] '''© 2027'''|99—109}}
{{Dotted TOC||[[w:Виленский-Сибиряков, Владимир Дмитриевич|Вл. Виленский (Сибиряков)]]. — [[Столетие декабрьского восстания 1825 (Виленский-Сибиряков)|Столетие декабрьского восстания 1825 г.]]  '''© 2028'''|110—116}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Фрида Соломоновна Рогинская|Ф. Рогинская]]. — [[Сдвиги и достижения в области изобразительных искусств (Рогинская)|Сдвиги и достижения в области изобразительных искусств]] '''© 2038'''|117—128}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Дмитрий Александрович Горбов|Д. Горбов]]. — [[Итоги литературного года (Куллэ)|Итоги литературного года]] '''© 2042'''|129—148}}

{{Dotted TOC||Отзывы о книгах: &lt;small&gt;'''Иван Доронин. «Лесное комсомолье»''' Госиздат, 1925 г. Стр. 87, тир. 7000 экз. — '''Михаил Голодный. «Дороги»'''. библ. раб.-кр. молод. Изд. &quot;Нов. Москва&quot;, 1925 г. Стр. 63, тир. 2000 экз. — '''С. Малахов. «О партии, о любимой и о другом»'''. Изд. &quot;Мол. Гв.&quot; 1925 г. Стр. 80, тир. 3000 экз. — '''Макар Пасынок. «Под солнцем»'''. Библ. раб. кр. мол. Изд. &quot;Нов. Москва&quot;, 1925 г. Стр. 48, тир. 5.000 экз. — '''Я. Шведов. «Разлив»'''. Изд. &quot;Моск. Раб.&quot; 1925 г. Стр. 115, тир. 5000 экз. — В. Красильников • '''Алексей Толстой. «Союз пяти»'''. Рассказы. Государственное издательство. Ленинград, 1925 г. Стр. 197. Ц. 1р. 20. — Б. В. Нейман • '''Вл. Лидин. «Голубое и желтое»'''. Изд. &quot;Пучина&quot;. Ленинград—Москва. 1925 г. Стр. 169. — Б. В. Нейман • '''А. Новиков-Прибой. «Море зовет»'''. Рассказы. Изд. третье, дополненное. &quot;Московское товарищество писателей&quot;, 1925 г. Стр. 318. — Ф. Ж. • '''Павел Низовой. «В горах Алтая»'''. Повесть для детей. Госиздат, М.-Л. 1925 г. Стр. 150. — Ф. Ж. • '''«Валет»''', альманах литературной группы &quot;Твори&quot;. Изд. &quot;Прибой&quot;. Ленинград 1915 г. Стр. 167. Ц. 1 р. 30 к. Тир. 4. 130 экз. — В. Красильников • '''Жорж Дюамель. «Игры и утехи»'''. Изд. &quot;Мысль&quot;. 1925 г. Перев. Сметанича. Стр. 160. Ц. 75 к. — Н. Эйшискина • '''Анри де-Ренье. Собрание сочинений'''. Изд. &quot;Academia&quot;. ЛНГ. 1925. '''«По прихоти короля»''', роман. Перевод и предисловие М. Кузьмина. Стр. 340. Тир. 4.000 экз. 1р. 40 к. '''«Страх любви»''', роман. Перевод Ал. Н. Чеботаревской с предисловием А. А. Смирнова. Стр. 319. Тир. 4.000 экз. Ц. 1 р. 40 к. — Б. Анибал • '''Н. Сегюр. «Разговоры с Анатолем Франсом»'''. Изд. &quot;Сеятель&quot;. Л. 1925. Стр. 120. Ц. 70 коп. — Ю. Д. • '''Горбачев. «Капитализм и русская литература»'''. Государствен. Издательство. Ленинград. 1925 г. Стр. 175. Ц. 1 р. — Б. В. Нейман • '''Рафаил Григорьев. «В. Г. Короленко»'''. Государственное Издательство. Критико-биографическая серия. М. 1925. 143 стр. Ц. 80 к. Н. Пиксанов. &lt;/small&gt;|149—160}}

{{Список}}
{{Примечания ВТ}}
[[Категория:Журнал «Новый мир» по годам]]
[[Категория:Журналы 1925 года]]</text>
      <sha1>0jopybkyvq3eswhjyfocfnmtm3v6flc</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727694</id>
      <parentid>5727682</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T21:47:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Albert Magnus</username>
        <id>23549</id>
      </contributor>
      <comment>&gt;&gt;pdf</comment>
      <origin>5727694</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="63655" sha1="maw9zj8quhv9thmyryx2613jj1sikvj" xml:space="preserve">{{Отексте
| НЕТ_АВТОРА                = Разные авторы
| НАЗВАНИЕ              = Журнал «[[Новый мир]]»
| ЧАСТЬ                 = 1925
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИСТОЧНИК              = [http://novymirjournal.ru/index.php/allnewworld/341-nm-1925 Фонд «Новый мир»]
| ДРУГОЕ                = Редакторы [[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]] и [[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. М. Стеклов]]
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
}}


== №1 ==
[https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1925_01__ocr.pdf &gt;&gt;pdf]
{{Dotted TOC||[[w:Никандров, Николай Никандрович|Н. Никандров]]. — Гурты, из повести „Скотина&quot;  '''© 2034'''|3-35}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Басов-Верхоянцев|С. Басов-Верхоянцев]]. — [[Лубок (Басов-Верхоянцев)|Лубок ]], из поэмы „Калинов-Город&quot;|36-39}}
{{Dotted TOC||[[w:Лидин, Владимир Германович|Вл. Лидин]]. — Рыбаки, повесть '''© 2043'''|40-71}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пантелеймон Сергеевич Романов|Пант. Романов]]. — [[Буква «И» (Романов)|Буква „И“]] • [[Домовой (Романов)|Домовой]], рассказы|72-77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Валерий Яковлевич Брюсов|B. Брюсов]]. — Юношеские стихотворения|78-80}}
: &lt;[[Юношеские стихотворения Валерия Брюсова (Новый мир, 1925)|Предисловие]]&gt;
: [[Первое свиданье (Брюсов)|Первое свиданье]] • «[[За карточным столом, среди холодных дам (Брюсов)|За карточным столом, среди холодных дам...]]» • [[Колумб (Брюсов)|Колумб]]
{{Dotted TOC||C. Шпицер. — Жизнеописание Н. А. Некрасова|81-82}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Алексеевич Некрасов|Н. А. Некрасов]]. — [[Автобиография (Некрасов)|Автобиография]]|83-90}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|A. Луначарский]]. — [[Анатоль Франс (Луначарский)|Анатоль Франс]], статья|91-99}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. Стеклов]]. — Российские царисты и германские империалисты (Из истории германской интервенции) '''© 2027'''|100-123}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Юрий Михайлович Стеклов|Ю. С.]] — Наследие Ленина, статья '''© 2027'''|124-130}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Ильич Ленин|B. И. Ленин.]] — [[О диктатуре пролетариата (Ленин)|О диктатуре пролетариата]] (Неопубликованная рукопись) |131-145}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Василий Васильевич Каменский|Вас. Каменский]]. —  По Пермским деревням, очерк '''© 2033''' |146-156}}
{{Dotted TOC||Проф. [[w:Никольский, Николай Михайлович|Н. Никольский]] — Астрономический переворот в исторической науке, статья '''© 2033'''|157-175}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Борис Помпеевич Мультановский|Мультановский]]. — [[Наводнения в Ленинграде (|Наводнения в Ленинграде]], статья|176-183}}
*  {{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Борис Михайлович Лобач-Жученко|Б. Лобач-Жученко]]. — [[Последние достижения науки и техники (Лобач-Жученко)|Последние достижения науки и техники]]|184-195}}

== №2 ==
[https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1925_02__ocr.pdf &gt;&gt;pdf]
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Степанович Яковлев|А. Яковлев]]. — [[Жгель (Яковлев)|Жгель]], рассказ|3-30}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Феофанович Устинов|Г. Устинов]]. — [[Черный ветер (Устинов)|Черный ветер]], повесть|31-52}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Е. Бражнев|Е. Бражнев]]. — [[Котел кипящий (Бражнев)|Котел кипящий]] (из книги &quot;Стучит рабочая кровь&quot;)|53-71}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Обрадович|С. Обрадович]]. — Стихотворение (Из поэмы «Явь») © '''2031'''|72-73}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|С. Есенин]]. — [[Весна (Есенин)|Весна]], стихотворение|74-75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Евгений Андреевич Панфилов|Е. Панфилов]]. — [[На Севере (Панфилов)|На Севере]] • [[Комсомолка (Панфилов)|Комсомолка]],  стихотворения|76}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|А. Липецкий]]. — [[Хмель (Липецкий)|Хмель]], стихотворение|77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[Дворник (Александровский)|Дворник]], стихотворение|78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Александрович Радимов|П. Радимов]]. — Молочницы, стихотворение © '''2038'''|79}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — Черноморское восстание (воспоминания) © '''2027'''|80-93}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Ильич Ленин|B. И. Ленин.]] — [[Проект (или тезисы) ответа от РКП на письмо Независимой с.-д. германской партии (Ленин)|Тезисы ответа германским &quot;независимым&quot; на предложение переговоров]] (неопубликов. рукопись{{Примечание ВТ|На самом деле эта рукопись была ранее опубликована в № 8 журнала «[[Коммунистический Интернационал]]» за 1924 г.}})|94-99}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Андреевич Рейснер|М. Рейснер]]. — [[Психология в свете марксизма (Рейснер)|Психология в свете марксизма]]|100-110}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Неверов (Якубовский)|Неверов (литературный портрет)]]|111-122}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Бернард Бернардович Кажинский|Б. Кажинский]]. — Синий уголь © '''2036'''|123-130}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Виталий Григорьевич Хлопин|В. Хлопин]]. — [[Что сделано в СССР в последние годы по изучению радия? (Хлопин)|Что сделано в СССР в последние годы по изучению радия?]]|131-133}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Вячеслав Яковлевич Шишков|Вяч. Шишков]]. — [[Приволжский край (Шишков)|Приволжский край]]|134-148}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Н. Ляшко'''. Повести. Из-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 162. Ц. 1 р. — Борис Леонтьев • '''Н. Никандров. «Рынок любви»'''. Рассказы. Изд. &quot;Моспол.&quot;. М. 1924. Стр. 190. — О. К. • '''Вл. Бахметьев. «На земле»'''. Рассказы. Из-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 129. — Б. Л. • '''С. Обрадович. «Винтовка и любовь»'''. Стихи. Изд-во &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. — Б. Л. • '''Синклер, Льюис. «Главная улица»'''. Госиздат. Лгр. 1924. Стр. 402. '''Синклер, Льюис. «Полет Сокола»'''. &quot;Мысль&quot;. Лгр. 1925. Стр. 300. — Борис Леонтьев • '''Пауль Цех. «Черный Ваал»'''. Новеллы, пер. с немецкого под ред. Горнфельда. Изд. &quot;Сеятель&quot;. Лнгрд. 1924. Стр. 140. Тираж 4.000. Ц. 75 к. — Проф. А. Цинговатов • '''И. Гирн. «Происхождение искусства»'''. Госиздат Украины. Харьков. — Г. Якубовский • '''Пушкин'''. Сборник первый. Редакция Н. К. Пиксанова. Пушкинская Комиссия Общества любителей русской словесности. Гос. Изд. М. 1924. Стр. VIII—344—32. Ц. 4 р. — Н. А. • '''Летопись жизни Белинского'''. Составили Н. Ф. Бельчиков, П. Е. Будков и Ю. Г. Оксман. Редакция Н. К. Пиксанова. ГИЗ. 1924. Стр. 283. Тираж 3.000. — Проф. А. Цинговатов.&lt;/small&gt;|149-159}}

== №3 ==
[https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1925_03__ocr.pdf &gt;&gt;pdf]
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Елисеевич Щёголев|П. Е. Щеголев]]. — [[Неизданные рассказы Н. Г. Чернышевскоrо (Щеголев)|Неизданные рассказы Н. Г. Чернышевскоrо]] [предисловие]|3}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Чернышевский|Н. Г. Чернышевский]]|4—19}}
:I. [[Это не сказка (Чернышевский)|Это не сказка]] (Из Дидро)
:II. [[Приключение друга (Чернышевский)|Приключение друга]]
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Алексеевич Ширяев|Петр Ширяев]]. — [[Накипь (Автор)|Накипь]], рассказ|20—42}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Феофанович Устинов|Г. Устинов]]. — [[Черный ветер (Устинов)|Черный ветер]], повесть (окончание) |43-77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Валерий Яковлевич Брюсов|Валерий Брюсов]]. — [[Dolce far nieпte (Брюсов)|Dolce far nieпte]], стихотворение |78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|Сергей Есенин]]. — [[Сукин сын (Есенин)|«Снова выплыли годы из мрака…»]], стихотворение|79}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|Алексей Липецкий]]. — [[Гроза (Липецкий)|Гроза]], стихотворение|80}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Антонович Макаров|Александр Макаров]]. — [[Признание (А. А. Макаров)|Признание]], стихотворение|81}} 
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — Черноморское восстание (воспоминания). Продолжение © '''2027'''|82-104}}
{{Dotted TOC||[[w:Гроссман, Леонид Петрович|Леонид Гроссман]]. — Крепостные поэты |105—118}}
{{Dotted TOC||И. Ильинский. — [[Право и диктатура пролетариата (Автор)|Право и диктатура пролетариата]]. '''©??'''|119—126}} 
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Вячеслав Яковлевич Шишков|Вяч. Шишков]]. — [[Приволжский край (Шишков)|Приволжский край]]|127—137}}
*  {{Dotted TOC||[[Автор:Борис Михайлович Лобач-Жученко|Б. Лобач-Жученко]]. — [[Новости науки и техники (Лобач-Жученко)|Новости науки и техники]]|138—152}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Алексей Толстой. Черная пятница'''. Рассказы. 1923-24 г. &quot;Атоней&quot; Ленинград. Стр. 187. — Н. Б. • '''Алексей Демидов. Жизнь Ивана'''. 2-е изд. &quot;Земля и Фабрика&quot;. М.-Л. 1925. Стр.268. Тираж 5000. Ц. 1р.50. — А. Цинговатов • '''В. Александровский. Шаги'''. Стихи и поэмы. 1924. &quot;Московский Рабочий&quot;. Стр. 98. — Н. Б-ский • '''Сергей Есенин'''. Стихи. Книгоиздательство &quot;Круг&quot;, 1925 г. Москва. — Н. Б. • '''Пьер Амп. Лен'''. Роман перевод с французск. Э. М. Левин. Изд. &quot;Пучина&quot;. Ленинград-Москва. 1924. 220 стр. — М. Эйхенвольц • '''Джемс Уэлш. Подземный мир'''. Пер. с анг. Вершининой. Изд. &quot;Мосполиграф&quot;. 1924. Стр. 287. Ц. 1 р. 60 к. — А. Цинговатов • '''П. Н. Сакулин. Русская литература и социализм'''. Часть первая. {{разр|Ранний русский социализм}}. 2-ое переработанное издание. Гиз. М. 1924. Стр. 535. Цена 8 р. 50 к. — Арк. Глаголев • '''Л. М. Клейнборт. Очерки народной литературы'''. Изд. &quot;Сеятель&quot;, Ленинград 1924 г. 312 стр. — Ф. Жиц • '''Я. Шафир. От остроты до памфлета'''. Издание центрального бюро секции работников печати союза работн. просв. СССР. М. 1925. — Л. Г.&lt;/small&gt;|153—160}}

== №4 ==
[https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1925_04__ocr.pdf &gt;&gt;pdf]
{{Dotted TOC||[[Автор:Степан Самойлович Шилов|С. Шилов]]. — [[Дебри (С. Шилов)|Дебри]], рассказ |3—25}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Александр Антонович Макаров|А. Макаров]]. — [[На рельсах (А. А. Макаров)|На рельсах]], рассказ |26—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Семён Павлович Подъячев|С. Подъячев]]. — [[Сквозь строй (Подъячев)|Сквозь строй]], рассказ |59—72}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Полетаев|Н. Полетаев]]. — [[Март на Арбате (Полетаев)|Март на Арбате]], стихотворение |73}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Евгений Андреевич Панфилов|Евr. Панфилов]]. — [[Рядом (Е. Панфилов)|Рядом]], стихотворение|74—75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — [[В застенках дней (Хвастунов)|В застенках дней]] • [[Года и дни, как девушки, гадают (Хвастунов)|«Года и дни, как девушки, гадают…»]]: стихотворения|75—76}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|77—98}}
{{Dotted TOC||Х. Р. — [[Куда мы идем? (Х. Р.)|Куда мы идём?]]|99—108}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Дмитрий Александрович Горбов|Д. Горбов]]. — [[Эренбург и современность (Горбов)|Эренбург и современность]] '''© 2042'''|109—121}}
{{Dotted TOC||Акад. [[Автор: Пётр Петрович Лазарев|П. П. Лазарев]]. — [[Курская магнитная аномалия (П. Лазарев)|Курская магнитная аномалия]]|122—132}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Александрович Морозов|Николай Морозов]]. — [[Астрономический переворот в исторической науке (Н. Морозов)|Астрономический переворот в исторической науке]]|133—143}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Василий Васильевич Каменский|Вас. Каменский]]. — [[Ярмарка в Насадке (Каменский)|Ярмарка в Насадке]] '''© 2032'''|144—151}}
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Константин Федин. Города и годы'''. Роман. Гиз. Ленинград, 1924 г., стр. 387. — И. Машбиц-Веров • '''Александр Яковлев. В родных местах'''. Рассказы. Изд. &quot;Никитинские Субботники&quot;. Москва, 1925 г. 141 стр. — С. Борисов • '''Ольга Форш. Летошний снег'''. Сборн. рассказов. Москва. &quot;Земля и Фабрика&quot;. 1925. Стр. 119. Ц. 45 к. — Н. Б. • '''Партизаны'''. Сборник рассказов. Редакция П. Низового. Госиздат. Новая детская библиотека, старший возраст. Стр. 95. Цена 50 коп. — Н. К. • '''Сергей Клычков. Сахарный немец'''. Роман. К-во &quot;Современные проблемы.&quot; — Н. А. Столяр. Москва, 1925. Стр. 303. — Г. Якубовский • '''В. Александровский. Ветер'''. Стихи и поэмы. ГИЗ. 1925 г. Стр. 75. — В. Красильников • '''Поэты наших дней. Антология'''. Всероссийский Союз Поэтов. Москва, 1924, стр. 107. Цена не указана. — Проф. Н. Фатов • '''Франц Верфель. Верди'''. Роман оперы. Перевод с немецкого под ред. А. Г. Горнфельда. Книг-ство &quot;Септель&quot;. Ленинград. 1925, стр. 315. —  Б. Горнуне • '''А. Машкин. Путь марксистской литературной критики'''. Гос. Изд. Украины. 1925 г., стр. 48. — Г. Якубовский • '''Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов'''. В двух томах. Изд. Френкель. М.—Л., 1925 г., стр. 1198, Ц. 7р. — Б. Аннибал; '''Т. А. Кузминская. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне'''. 1846-1862. Издание М. и С. Сабашниковых. Москва. 1925. 173 стр. — С. Борисов.&lt;/small&gt;|152—160}}

== №5 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I (Л. Толстой)|Два начала неоконченного романа из эпохи Петра I]] |3—23}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Евгеньевич Грузинский|А. Е. Грузинский]]. — [[Работа Л. Н. Толстого над романом из эпохи Петра I (А. Грузинский)|Работа Л. Н. Толтого над романом из эпохи Петра I]] |24—36}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Прокофьевич Герасимов|Мих. Герасимов]]. — [[Пчелка (М. Герасимов)|Пчелка]], повесть '''© 2027'''|37—64}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Иван Егорович Вольнов|Ив. Вольнов]]. — [[Самара (Вольнов)|Самара]], из дневника |65—78}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|Сергей Есенин]]. — Стихотворения|79—81}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Георгий Хвастунов]]. — Стихотворения|82}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|83—103}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Стивен Грэм|Ст. Грэйэм]]. — [[Бессарабская проблема (Грэм)|Бессарабская проблема]] '''© 2046'''|104—118}}
: В. Дембо. — Предисловие 
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Максимович Фриче|В. Фриче]]. — [[Три американца (Фриче)|Три американца]] |119—129}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Пётр Юльевич Шмидт|П. Ю. Шмидт]]. — [[Смерть и бессмертие с биологической точки зрения (П. Щмидт)|Смерть и бессмертие с биологической точки зрения]]|130—141}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Леонид Николаевич Чащарин|Леонид Чащарин]]. — [[По Кубани (Чащарин)|По Кубани]] '''© ????'''|142—149}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''„Перевал“ — сборник №2''', 1925 г. ГИЗ М. Ц. 2 р. 50 к., стр.307, '''„Наши Дни“ — альманах №5''' под ред. А. Воронского, ГИЗ, М. 1925 г., стр. 360. Ц. 2 р., '''&quot;Ковш&quot; — лит.-худ.альманах'''. Книга первая. Ленгиз, 1925 г., стр. 236, Ц. 2 р. — Н. Б. •  '''И. Е. Мотылев. Хрестоматия'''. (Избранные отрывки русской литературы 1917—1924 г.г.) Госиздат. 1925 г.256 стр. — Ф. Т. • '''Сергей Буданцев. Мятеж'''. Роман. Изд. &quot;Новый Век&quot;. Ленинград. 1925 г. 229 стр. — С. Борисов • '''Вс. Иванов. Сопки. Партизанские повести'''. Том I. Изд. 2-ое. &quot;Мосполиграф&quot;. 1924 г. Стр. 278. Цена 1 р. 50 коп. — И. Машбии-Веров • '''М. Колосов. Комсомольские рассказы'''. Изд. &quot;Молодая Гвардия&quot;. М. 1925 г. Стр. 66. — Я. Фрид • '''Павел Радимов. Деревня'''. Стихи. Госиздат. Москва. — Андрей Шипов • '''Анри де-Ренье. Загадочные истории'''. (Собрание сочинений т. XVI). Перевод Вс. Рождественского и А.А. Смирнова. Изд. &quot;Academia&quot;, ЛНГ, 1924, цена 1р. 30 коп. — Борис Анибал; '''Джек Лондон. Игра'''. Изд. &quot;Мысль&quot;, Лнг — 1925, стр. 192, цена не указана. — Борис Анибал; '''В. Евгеньев-Максимов. Очерк истории новейшей русской литературы'''. ГИЗ. Ленинград-Москва. 1925 г. 260 стр. — Ф. Жиц • '''В. Г. Сахновский. Крепостной усадебный театр. Краткое введение к его типологическому изучению'''. Ленинград—&quot;Колос&quot;. 1924. 61 стр. — Н. Пиксанов • '''И. Н. Кубиков. Рабочий класс в русской литературе'''. 2-ое переработанное и дополненное издание &quot;Основа&quot; Иваново-Вознесенск. 1925 г. стр. 278. Цена 2 р. — А. Цинговатов.&lt;/small&gt;}}

== №6 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Евгеньевич Грузинский|А. Е. Грузинский]]. — [[Комментарии к вариантам текста «Война и Мир» (А. Грузинский)|Комментарии к вариантам текста «Война и Мир»]] |3—19}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Варианты текстов романа «Война и Мир» (Л. Толстой)|Варианты текстов романа «Война и Мир»]]|20—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Иван Егорович Вольнов|Ив. Вольнов]]. — [[Самара (Вольнов)|Самара]], из дневника |59—74}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Николай Гаврилович Полетаев|Н. Полетаев]]. — Стихотворение|75}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|Алексей Липецкий]]. — Стихотворение|76}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Владимирович Фомин|Сергей Фомин]]. — Стихотворение '''© 2029'''|77}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Радимов Павел Александрович|Павел Родимов]]. — Стихотворение '''© 2038'''|77}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Виктор Михайлович Василенко|Виктор Василенко]]. — Стихотворение  '''© 2065'''|78}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|79—92}}
{{Dotted TOC||Андрей Червонный. — За кулисами колониальной политики '''© ????'''|93—104}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Александр Макаров (Якубовский)|Александр Макаров]] (литературный портрет)|105—112}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]]. — [[Танеев и Скрябин (Луначарский)|Танеев и Скрябин]]|113—126}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Захар Аронович Цейтлин|З. Цейтлин]]. — [[Физика и культура (Луначарский)|Физика и культура]] '''© 2029'''|127—138}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Леонид Николаевич Чащарин|Леонид Чащарин]]. — [[По Кубани (Чащарин)|По Кубани]] '''© ????'''|139—148}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Илья Эренбург. Бубновый валет и компания'''. Изд-во &quot;Петроград&quot;.1925 г. Стр.62. — Машбиц-Веров • '''Г. Шубин. Комсомольские рассказы'''. Изд. &quot;Молодая Гвардия&quot;. М. Лгд. Стр. 114. — М. Рифов • '''М. Светлов. Корни'''. Стихи. Изд. &quot;Московский Рабочий&quot;. 1925 год. Стр. 78. — И. Машбиц-Веров • '''„Недра“''' — книга шестая. Изд-во &quot;Недра&quot;. М. 1925. Стр. 230. Цена 2р. — Л—в • '''Д. Гарнетт. Человек в зоологическом саду''', роман, перев. с английского М. М. Любимова с предисл. Мих. Левидова. К-во &quot;Современные Проблемы&quot;. М. 1925. Стр. 136. Ц. 75 к. Борис Анибал • '''Панаит Истрати. Кира Киралина''', роман. Предисловие Романа Роллана, перев. И. Шерешевской. Изд. &quot;Время&quot;, ЛНГ. 1925 г. Стр. 162. Ц. 85 к. — Борис Анибал • '''Барюс'''. Рассказы. Гиз. Лнг. 1925. Стр. 235. Ц. 1 р. — А. Цинговатов • '''Стефан Жеромский. Перед веспой'''. Роман. Госиздат. Пер. с польского И. В. Соломоновой. Москва 1925. Стр. 324. Цена 1р. 10 к. — Ан. Вайсброд • '''Якоб Вассерман. Человек с гусями'''. Роман. Перевод с немецкого И. Мандельштама. Изд-во &quot;Петроград&quot;. 1925. Стр. 511. — Я. Фрид • '''О. Генри. Новый Багдад'''. Перев. с англ Э. К. Бродерсен, изд. &quot;Мысль&quot;. ЛНГ. 1925. Стр. 207. Ц. не ук. '''Что говорит город'''. Пер. с англ. Н. Ю. Жуковской, изд. &quot;Мысль&quot;. ЛНГ. 1925. Стр. 200. Ц. не ук. — Борис Анибал • '''В. В. Буш. Глеб Успенский (В мастерской художника слова)'''. Этюды. Саратов. 1925. 133 ср. — Его же. '''Жена писателя, Александра Васильевна Бараева-Успенская'''. Труды Пушкинского Дома. Ленинград. 1924. 61 стр. — Н. Пиксанов.}&lt;/small&gt;}}

== №7 ==
[https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1925_07__ocr.pdf &gt;&gt;pdf]
{{Dotted TOC||[[Автор:Лев Николаевич Толстой|Л. Н. Толстой]]. — [[Варианты текстов «Война и Мир» (Л. Толстой)|Варианты текстов  «Война и Мир»]]|3—32}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Георгиевич Низовой|Павел Низовой]]. — [[В луговых просторах (Низовой)|В луговых просторах]], повесть|33—60}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Е. Бражнев|Е. Бражнев]]. — [[Партизанщина (Бражнев)|Партизанщина]] (из книги «Стучит рабочая кровь»)|61—84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Владимирович Маяковский|Владимир Маяковский]]. — [[Бой (Маяковский)|Бой]], из поэмы «[[Летающий пролетарий (Маяковский)|Летающий пролетарий]]»|85—86}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Митрофанович Городецкий|Сергей Городецкий]]. — Лилиана (стихотворение) '''© 2042'''|86—88}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) '''© 2027'''|69—101}}
{{Dotted TOC||Н. Кузьмин. — [[Наша тактика и наши враги (Н. Кузьмин)|Наша тактика и наши враги]] |102—117}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Осип Ильич Бронштейн|О. И. Бронштейн]]. — [[Новые завоевания медицины (О. Бронштейн)|Новые завоевания медицины]]|118—127}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анри Барбюс|Анри Барбюс]]. — [[Современная французская литература (Барбюс)|Современная французская литература]]|128—132}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Кузьмич Козлов|П. К. Козлов]]. — [[Археологические открытия монголо-тибетской экспедиции... (П. К. Козлов)|Археологические открытия монголо-тибетской экспедиции П. К. Козлова в Северной Монголии]]|133—136}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: Григоров. — [[По Кубани (Григоров)|Современное Пошехонье]]|137—151}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Гавриков. Рассказы на ходу'''. Изд. &quot;Земля и фабрика&quot;. М. 1925 год. 154 стр. — Ф. Ж. • '''И. Бабель'''. Рассказы. Гиз. Москва. 1925 год. 108 стр. Ц. 70 к. — Н. Б-ский. • '''П. Яровой. Повесть о человеке'''. Москва. Гиз. 1924 г. Страница 147. Цена 60 коп. — В.Л. • '''Петр Орешин «Соломенная плаха»'''. Стихи. Том 2-й. Гиз. 1925 г. библ. соврем. русской литературы. Страниц 215. — В. Красильников • '''Георгий Якубовский. Песни крови'''. Госиздат. Москва 1925 г. Стр. 100. — В. Красильников • '''Венок Белинскому'''. Сборник под редакцией Н. К. Пиксанова. &quot;Новая Москва&quot;. 1924. Стр.285. — Л. Г. • О. Генри. «Четыре миллиона». Перев. Зин. Львовского. Изд-во &quot;Мысль&quot;.  ЛНГ. 1925. Стр. 187. — Я. Фрид • '''Иолан Нейфельд. Достоевский'''. Ппсихо-аналитический очерк под редакцией проф. З. Фрейда. Изд-во &quot;Петроград&quot;. Л.-М. 1925. — Л. Г. • '''М. Е. Салтыков-Щедрин. Письма 1845-1899'''. С приложением писем к нему и других материалов. Под ред. Н. В. Яковлева при участии Б. Л. Модзалевского. Труды Пушкинского Дома при Российской Академии Наук. Ленгиз. 1924. Стр. VIII+329+37. Ц. 3р. 50к. — Н. Ашукин • '''В. Комарович. Достоевский'''. Издание т-ва &quot;Образование&quot;. Ленинград 1925. 64 стр. Ц. 40 коп. — Н. Пиксанов.&lt;/small&gt;|152—160}}

== №8 ==
[https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1925_08__ocr.pdf &gt;&gt;pdf]
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]]; ''см. [[Золотая цепь (Грин)|ред. 1965]]''|3—32}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Аркадьевич Алякринский|С. Алякринский]]. — [[Огульное доение (Алякринский)|Огульное доение]], рассказ|40—51}} 
{{Dotted TOC||[[Автор:Глеб Васильевич Алексеев|Глеб Алексеев]]. — [[В вагоне (Г. Алексеев)|В вагоне]], рассказ|52—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Обрадович|С. Обрадович]]. — [[Героическое (Обрадович)|Героическое]], стихотворение © '''2031'''|66—67}}
{{Dotted TOC||[[Автор: Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — [[Из цикла «Кавказ» (Малашкин)|Из цикла «Кавказ»]], стихотворение '''2053'''|67—68}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[В воздухе (Александровский)|В воздухе]], стихотворение|68—69}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — [[Не отвыкну от ячменных каш я (Хвастунов)|«В застенках дней…»]], стихотворение|69}}
{{Dotted TOC||[[w:Марти, Андре|Андрэ Марти]]. — [[Черноморское восстание (Марти)|Черноморское восстание]] (воспоминания) &lt;Окончание&gt; '''© 2027'''|70—87}}
{{Dotted TOC||М. Брагинский. — [[Пять лет борьбы (М. Брагинский)|Пять лет борьбы]]|88—103}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Л. Гроссман|Л. Гроссман]]. — Крепостные поэты '''© 2036''' |194—118}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Яков Александрович Тугендхольд|Я. Тугендхольд]]. — [[Искусство СССР и национальный элемент (Тугендхольд)|Искусство СССР и национальный элемент]]|119—124}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Михаил Исаевич Неменов|М. И. Неменов]]. — [[Рак, теория его происхождения и его лечение (Неменов)|Рак, теория его происхождения и его лечение]]|125—132}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:Николай Иванович Колоколов|Н. Колоколов]]. — I. [[В глуши (Колоколов)|В глуши]] • II. [[Уральские рудники (Колоколов)|Уральские рудники]]|133—147}} 
{{Dotted TOC||Библиография: &lt;small&gt;'''Ольга Форш. «Одеты камнем»''' (таинственный узник Алексеевского равелина). Москва 1925 г. Изд. &quot;Россия&quot;. Стр. 199. Ц. 1 р. 50 к. — Иб. • '''Н. Степной. Перевал'''. Роман. Изд. 2-е &quot;Коллектива раб.-крест.-пис.&quot; М., 1925 г. Ц. 1 р. — И. Б. • '''Н. Крашенинников. Целомудрие'''. Роман К-ва &quot;Современные Проблемы&quot;. Н. А. Столяр. 1925. Москва. Ц. 1 р. 50 к. Стр. 266. — Н Б—ский • '''Иван Грузинов. Избяная Русь'''. Издательство &quot;Современная Россия&quot;, Москва, 1925 г. Стр. 47. — В. Красильников • '''Н. Асеев. Поэмы'''. Гиз. Л.-М. 1925. Стр. 88. — Я. Фрид • '''«Багряные льды»''' (альманах). Изд. &quot;Земля и Фабрика&quot;. 1925 г. Стр. 160. —  Т. Ж. • '''Пьер Амп. Рельсы'''. Перев. с франц. И. А. Лихачева, под ред. Г. П. Федотова. Изд. Фонетического института языков. Л. 1925. Стр. 214. — Я. Фрид • '''Жюль Ромэн'''. Собрание сочинений, изд. &quot;Academia&quot;, ЛГР, 1925, т. II '''«Чья-то смерть»''' роман, перев. и предисл. М. Лозинского. Стр. 160. Тир. 3.500 экз. Ц. 1 р. 10 к. Т. IV '''«Люсьена»''', роман, пер. и предисл. А Франковского, стр. 304, тир. 4.000 экз., ц. 1 р. 40 к. — Борис Анибал • '''Джозеф Конрад. «На взгляд Запада»'''. Роман. Перевод с англ. А. В. Кривцовой. Изд-во &quot;Земля и Фабрика&quot;. М.-Л. 1925. Стр. 503. — Я. Фрид • '''Шервуд Андерсон. Торжество яйца'''. Издательство &quot;Современные Проблемы&quot;. 1925 г. Пер. с английского Охрименко. Стр. 256. — Е. Рамм • '''Альберт де-Пувурвиль. Китайские тени'''. Изд. &quot;Пучина&quot;. 1925 г. Пер. с французского Георг. Павлова. Стр. 137. — М. Рабинович • '''Б. Томашевский. «Пушкин»'''. Современные проблемы историко-литературного изучения. Изд. &quot;Образование&quot;. Лнг. 1925. Стр. 134. Тир. 3000. Ц. 80 к. — Борис Анибал; '''Б. Л. Модзалевский. — Пушкин под тайным надзором (Очерк)'''. —  Труды Пушкинского дома при Росс. Академии Наук. —  3-е изд., &quot;Атеней&quot;. Лнг. 1925 г. Стр. 106. Ц. 90 к.; '''А. С. Пушкин. —  Избранные сочинения'''. Рабочее из-во &quot;Прибой&quot;, Лнг, 1925 г. Книга первая: Медный всадник, Капитанская дочка —  ц. 40 к. Книга вторая: Евгений Онегин — ц. 45 к. — Л. Бродский • '''Т. Шевченко. Дневник'''. Редакция, вступит. статья и примечан. И. Я. Айзенштока. Изд. &quot;Пролетарий&quot;. Стр. XXXI + 288. Ц. 2 р. 50 коп. —  Н. Ашукин.&lt;/small&gt;|148—160}}

== №9 ==
[https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1925_09__ocr.pdf &gt;&gt;pdf]
{{Dotted TOC||[[Автор:Константин Андреевич Тренёв|К. Тренев]]. — [[Фиалка (Тренев)|Фиалка]], рассказ|3—19}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Продолжение 1&gt;''|20—45}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Павел Семёнович Логинов-Лесняк|Пав. Логинов-Лесняк]]. — [[На перегоне (Логинов-Лесняк)|На перегоне]], рассказ|46—69}}
{{Dotted TOC||Сытин. — [[Тамга Сарымсака (Сытин)|Тамга Сарымсака]], рассказ|70—82}}
{{Dotted TOC||Евгений Приходченко. — [[На земле (Е. Приходченко)|На земле (Тридцатая весна)]], стихотворение|83—84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Дмитриевич Александровский|В. Александровский]]. — [[Без крова (В. Александровский)|Без крова]], стихотворение|84}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Фёдорович Наседкин|В. Наседкин]]. — [[Как-будто из моих очей (В. Наседкин)|«Как-будто из моих очей…»]], стихотворение '''© 2027'''|84—85}}
{{Dotted TOC||[[w:Ковынев, Борис Константинович|Б. Ковынев]]. — Розовый лоток • «Я люблю пустыри и рощи…»: стихотворения '''© 2045'''|85—86}} 
{{Dotted TOC||Долин. — [[Утром ранним (Долин)|Утром ранним…]], стихотворение|86}}
{{Dotted TOC||[[w:Раковский, Христиан Георгиевич|X. Раковский]]. — Восстание на броненосце „Потемкин&quot; (из воспоминаний) '''© 2059'''|87—98}}
{{Dotted TOC||П. Шубин. — [[Наши друзья и наши враги (Шубин)|Наши друзья и наши враги]]|99—112}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Георгиевич Вешнев|B. Вешнев]]. — [[Константин Федин (Вешнев)|Константин Федин]] (литературный портрет)|113—127}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Вячеслав Павлович Федоров|В. П. Фёдоров]]. — [[Искусственное золото (Вешнев)|Искусственное золото]]|128—137}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[Автор:В. И. Шарко|В. Шарко]]. — [[Пролетарская мануфактура (Колоколов)|Пролетарская мануфактура]]|138—146}} 
{{Dotted TOC||Библиография: '''&lt;small&gt;Ив. Касаткин. Деревенские рассказы'''. Госиздат. Л. 1925. Стр. 238. — Л. Г. • '''М. Горький. Воспоминания. Заметки из дневника'''. Verlag Kniga M. B. H. Berlin 1924 г. Стр. 213. И. Веров • '''Владимир Маяковский. «Владимир Ильич Ленин»''', поэма. Стр. 95. '''«Только новое»''', стихи. Стр. 55. ГИЗ. 1925 г. — В. Красильников • '''Мартин Андерсен Нексэ. Великая борьба''' (Пелле победитель). Перев. с датск. М. В. Коваленской. Изд. &quot;Недра&quot; 1925 г., 335 стр. А. В—д.; '''Анри де Ренье. «Загадочные истории»'''. Вс. Рождественского и А. А.Смирнова. Изд. &quot;Academia&quot;. ЛНГ, 1924. Цена 1 р. 30 коп. — Борис Анибал • '''Альберт Эдвардс. Товарищ Иетта''', роман. М. 1925 г. Издательство ВЦСПС. 136 стр. Ц. 75 к. — П. Зайцев • '''А. Франс. Роман актрисы'''. Из-во &quot;Пучина&quot;. Ленинград — Москва. 1925 г. Стр. 235. — Д. Горбов • '''Пьер Амп. «Больная промышленность»'''. С предисловием Б. Суворина. Госиздат. Москва 1924 г. 341 стр. — А. Роминский • '''А. Луначарский. История западно-европейской литературы в ее важнейших моментах'''. Ч. I 244 стр., ч. II 236 стр.— ГИЗ. Москва 1924. — Александр Гербстман • '''В. А. Апушкин. Генерал от поражений В. А. Сухомлипов'''. 133 стр. '''Д. О. Засловский. Рыцарь черной сотни Б. Б. Шульгин'''. 72 стр. '''С. Б. Любош. Русский фашист Владимир Пуришкевич'''. 56 стр. Изд.-во &quot;Былое&quot;. Ленинград. 1925 г. — С. Б. • '''Г. В. Плеханов. Статьи о Л. Н. Толстом'''. ГИЗ. Стр. 94. — Арк. Глаголев • '''М. А. Яковлев. «Лермонтов, как драматург»'''. Изд. &quot;Книга&quot;. Ленинград — Москва, 1924 г. Стр. 259. — Н. Г. • И. Н. Розанов. '''«Н. А. Некрасов»'''. '''«Жизнь и судьба»'''. Изд. &quot;Колос&quot;, Ленинград 1924 г. Стр 112. — Н. Гудзий • '''Социализм Белинского. Статьи и письма'''. Редакция и комментарии П. Н. Сакулина. ГИЗ. 1925. Стр. 124. — Арк. Глаголев.&lt;/small&gt;}}

== №10 ==
[https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1925_10__ocr.pdf &gt;&gt;pdf]
{{Dotted TOC||[[Автор: Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — Наследство, повесть '''© 2053'''|3—23}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Елена Зарт|Елена Зарт]]. — [[Восточные рассказы (Зарт)|Восточные рассказы]]|24—37}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Продолжение 2&gt;''|38—58}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Борис Андреевич Пильняк|Бор. Пильняк]]. — [[Человеческий ветер (Пильняк)|Человеческий ветер]], рассказ '''© 2027'''|59—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Вера Васильевна Ильина|Вера Ильина]]. — О весне и любви, стихотворение '''© 2037'''|66—68}}
{{Dotted TOC||[[w:Луговской, Владимир Александрович |Владимир Луговской]]. — [[Год двадцатый (Луговской)|Год двадцатый]], стихотворение '''© 2028'''|68}}
{{Dotted TOC||[[w:Колычев, Осип Яковлевич|Осип Колычев]]. — Век, стихотворение '''© 2048'''|69}}
{{Dotted TOC||[[w:Раковский, Христиан Георгиевич|X. Раковский]]. — Восстание на броненосце „Потемкин&quot; (из воспоминаний) ''&lt;Продолжение&gt;'' '''© 2059'''|70—85}}
{{Dotted TOC||[[w:Мгеладзе, Илларион Виссарионович|Ил. Вардин]]. — [[Грузинский меньшевизм до и после августовского восстания (Колычев)|Грузинский меньшевизм до и после августовского восстания]] '''© 2030'''|86—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]]. — [[К 200-летию Всесоюзной Академии Наук (Луначарский)|К 200-летию Всесоюзной Академии Наук]]|99—112}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Автор:Роберт Фредерикович Куллэ|Р. Куллэ]]. — [[Роман в современной Франции (Куллэ)|Роман в современной Франции]] '''© 2027'''|113—122}}
{{Dotted TOC||Проф. [[Автор:Пётр Юльевич Шмидт|П. Ю. Шмидт]]. — [[Новейшие успехи русской биологии (П. Шмидт)|Новейшие успехи русской биологии]]|123—131}}
{{Dotted TOC||По Советской земле: [[w:Гайдовский, Георгий Николаевич|Г. Гайдовский]]. — [[Двери в Азию (Гайдовский)|Двери в Азию]] '''© 2037'''|132—139}} 
{{Dotted TOC||Критика: [[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Сейфуллина и ее критики (Якубовский)|Сейфуллина и ее критики]]|140—147}} 

{{Dotted TOC||Отзывы о книгах: &lt;small&gt;'''С. Подъячев. — «Разлад»''', рассказы. Предисловие Н. Смирнова, 2 изд. &quot;Известий ЦИК СССР и ВЦИК&quot;. М. 1925. Стр. 134. Тир. 8.000 экз. Ц. 85 к. Его же. — '''«Среди рабочих»''', повесть. Изд. то же. — М. 1925. Стр. 136. Тир. 6.000 экз. Ц. 85 к. — Борис Анибал • '''Дм. Фурманов. 1. Чапаев'''. Предисл. А. Луначарского. ГИЗ. 3-е изд. 1925 г. Стр. 216. Тираж 15.000 экз. Цена 1 р. 25 к. '''2. Мятеж.''' Предисл. А. Серафимовича. ГИЗ. 1925 г. Стр. 270. Тираж 7.000 экз. Цена 2 рубля. — И. Машбиц-Веров • '''Леонид Леонов. Рассказы'''. Изд. &quot;Круг&quot;. 1925. Стр. 196. Тираж 7.000. Цена 1 р. 25 к. '''2. Барсуки'''. Ленгиз. 1925. Стр. 306. Тираж 7000. Цена 2 руб. — И. Машбиц-Веров • '''Александр Жаров. — «Ледоход»'''. Стихи. Госиздат. 1925, стр. 131. Цена 1 р. Тираж — 5.000. — В. Красильников • '''Курд Ласвиц. — «На двух планетах»''', фантастич. роман. Сокращ. и обраб. перев. с немецк. С. Парнок и Б. Горнунга, ГИЗ. 1925. ЛНГ. — М. Стр. 382. Тир. 5.200 экз. Ц. 1 р. 25 к. — Борис Анибал • '''Франк Норрис. — «Спрут»''', роман. Изд. &quot;Мысль&quot;. Ленинград. 1925 г. 352 стр. — Федор Жиц • '''Георгий Горбачев. — «Очерки современной русской литературы»'''. Второе, дополненное издание ГИЗ ЛНГ 1925 г. Стр. 218. Тир. 7.000 экз. Ц. 1 р. 20 к. — Борис Анибал • '''И. Н. Кубиков. — Глеб Успенский'''. Государственное Издательство. Критико-биографическая серия.  М. 1925. 120 стр. — Н. Пиксанов • '''Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым'''. Вступит. статья и примеч. М. Цявловского. Изд. М. и С. Сабашниковых. 1925 г. стр. 140. Тир. 2.100 экз. Ц. не ук. — Борис Анибал • '''Вопросы культуры при диктатуре пролетариата'''. Сборник. Государственное Изд. 1925 г. Стр. VIII 220. Тираж 10.000. Цена 1 руб. 50 коп. — Г. Я. • '''«Февральская Революция»'''. Мемуары Родзянко, Милюкова, Керенского, Шульгина, Деникина, Лукомского, Пешехонова и др. Составил С. А. Алексеев. &quot;Госиздат&quot;. 1925 г. 510 стр. — Федор Жиц. &lt;/small&gt;}}

== №11 ==
{{Dotted TOC||[[Автор:Всеволод Вячеславович Иванов|Всеволод Иванов]]. — Каменные калачи, рассказ '''© 2038'''|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Иванович Малашкин|Сергей Малашкин]]. — Наследство, повесть ''&lt;Окончание&gt;'' '''© 2053'''|}}
{{Dotted TOC||[[Александр Грин|А. С. Грин]]. — [[Золотая цепь (Грин)/ред. 1925|Золотая цепь]], роман ''&lt;Окончание&gt;''|}}
{{Dotted TOC||Вс. Мельников. — Товарищ Кого, рассказ|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Сергей Александрович Есенин|С. Есенин]]. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||[[w:Луговской, Владимир Александрович |Владимир Луговской]]. — Стихи '''© 2028'''|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Владимирович Липецкий|А. Липецкий]]. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||[[w:Ковынев, Борис Константинович|Б. Ковынев]]. — Стихи '''© 2045'''|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Георгий Хвастунов|Г. Хвастунов]]. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||Е. Эркин. — Стихи|}}
{{Dotted TOC||И. Степанов. — От поражения к победе.|}}
{{Dotted TOC||С. Киселев. — Хозяйственные итоги 1924—1925 г. и перспективы|}}
{{Dotted TOC||Проф. [[w:Френкель, Яков Ильич|Я. Френкель]]. — Рентгеновы лучи в современной физике и технике.|}}
{{Dotted TOC||Инж. А. А. Флинк. — Проблемы Днепровского строительства.|}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Пётр Семёнович Коган|П. С. Коган]]. — [[Борис Пильняк (П. Коган)|Борис Пильняк]]|}}
{{Dotted TOC||[[w:Берёзов, Родион Михайлович|Р. Акульшин]]. — Три сказки '''© 2058'''|}} 
{{Dotted TOC||Б. Кожаринов. — Путевой очерк по Дальнему Востоку|}} 
{{Dotted TOC||Критика: [[Автор:Георгий Васильевич Якубовский|Г. Якубовский]]. — [[Обзор альманахов (Якубовский)|Обзор альманахов]]|}}
{{Dotted TOC||Отзывы о книгах|}}

== №12 ==
[https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1925_12__ocr.pdf &gt;&gt;pdf]
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Михайлович Пришвин|Мих. Пришвин]]. — Весна воды и леса, очерк '''© 2029'''|3—10}}
{{Dotted TOC||[[w:Четвериков, Борис Дмитриевич|Дм. Четвериков]]. — Простой народ, повесть '''© 2056'''|11—47}}
{{Dotted TOC||[[w:Бибик, Алексей Павлович|А. Бибик]]. — Семка промышленник, рассказ '''© 2047'''|48—65}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Борис Андреевич Губер|Борис Губер]]. — [[Лобуда (Губер)|Лобуда]], рассказ |66—91}}  
{{Dotted TOC||[[Автор:Василий Фёдорович Наседкин|Василий Наседкин]]. — «[[Кто пожелает мне счастья (Наседкин)|Кто пожелает мне счастья…]]», стихотворение '''© 2027'''|92}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Александрович Зенкевич|Михаил Зенкевич]]. — «Пять декабристов», стихотворение '''© 2048'''|93—96}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Михаил Прокофьевич Герасимов|Михаил Герасимов]]. — «[[Митинг (Герасимов)|Митинг]]» • [[Из поэмы «1905 год» (Герасимов)|Из поэмы «1905 год»]]: стихотворения '''© 2028'''|96—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Владимир Тимофеевич Кириллов|Владимир Кириллов]]. — [[1905 (В. Кириллов)|1905]], стихотворение '''© 2028'''|96—98}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Алексей Семёнович Киселёв|А. Киселев]]. — [[В ссылке (А. Киселёв)|В ссылке]] '''© 2027'''|99—109}}
{{Dotted TOC||[[w:Виленский-Сибиряков, Владимир Дмитриевич|Вл. Виленский (Сибиряков)]]. — [[Столетие декабрьского восстания 1825 (Виленский-Сибиряков)|Столетие декабрьского восстания 1825 г.]]  '''© 2028'''|110—116}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Фрида Соломоновна Рогинская|Ф. Рогинская]]. — [[Сдвиги и достижения в области изобразительных искусств (Рогинская)|Сдвиги и достижения в области изобразительных искусств]] '''© 2038'''|117—128}}
{{Dotted TOC||[[Автор:Дмитрий Александрович Горбов|Д. Горбов]]. — [[Итоги литературного года (Куллэ)|Итоги литературного года]] '''© 2042'''|129—148}}

{{Dotted TOC||Отзывы о книгах: &lt;small&gt;'''Иван Доронин. «Лесное комсомолье»''' Госиздат, 1925 г. Стр. 87, тир. 7000 экз. — '''Михаил Голодный. «Дороги»'''. библ. раб.-кр. молод. Изд. &quot;Нов. Москва&quot;, 1925 г. Стр. 63, тир. 2000 экз. — '''С. Малахов. «О партии, о любимой и о другом»'''. Изд. &quot;Мол. Гв.&quot; 1925 г. Стр. 80, тир. 3000 экз. — '''Макар Пасынок. «Под солнцем»'''. Библ. раб. кр. мол. Изд. &quot;Нов. Москва&quot;, 1925 г. Стр. 48, тир. 5.000 экз. — '''Я. Шведов. «Разлив»'''. Изд. &quot;Моск. Раб.&quot; 1925 г. Стр. 115, тир. 5000 экз. — В. Красильников • '''Алексей Толстой. «Союз пяти»'''. Рассказы. Государственное издательство. Ленинград, 1925 г. Стр. 197. Ц. 1р. 20. — Б. В. Нейман • '''Вл. Лидин. «Голубое и желтое»'''. Изд. &quot;Пучина&quot;. Ленинград—Москва. 1925 г. Стр. 169. — Б. В. Нейман • '''А. Новиков-Прибой. «Море зовет»'''. Рассказы. Изд. третье, дополненное. &quot;Московское товарищество писателей&quot;, 1925 г. Стр. 318. — Ф. Ж. • '''Павел Низовой. «В горах Алтая»'''. Повесть для детей. Госиздат, М.-Л. 1925 г. Стр. 150. — Ф. Ж. • '''«Валет»''', альманах литературной группы &quot;Твори&quot;. Изд. &quot;Прибой&quot;. Ленинград 1915 г. Стр. 167. Ц. 1 р. 30 к. Тир. 4. 130 экз. — В. Красильников • '''Жорж Дюамель. «Игры и утехи»'''. Изд. &quot;Мысль&quot;. 1925 г. Перев. Сметанича. Стр. 160. Ц. 75 к. — Н. Эйшискина • '''Анри де-Ренье. Собрание сочинений'''. Изд. &quot;Academia&quot;. ЛНГ. 1925. '''«По прихоти короля»''', роман. Перевод и предисловие М. Кузьмина. Стр. 340. Тир. 4.000 экз. 1р. 40 к. '''«Страх любви»''', роман. Перевод Ал. Н. Чеботаревской с предисловием А. А. Смирнова. Стр. 319. Тир. 4.000 экз. Ц. 1 р. 40 к. — Б. Анибал • '''Н. Сегюр. «Разговоры с Анатолем Франсом»'''. Изд. &quot;Сеятель&quot;. Л. 1925. Стр. 120. Ц. 70 коп. — Ю. Д. • '''Горбачев. «Капитализм и русская литература»'''. Государствен. Издательство. Ленинград. 1925 г. Стр. 175. Ц. 1 р. — Б. В. Нейман • '''Рафаил Григорьев. «В. Г. Короленко»'''. Государственное Издательство. Критико-биографическая серия. М. 1925. 143 стр. Ц. 80 к. Н. Пиксанов. &lt;/small&gt;|149—160}}

{{Список}}
{{Примечания ВТ}}
[[Категория:Журнал «Новый мир» по годам]]
[[Категория:Журналы 1925 года]]</text>
      <sha1>maw9zj8quhv9thmyryx2613jj1sikvj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Задачи России в Малой Азии (Езерский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1215589</id>
    <revision>
      <id>5727761</id>
      <parentid>5695713</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T09:27:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Семён Семёныч</username>
        <id>26505</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5727761</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="55688" sha1="tc3wjdvkvrjf4ajqx9chp9uj57pwjdi" xml:space="preserve">{{Отексте
| НАЗВАНИЕ=Задачи России в Малой Азии
| АВТОР =[[Николай Федорович Езерский|Н. Езерский]]
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
| ИСТОЧНИК= Проблемы Великой России. — М., 1916. — № 11. — СС. 2—8.
| ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire
| СТИЛЬ=text
}}__NOTOC____NOEDITSECTION__

== Задачи России в Малой Азии.&lt;ref group=&quot;ред.&quot;&gt;Помещая эту статью г. Езерского, редакция «Проблем Великой России» считает долгом отметить, что не разделяя взглядов, высказываемых им, находит весьма полезным для всестороннего освещения вопроса дать место на страницах своего издания интересной попытке г. Езерского откликнуться на очередную задачу и формах русского влияния в Малой Азии.&lt;/ref&gt; ==
Когда 16 октября на рассвете мирные русские города Черноморья подверглись нападению турецко-немецкого корсара, то, вместе с негодованием на вероломное нападение без объявления войны и без всякого повода, у всех шевельнулось чувство не тревоги, а скорее успокоения: кончилась игра в фальшивый нейтралитет, карты раскрыты и этим у нас руки развязаны. Заканчивается двухсотлетняя борьба за свободное море, делается новый громадный шаг в сторону того Юга, который привлекал наших предков, начиная с Святослава, и экономическому развитию России открываются новые пути, необъятные горизонты.

Долго Кавказский фронт считался второстепенным. Пока мы надеялись большим ударом быстро кончить войну, сокрушить главную силу немцев, мы не обращали серьезного внимания на турок. Выяснившаяся необходимость затяжной войны, долгой всесторонней подготовки наступления, дала нам время заняться и турецким театром войны. К тому же слияние Турции с Германией через Болгарию отодвинуло фланг борьбы в горы Армении и Персии, в равнину Месопотамии. И мы удачно начали фланговое движение.

Очень симптоматично было, что первые наши решительные успехи последовали именно на этом, вначале заброшенном, отдаленном театре. Взятие Эрзерума было поворотным пунктом войны, с него началась наша инициатива, наступление, которое постепенно захватывало другие фронты. Мы нашли самое слабое место союза центральных держав и били в него. Но действия на турецком фронте для нас имели еще совсем особое значение, кроме влияния на исход мировой войны. Здесь мы продолжаем свою традиционную вековую политику освобождения христианских народностей от мусульманского ига и варварского режима, играем истинно культурную роль в противовес немцам, поддерживающим из своих выгод варварские порядки и заведомо негодное турецкое правительство. Здесь мы становимся твердой ногой навсегда, пролагаем себе путь к морю и обеспечиваем будущим поколениям широкое и благодарное поле деятельности. Разумеется, укрепление наших приобретений здесь зависит от нашей победы вместе с союзниками на главном, европейском театре, но форма, в которую выльется реальное приобретение России от этой победы в Азии определится тем, что будет сделано здесь.

Мы надеемся, что после победы союзников международные договоры будут соблюдаться лучше, чем при господстве беззастенчивой Германии. Однако, содержание договоров все же будет определяться теми реальными приобретениями, какие явятся плодом усилий каждой отдельной страны. Работая в глубине Азии, мы помогаем союзному, делу, так как раздробляем силы главного противника, лишаем его подвоза припасов, на которые он рассчитывал, наносим удар его престижу в сердце мусульманских народностей, но в тоже время мы не можем терять из виду того конкретного положения, которое сложится после войны на нашей окраине.

Вопрос осложняется здесь тем, что к этим странам неприменим принцип свободного самоопределения. Этого часто у нас не понимают. Мы очень любим одной фразой отмахнуться от сложных жизненных вопросов и, подобно французам XVIII столетия, думаем, что общая формула может разрешить все запутанные положения независимо от конкретных условий места, времени и народности. В этом сказывается наша политическая неопытность. Теперь жизнь ставит перед нами ряд важнейших задач, которые должны получить прочное и жизненное решение. Отвлеченное теоретизирование может утешать нас самих ненадолго, но будет сметено напором реальных сил и в конце концов принесет вред тем, кого мы хотим облагодетельствовать широкими либеральными формулами.

Свобода самоопределения народа подразумевает, что он во-первых сознает свои интересы и может наметить себе линию поведения, во-вторых, обладает достаточной дисциплиной, чтобы следовать этой линии, в-третьих, достаточно сплочен, чтобы дать отпор внешним покушениям против его самостоятельности, притом покушениям, которые могут производиться не только вооруженной силой, а интригами, подкупом, восстановлением одной части населения против другой. Вот почему невозможно самоопределение турок, не обладающих ни одним из упомянутых качеств. Мы видим, что самостоятельная и некогда великая империя обратилась в тень, в вассала германского кайзера. В каких бы пределах ни сохранилась Турция после нынешней войны, она будет игрушкой в руках соперников, тех же немцев, которые не перестанут мечтать о реванше на Востоке, где ими затрачено столько усилий и погребено столько надежд. Поэтому мы не можем оставить без действительного контроля турецкое правительство даже в том случае, если бы пределы его власти были ограничены строго областью, населенной оттоманами и все христианские народности были освобождены от его ига.

Все остальные народности сопредельных с нами стран Азиатской Турции несут в себе еще то осложнение, помимо малого политического воспитания, что они чрезвычайно перемешаны друг с другом, а по характеру, занятиям и интересам часто противоположны. Размежевать их географически невозможно, а примирить их интересы и противоречия вряд ли легче. Кроме немногих областей армяне перемешаны с курдами и культурный, но слабый численно народ ужиться рядом с этими кочевниками может только при наличности сильной власти, его защищающей. С другой стороны второй культурный народ Малой Азии, греки, рассыпаны по городам. Связи с массой населения они не имеют. Они играют роль непропорционально своей численности, благодаря своим капиталам и профессиональному занятию торговлей, но эта же посредническая роль ставит их в особые отношения к населению, и отдавать им в распоряжение судьбы этого малоподвижного невежественного земледельческого населения, значило бы сознательно жертвовать интересами его, хотя бы была создана фикция народных выборов; при неразвитости массы они поставят у кормила правления тех людей, которые экономически держат в руках весь край.

Таким образом мы не можем ни оставить без внимания страну, которая, так близко прикасается к нам, через которую ведет наш путь к свободному морю, ни представить ей устроиться собственными силами, ибо мы на перед знаем, что из этого ничего не выйдет, кроме смуты и разорения для самих же жителей. Так или иначе нам придется реагировать, придется входить все глубже в жизнь страны, взять на себя нелегкую и ответственную задачу устройства этого зачерноморского края. Нужно сознать ясно это положение и лучше итти ему на встречу с открытыми глазами, чем отделываться паллиативами и потом тратить лишние силы, деньги, а может быть и кровь на поправку того, что будет испорчено теперь в случае, если мы пойдем по ложному пути в определении нашей позиции в этом крае

Однако против механического решения вопроса в старом вкусе — прямой аннексии, поглощения Россией еще этой новой окраины можно выставить два серьезных возражения. Одно из них идеальное, — мы не должны подражать немцам и войну, начатую во имя свободы народов, мы не должны заканчивать завоеванием. Другое практическое: наши собственные пределы так обширны, что присоединять новый край можно только в случае самой крайней неизбежности, отсутствия всякого другого способа урегулирования положения. Мало ведь присоединить край, надо его устроить, надо проводить дороги, поднять земледелие, насадить промышленность; надо дать ему законы, соответствующие его потребности, а на первое время и самих исполнителей, организаторов. Мы знаем, насколько мы бедны организаторскими силами, как обширны будут задачи внутри империи после войны, и тратить силы на устройство еще новых окраин для нас нерасчетливо. Многие боятся, что это ляжет новым бременем на центр, об оскудении которого говорят вот уже скоро двадцать лет.

Проф. Ященко достаточно подробно и убедительно обрисовал все выгоды, какие представит владение таким краем, как Малая Азия, величиной с Норвегию, с населением в 10 миллионов, которое весьма легко могло бы путем колонизации подняться в короткое время вдвое: на этом пространстве у нас в Новороссии, еще не густо населенной, живет уже 20 миллионов человек. Достаточно одного взгляда на карту, чтобы видеть, что эта область есть не механический придаток к русской территории, а естественно замыкающий ее форпост. Мы обожглись на одной авантюре с нашим движением в Манчжурию и теперь боимся серьезного предприятия потому, что не учитываем разницы обоих. Говорить о недостатке сил в 170-миллионном народе не приходится, многие силы пропадают у нас под спудом в неизвестности, или не получают развития по неблагоприятным обстоятельствам. Сколько повторялось жалоб на недостаток сил в земстве, а началась война, и Земский и Городской Союзы нашли десятки тысяч платных и бесплатных сотрудников, наладили спешно громадное дело и непрерывно его расширяют: силы явились, «встали небужены, вышли непрошены». Как только складывались условия, нужные для успешной работы, давался простор инициативе, падали искусственные перегородки, находились и люди, быстро приобретался опыт, на практике вырастала организация, не измышленная теоретически, а созданная самой жизнью. Мы надеемся и уверены, что после войны, наша жизнь обновится и старых перегородок не будет, иначе мы не исправимся и с внутренними задачами. При полном же обновлении будет такой подъем народных сил и энергии, что мы легко одолеем и те затруднения, какие встретим в новых областях.

Однако мы не должны усложнять себе задачи и в особенности не должны допускать мысли об эксплуатации народов с односторонней целью увеличения нашего могущества и нашего дохода. Не будем как немцы! Обратимся к примеру наших союзников англичан и вспомним, чем обязаны они крепостью своей необъятной и самой разноплеменной, разноязычной империи. Мы должны только иметь гарантии против того, чтобы соседние с нами области не обратились в очаги интриг против нас; мы имеем право на возмещение наших расходов и жертв, связанных с освобождением их от турецкого ига; наконец мы имеем право желать, чтобы нам не закрывали двери этих, нами освобожденных стран, и чтобы русский человек мог чувствовать себя там не хуже, чем в России, чтобы его деятельности, направленной на разработку естественных богатств края, не ставилось там искусственных преград, хотя бы и в неразумной ревности туземного населения или, правильнее, той небольшой части его, которая после замирения начнет спекулировать богатствами края. Этого как раз можно ожидать там, где торговое сословие принадлежит к иному племени, чем масса населения (анатолийские греки).

В силу вышесказанного мы решительно возражаем против полной аннексии, которая притом возбудила бы против нас подозрительность других народов и затруднила будущие мирные переговоры. Области Малой Азии должны получить автономию и право распоряжаться своим внутренним устройством, создать себе культуру после стольких веков рабства и застоя. Основы этой автономии будут очень различны. Не будем мечтать создать сразу из Малой Азии нечто вроде Австралийской федерации; там отсутствует племенная рознь, исторические воспоминания; аборигены-папуасы начисто сметены с лица земли, другим цветным расам, даже полинезийцам, вход крайне затруднен и на всем пространстве материка господствует одна английская культура. В Малой Азии мы встречаемся с пережитками тысячелетий, с наслоениями всех племен, бороздивших ее степи то плугом. то огнем и мечем. Вполне окрепшие национальные культуры, как греческая, встречаются рядом с кочевыми юрюками или дикими наездниками-курдами. Нужны столетия, чтобы все это слилось в одно целое, и покамест процесс происходит, нужна известная власть, стоящая вне и выше этих племенных противоречий и обеспечивающая элементарный порядок, гарантирующая от иностранного завоевателя и культурного эксплуататора.

Для нас важно поставить три условия. Во-первых, области или государства, какие могут возникнуть на пространстве Анатолии, не должны стать орудием в руках чужеземца, а для этого они не должны иметь военной силы более, чем нужно для обороны своих пределов. Иначе сказать, постоянная армия должна здесь заменяться народной милицией. Но это влечет для нас необходимость взять на себя гарантию их неприкосновенности, то есть протекторам над ними. Подобный исход неизбежен, так как, будь даже Малая Азия объединена в одно государство, она не в силах была бы защититься от завоевателя, да и вообще варварские страны теперь уже не в силах сопротивляться культурным. Ни одна держава не может охранить ее легче и успешнее, чем Россия, и с другой стороны мы не можем никому поручить эту охрану, в которой мы столь близко заинтересованы, как не может передать чужому сторожу ключи от своих ворот. Разумеется, обязанность защиты влечет за собой расходы, и справедливо, чтобы население Малой Азии участвовало в этих расходах хотя бы в известной доле, которая может быть определена международным соглашением в виде процента с поступающих налогов. Финансовые расчеты вообще играют  здесь второстепенную роль; быстрое развитие страны при хорошем управлении легко покроет все эти расходы. Они во всяком случае ниже того, что население вынуждено было бы затрачивать, если бы Малая Азия сама вступила в полосу милитаризма.

В наш век страна захватывается не только вооруженной силой, а медленным проникновением и в особенности «культуртрегерством в форме добрых услуг более культурных народов отсталым. Не допуская ни в какой форме и ни под какой фикцией преобладания в Малой Азии враждебных нам элементов, мы вынуждены поставить второе условие каким бы то ни было правительствам, которые там возникнут: пусть администрация страны останется туземной, — против этого мы ничего не имеем, но пусть не дает ее в руки иностранцев под предлогом инструктирования, как это случилось с Турцией: мы поздно и тщетно протестовали здесь против миссии Лиман-фон Сандерса, после того как на наших глазах целые поколения немцев обрабатывали турецкую бюрократию и армию. Приглашение иностранных чиновников и инструкторов может быть допущено каждый раз только с согласия России. Само собой, что это согласие всегда будет даваться нашим верным союзникам и что его никогда не добьется ни один немец.

Мы знаем каким могучим орудием овладения страной является промышленность и в особенности пути сообщения. Поэтому ни одна концессия в Малой Азии ни одною туземной властью не может быть даваема без согласия России. Международный конгресс определит судьбу тех предприятий, которые уже возникли по старому праву, и само собой разумеется, что права воюющих с нами держав аннулируются самым фактом объявления войны. Вопрос о компенсации частных собственников, которые могут быть и не немцы (многие французские банки до войны помещали свои капиталы в немецкие предприятия), должен быть предметом особого соглашения и специальной финансовой операцией.

Таковы отрицательные условия, гарантирующие нам эту область от захвата. Прибавим к ним положительное. Мы надеемся, что сумеем подойти к населению ее ближе, чем другие европейские народы, ибо мы умеем ладить с азиатами: мы сами отчасти восточные люди и не будем этого стыдится. Но должны наперед облегчить своим согражданам возможность работы и культурного влияния в Малой Азии. Для этого нужно во-первых, признать на всем ее пространстве законные права русского языка. Разумеется, делопроизводство будет вестись на туземных языках, но всякий документ, составленный на русском языке, должен там иметь законную силу, русская монета должна иметь хождение наравне с местной и в почтовом и телеграфном отношении эти области должны быть приравнены к внутренним местностям Российской империи.

Будем надеяться, что наш русский язык, наука и литература сыграют объединяющую роль в разноязычном населения Анатолии. Но будем всегда помнить, что культурная роль обеспечивается не трактатами и законами, а действительным культурным влиянием, учреждениями и, прежде всего, школой. Трактаты должны только обеспечить нам свободное распространение наших школ на всем полуострове. Мало того нам нужно привлекать местную молодежь в наши высшие учебные заведения. Наши университеты и академии сыграли роль в нашем влиянии на Балканском полуострове не меньше, чем победы русского оружия, и наоборот, измена Болгарии была подготовлена тем, что Фердинанд стал посылать болгарскую молодежь в Германию, где она училась презрению к России и преклонению перед германской культурой. Внешние задачи переплетаются с внутренними: мы будем действовать культурной силой на Востоке, когда поставим у себя народное образование на должную высоту. Предрассудок в пользу Германии теперь рассеян; мы знаем, чего стоит эта внешне совершенная техника, знаем, чему учила народы эта пресловутая немецкая школа, против которой в самой Германии еще до войны поднялись голоса протеста в лице, например, талантливого баварского педагога Кершенштейнера. Мы должны создать свою школу: русская педагогическая мысль всегда была проникнута высокими идеями гуманности, и с гордостью можем сказать, русское земство сумело из ничего создать новую народную школу, которой завидует средняя, до сих пор слепо следовавшая немецким образцам. Нам нужно идти вперед по дороге, проторенной нашими великими учителями, Ушинским, Пироговым и др. Мы должны дать культуртрегеров Востоку, но не пришлых и жадных до наживы, а местных выходцев, проникнутых нашими идеалами и черпающих знание из наших источников.

На этих общих условиях мы должны пока остановиться, не торопясь сделать второй шаг раньше первого и не тормозя развитие других народностей из пустой ревности к власти. Лучше иметь преданных союзников, чем неверных подданных; лучше обеспечить себе действительное влияние в некоторых важнейших вопросах, чем вмешиваться во все и брать на себя опеку, с которой мы сами не справимся. Поэтому не следует претендовать ни на регулирование из нашего далекого центра всех вопросов местной жизни, ни на подчинение этой окраины пришлым чиновникам. В новой стране надо делать non multa, sed multum. Здесь нужна не толпа чужих людей, которые будут только увеличивать трение, а немногие дельные руководители, a right man in the right place, которые сверху и незаметно будут направлять общий ход машины. Отсутствие среди местных жителей политических деятелей с широким кругозором (ибо при турецком режиме такие выработаться не могли) и соперничество народностей сделает таких высших руководителей вполне приемлемыми для местного населения. Призвание варягов — эпизод, с которого часто начинается культурная история страны.

Не будем, гоняться также и за выторговыванием себе особых коммерческих выгод. Мы не в силах с нашей техникой и нашими капиталами разработать теперь такой огромный край, как Малая Азия. Тормозя проникновение сюда капиталистов и техников других народностей, мы без пользы для себя задержали бы развитие края и вызвали бы справедливое недовольство тех, кто сейчас помогает нам вырвать этот край из рук турок. Вышеупомянутые условия, под которыми конечно подпишутся и наши союзники, достаточно гарантируют нас против проникновения нежелательных элементов.

Поэтому нельзя вперед и общим принципом устанавливать себе монополий в разработке естественных богатств края: мы во всяком случае будем в выгодных условиях по отношению к другим народностям и, что сумеем, сделаем для собственного благополучия в тех странах. Безусловно должно быть гарантировано, чтобы всякий русский подданный пользовался там всеми гражданскими правами и, служа краю, не был поставлен в худшие условия, чем туземец. Нельзя говорить сейчас и о таможенном союзе с новыми краями, ибо наша промышленность не в состоянии снабдить их всем нужным, и союз сведется просто напросто к обложению всех жителей особым налогом в виде удорожания всех фабричных изделий, которые все равно будут привозится не из России, а с Запада. Но всякое искусственное затруднение в доставке их задержит развитие и оборудование страны, в процветании которой мы заинтересованы, и кроме того вызовет ропот со стороны союзников-производителей. Не забудем, какую роковую роль сыграло в нашем положении на Дальнем Востоке уничтожение порто-франко в Квантуне. После великой войны нам не следует повторять прежних ошибок и следовать внушениям мелкой корысти. Сработайте дешевый и хороший продукт, — и географическая близость, привилегии русского языка создадут русскому производителю естественное преимущество на азиатском рынке.

Области Малой Азии настолько различны по своему географическому положению и населению, что общий режим к ним неприменим. Нельзя конечно теперь издалека решать как будут разграничены ее будущие
области и какой степенью самостоятельности будет пользоваться каждая. Об этом теперь можно делать только общие разрозненные замечания и скорее отрицательно, чем положительно ставить рамки будущего. 

Вопрос об автономии Армении под русской державой решен уже положительно и вряд ли кому придет в голову спорить об этом. Вряд ли кто-нибудь будет оспаривать у России право на преимущественное покровительство и охрану этого народа, который нами освобожден и теперь сам тянет к нам. Притом страна не имеет таких богатств, которые возбудили бы зависть других держав, а по географическому положению имеет громадное значение для нас и ни для кого больше. Для нас это форпост Кавказа, ворота к Средиземному морю, и этого форпоста мы не отдадим. С другой стороны, в силу всего вышесказанного нам нет никакой надобности подводить Армению под общий уровень русских губерний и насаждать там русскую полицию и податной надзор. Достаточно охраны общего порядка, путей сообщения и соблюдения тех норм будущей конституции края, которая должна обеспечить мирное сожительство всем элементам в том числе и тому пришлому русскому люду, который несомненно потянет туда после замирения края.

Северный берег Малой Азии — путь от нас к Константинополю и кольцо, замыкающее ''наше'' Черное море; его мы должны держать под нашим непосредственным контролем. Разноплеменность населения (греки, армяне, турки, курды, лазы) заставит нас напрячь много сил для поддержания здесь порядка, и страна эта надолго будет подчинена режиму, аналогичному с нынешним кавказским, — разумеется, отнюдь не подражая политике разъединения национальностей, которую там проводил кн. Голицын.

Вопрос о Малой Азии не может быть решен, не затрагивая судьбы Турции. Обычно всю Малую Азию считают каким-то природным уделом турецкого племени. Это далеко не так, во-первых, потому что турки-османы сами пришельцы на полуострове, во-вторых, потому что некоторые области его населены другими племенами, в-третьих, потому что несмотря на 500-летнее господство турки не оставили никаких глубоких следов своего влияния, — ни одна из подчиненных им народностей не отуречилась; все остались самими собой, поскольку вообще остались живы.

Однако в Анатолии есть область с преобладающим турецким населением, и если мы не хотим оставить в руках турок иных чуждых народностей, то мы не имеем и основания желать подчинить самих турок грекам или армянам. Область с чисто османским населением, осевшим здесь уже пять веков и занятым обработкой своей земли, может составить государство с 5—6 миллионным населением, неопасное для нас при соблюдении вышеперечисленных условий и имеющее шансы мирного, хотя и медленного развития, так как малоподвижные и косные турки хорошие работники и сельские хозяева: вероятно эта область Малой Азии надолго, останется земледельческой страной, снабжающей окрестные области своими продуктами. Оставим бесплодную мечту, что здесь возможен какой-нибудь международный контроль и что он обеспечит последнему остатку Турции больше независимости: от турецкой независимости уже теперь ничего не осталось, а будущий кондоминиум послужил бы только поводом раздора между державами, которым нужно дружно держаться против немецкого реванша. Турция может сохранить тень, и только тень самостоятельности под эгидой России; мысль Ункиар-Скелессийского договора должна быть теперь проведена до конца. Мы умеем ладить с мусульманами и вероятно с этой Малой Турцией установим дружественные отношения. А это обеспечит нам спокойствие на всем полуострове.

Более спорной является судьба западных и южных берегов полуострова. Несомненно, что берега Мраморного моря из военной предосторожности должны остаться за нами. Но далее мы не имеем интересов, которые давали бы нашим претензиям перевес над другими, и многие склонны совсем пренебречь этими окраинами Малой Азии. Если бы там было развитое и однородное население с культурным прошлым, мы могли бы отнестись со вниманием к его требованиям независимости и ничего не имели бы против образования там какого-нибудь национального государства. Однако на деле не будет так. Единственной культурной силой там являются греки. Для них Малая Азия — только одно звено будущей Великой Эллады. Греки мечтают, о возрождении Византийской империи в ее цветущие годы, но эта мечта охватывает не какие-нибудь окраины Малой Азия, а ее всю и многое другое, кроме нее, до Царьграда включительно. Разумеется, мы ни в каком случае не можем поощрять таких необъятных претензий, а поведение Греции в тяжелую эпоху мировой войны, разумеется, не внушает нам ни доверия, ни благодарности к этому государству.

Мы не можем даже согласиться на греческое преобладание ради культурных задач Малой Азии. Греки — чисто городское население, всецело охваченное заботами о торговых выгодах и пренебрегающее интересами других. Стоило им на короткий срок получить в 1912 году в свое распоряжение Салоники, как они уже убили торговлю этого города, которая в 1914 году сократилась на ¾ против прежней, потому что греки хотели сохранить себе одним все выгоды порта, потому что в своей политике они руководились мелким торгашеством, а не государственными идеями. Господство их на малоазиатском побережье не даст никаких культурных результатов, стеснит деятельность всех европейских держав и создаст под боком у нас вечный очаг волнений. Пусть даже Смирна с ее 200-тысячным, лишь наполовину греческим, населением создаст себе греческий муниципалитет, — это не основание, чтобы тот же муниципалитет получил власть над окрестным земледельческим населением, чтобы он мог заниматься политическими интригами вместо городского благоустройства и продавал свою поддержку тому, кто даст дороже. Ведь при полном бессилии греческого государства самому осуществить затею Великой Эллады, его единственная надежда на поддержку сильных покровителей, и та игра, какую ведет король Константин сейчас, будет возобновляться при всяком удобном случае. Было бы верхом неблагоразумия и близорукости с нашей стороны собственными руками давать грекам точку опоры против нас же самих. Ни одной пяди малоазиатской территории не должно принадлежать им, мы воюем теперь ради себя, а не ради греческого короля.

Ни одна из европейских держав не имеет особенных претензий и прав на полуостров. Торговлей, проведением дорог занимались и немцы, и французы, и итальянцы, но не было ничего подобного тому, что произвели напр. французы в Сирии или англичане в Египте. И Франция, и Англия в случае раздела Турецкой империи получат уже намеченные и давно закрепленные за их влиянием области: Франция — Сирию, Англия — Аравию, Месопотамию. Клочок малоазиатского берега при таких условиях не представляется для них ценным. Италия питала виды на угол, образуемый заливом Александретты. Но главная цель, поставленная себе Италией в этой войне, к которой она и идет медленно, но неуклонно, не давая себе отвлекаться другими, — объединение итальянских областей в Европе с присоединением еще противулежащего ей берега Албании, как гарантий господства на Адриатическом море. В качестве колоний она только что завладела Триполитанией, и таким образом прибавлять новые заморские владения было бы ей несвоевременно. С другой стороны Франция, основавшись в Сирии, посмотрела бы с неудовольствием на захват Италией естественного дополнения к Сирии — вилайета Аданы с гаванью Александреттой, и торговая конкуренция итальянцев не содействовала бы сохранению дружного согласия, которое так необходимо в ближайшее время после войны. Напротив, для России упомянутый вилайет Аданы, как это прекрасно выяснил проф. Ященко, имеет совершенно исключительную важность, как выход к морю из своей новоприобретенной страны за Кавказом и как страховка от возможного перерыва сообщения через Босфор. Не забудем, что узкий, как горлышко бутылки, выход из Дарданел может быть вопреки всяким трактатам закупорен враждебным флотом, и если мы хотим быть спокойны за свои владения, нам необходима база на самом Средиземном море. Соединив ее прямым рельсовым путем с Закавказьем, мы получим наконец ту обеспеченность наших владений, о которой мы хлопочем и без которой мы не можем считать нашу государственную задачу законченной. Мы смотрим на Адану, как на выход к морю, и только. Мы не преследуем там никаких торговых целей, и французы и англичане это прекрасно знают. Наконец, наши жертвы в эту войну столь безмерно велики и услуги общему делу столь серьезны, что мы имеем право поставить вопрос о достойной компенсации их. Такою и может явиться для нас Малая Азия, контроль над всем полуостровом, который будет обеспечен, если нам будут принадлежать берега Черного и Мраморного морей, протекторат над Турецким государством внутри Малой Азии и полоса территорий поперек полуострова к Александретте. Протекторат России над теми государственными образованиями, какие могут возникнуть на южном берегу полуострова, будет тогда вытекать из существа положения.

По сравнению с территорией России, с теми жертвами, какие принесла она уже теперь, и с теми компенсациями, какие достанутся другим европейским державам после победы над общим врагом, Малая Азия представляет весьма скромный удел. Но для нас он важен по своему положению. Будем довольствоваться им, возьмем только то, что нам крайне необходимо, и в этом необходимом выговорим себе только те права, которые гарантируют нам спокойное пользование приобретения, не стесняя ни жизни местного населения и интересов наших верных друзей.


{{примечания|title=|group=ред.}}


[[Категория:Публикации в журнале «Проблемы великой России»]]
[[Категория:Журнальные публикации 1916 года]]</text>
      <sha1>tc3wjdvkvrjf4ajqx9chp9uj57pwjdi</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727763</id>
      <parentid>5727761</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T09:29:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Семён Семёныч</username>
        <id>26505</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>+category</comment>
      <origin>5727763</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="55775" sha1="6i12ryrf1a8j3dmivgoukk4bntv6geo" xml:space="preserve">{{Отексте
| НАЗВАНИЕ=Задачи России в Малой Азии
| АВТОР =[[Николай Федорович Езерский|Н. Езерский]]
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1916
| ИСТОЧНИК= Проблемы Великой России. — М., 1916. — № 11. — СС. 2—8.
| ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire
| СТИЛЬ=text
}}__NOTOC____NOEDITSECTION__

== Задачи России в Малой Азии.&lt;ref group=&quot;ред.&quot;&gt;Помещая эту статью г. Езерского, редакция «Проблем Великой России» считает долгом отметить, что не разделяя взглядов, высказываемых им, находит весьма полезным для всестороннего освещения вопроса дать место на страницах своего издания интересной попытке г. Езерского откликнуться на очередную задачу и формах русского влияния в Малой Азии.&lt;/ref&gt; ==
Когда 16 октября на рассвете мирные русские города Черноморья подверглись нападению турецко-немецкого корсара, то, вместе с негодованием на вероломное нападение без объявления войны и без всякого повода, у всех шевельнулось чувство не тревоги, а скорее успокоения: кончилась игра в фальшивый нейтралитет, карты раскрыты и этим у нас руки развязаны. Заканчивается двухсотлетняя борьба за свободное море, делается новый громадный шаг в сторону того Юга, который привлекал наших предков, начиная с Святослава, и экономическому развитию России открываются новые пути, необъятные горизонты.

Долго Кавказский фронт считался второстепенным. Пока мы надеялись большим ударом быстро кончить войну, сокрушить главную силу немцев, мы не обращали серьезного внимания на турок. Выяснившаяся необходимость затяжной войны, долгой всесторонней подготовки наступления, дала нам время заняться и турецким театром войны. К тому же слияние Турции с Германией через Болгарию отодвинуло фланг борьбы в горы Армении и Персии, в равнину Месопотамии. И мы удачно начали фланговое движение.

Очень симптоматично было, что первые наши решительные успехи последовали именно на этом, вначале заброшенном, отдаленном театре. Взятие Эрзерума было поворотным пунктом войны, с него началась наша инициатива, наступление, которое постепенно захватывало другие фронты. Мы нашли самое слабое место союза центральных держав и били в него. Но действия на турецком фронте для нас имели еще совсем особое значение, кроме влияния на исход мировой войны. Здесь мы продолжаем свою традиционную вековую политику освобождения христианских народностей от мусульманского ига и варварского режима, играем истинно культурную роль в противовес немцам, поддерживающим из своих выгод варварские порядки и заведомо негодное турецкое правительство. Здесь мы становимся твердой ногой навсегда, пролагаем себе путь к морю и обеспечиваем будущим поколениям широкое и благодарное поле деятельности. Разумеется, укрепление наших приобретений здесь зависит от нашей победы вместе с союзниками на главном, европейском театре, но форма, в которую выльется реальное приобретение России от этой победы в Азии определится тем, что будет сделано здесь.

Мы надеемся, что после победы союзников международные договоры будут соблюдаться лучше, чем при господстве беззастенчивой Германии. Однако, содержание договоров все же будет определяться теми реальными приобретениями, какие явятся плодом усилий каждой отдельной страны. Работая в глубине Азии, мы помогаем союзному, делу, так как раздробляем силы главного противника, лишаем его подвоза припасов, на которые он рассчитывал, наносим удар его престижу в сердце мусульманских народностей, но в тоже время мы не можем терять из виду того конкретного положения, которое сложится после войны на нашей окраине.

Вопрос осложняется здесь тем, что к этим странам неприменим принцип свободного самоопределения. Этого часто у нас не понимают. Мы очень любим одной фразой отмахнуться от сложных жизненных вопросов и, подобно французам XVIII столетия, думаем, что общая формула может разрешить все запутанные положения независимо от конкретных условий места, времени и народности. В этом сказывается наша политическая неопытность. Теперь жизнь ставит перед нами ряд важнейших задач, которые должны получить прочное и жизненное решение. Отвлеченное теоретизирование может утешать нас самих ненадолго, но будет сметено напором реальных сил и в конце концов принесет вред тем, кого мы хотим облагодетельствовать широкими либеральными формулами.

Свобода самоопределения народа подразумевает, что он во-первых сознает свои интересы и может наметить себе линию поведения, во-вторых, обладает достаточной дисциплиной, чтобы следовать этой линии, в-третьих, достаточно сплочен, чтобы дать отпор внешним покушениям против его самостоятельности, притом покушениям, которые могут производиться не только вооруженной силой, а интригами, подкупом, восстановлением одной части населения против другой. Вот почему невозможно самоопределение турок, не обладающих ни одним из упомянутых качеств. Мы видим, что самостоятельная и некогда великая империя обратилась в тень, в вассала германского кайзера. В каких бы пределах ни сохранилась Турция после нынешней войны, она будет игрушкой в руках соперников, тех же немцев, которые не перестанут мечтать о реванше на Востоке, где ими затрачено столько усилий и погребено столько надежд. Поэтому мы не можем оставить без действительного контроля турецкое правительство даже в том случае, если бы пределы его власти были ограничены строго областью, населенной оттоманами и все христианские народности были освобождены от его ига.

Все остальные народности сопредельных с нами стран Азиатской Турции несут в себе еще то осложнение, помимо малого политического воспитания, что они чрезвычайно перемешаны друг с другом, а по характеру, занятиям и интересам часто противоположны. Размежевать их географически невозможно, а примирить их интересы и противоречия вряд ли легче. Кроме немногих областей армяне перемешаны с курдами и культурный, но слабый численно народ ужиться рядом с этими кочевниками может только при наличности сильной власти, его защищающей. С другой стороны второй культурный народ Малой Азии, греки, рассыпаны по городам. Связи с массой населения они не имеют. Они играют роль непропорционально своей численности, благодаря своим капиталам и профессиональному занятию торговлей, но эта же посредническая роль ставит их в особые отношения к населению, и отдавать им в распоряжение судьбы этого малоподвижного невежественного земледельческого населения, значило бы сознательно жертвовать интересами его, хотя бы была создана фикция народных выборов; при неразвитости массы они поставят у кормила правления тех людей, которые экономически держат в руках весь край.

Таким образом мы не можем ни оставить без внимания страну, которая, так близко прикасается к нам, через которую ведет наш путь к свободному морю, ни представить ей устроиться собственными силами, ибо мы на перед знаем, что из этого ничего не выйдет, кроме смуты и разорения для самих же жителей. Так или иначе нам придется реагировать, придется входить все глубже в жизнь страны, взять на себя нелегкую и ответственную задачу устройства этого зачерноморского края. Нужно сознать ясно это положение и лучше итти ему на встречу с открытыми глазами, чем отделываться паллиативами и потом тратить лишние силы, деньги, а может быть и кровь на поправку того, что будет испорчено теперь в случае, если мы пойдем по ложному пути в определении нашей позиции в этом крае

Однако против механического решения вопроса в старом вкусе — прямой аннексии, поглощения Россией еще этой новой окраины можно выставить два серьезных возражения. Одно из них идеальное, — мы не должны подражать немцам и войну, начатую во имя свободы народов, мы не должны заканчивать завоеванием. Другое практическое: наши собственные пределы так обширны, что присоединять новый край можно только в случае самой крайней неизбежности, отсутствия всякого другого способа урегулирования положения. Мало ведь присоединить край, надо его устроить, надо проводить дороги, поднять земледелие, насадить промышленность; надо дать ему законы, соответствующие его потребности, а на первое время и самих исполнителей, организаторов. Мы знаем, насколько мы бедны организаторскими силами, как обширны будут задачи внутри империи после войны, и тратить силы на устройство еще новых окраин для нас нерасчетливо. Многие боятся, что это ляжет новым бременем на центр, об оскудении которого говорят вот уже скоро двадцать лет.

Проф. Ященко достаточно подробно и убедительно обрисовал все выгоды, какие представит владение таким краем, как Малая Азия, величиной с Норвегию, с населением в 10 миллионов, которое весьма легко могло бы путем колонизации подняться в короткое время вдвое: на этом пространстве у нас в Новороссии, еще не густо населенной, живет уже 20 миллионов человек. Достаточно одного взгляда на карту, чтобы видеть, что эта область есть не механический придаток к русской территории, а естественно замыкающий ее форпост. Мы обожглись на одной авантюре с нашим движением в Манчжурию и теперь боимся серьезного предприятия потому, что не учитываем разницы обоих. Говорить о недостатке сил в 170-миллионном народе не приходится, многие силы пропадают у нас под спудом в неизвестности, или не получают развития по неблагоприятным обстоятельствам. Сколько повторялось жалоб на недостаток сил в земстве, а началась война, и Земский и Городской Союзы нашли десятки тысяч платных и бесплатных сотрудников, наладили спешно громадное дело и непрерывно его расширяют: силы явились, «встали небужены, вышли непрошены». Как только складывались условия, нужные для успешной работы, давался простор инициативе, падали искусственные перегородки, находились и люди, быстро приобретался опыт, на практике вырастала организация, не измышленная теоретически, а созданная самой жизнью. Мы надеемся и уверены, что после войны, наша жизнь обновится и старых перегородок не будет, иначе мы не исправимся и с внутренними задачами. При полном же обновлении будет такой подъем народных сил и энергии, что мы легко одолеем и те затруднения, какие встретим в новых областях.

Однако мы не должны усложнять себе задачи и в особенности не должны допускать мысли об эксплуатации народов с односторонней целью увеличения нашего могущества и нашего дохода. Не будем как немцы! Обратимся к примеру наших союзников англичан и вспомним, чем обязаны они крепостью своей необъятной и самой разноплеменной, разноязычной империи. Мы должны только иметь гарантии против того, чтобы соседние с нами области не обратились в очаги интриг против нас; мы имеем право на возмещение наших расходов и жертв, связанных с освобождением их от турецкого ига; наконец мы имеем право желать, чтобы нам не закрывали двери этих, нами освобожденных стран, и чтобы русский человек мог чувствовать себя там не хуже, чем в России, чтобы его деятельности, направленной на разработку естественных богатств края, не ставилось там искусственных преград, хотя бы и в неразумной ревности туземного населения или, правильнее, той небольшой части его, которая после замирения начнет спекулировать богатствами края. Этого как раз можно ожидать там, где торговое сословие принадлежит к иному племени, чем масса населения (анатолийские греки).

В силу вышесказанного мы решительно возражаем против полной аннексии, которая притом возбудила бы против нас подозрительность других народов и затруднила будущие мирные переговоры. Области Малой Азии должны получить автономию и право распоряжаться своим внутренним устройством, создать себе культуру после стольких веков рабства и застоя. Основы этой автономии будут очень различны. Не будем мечтать создать сразу из Малой Азии нечто вроде Австралийской федерации; там отсутствует племенная рознь, исторические воспоминания; аборигены-папуасы начисто сметены с лица земли, другим цветным расам, даже полинезийцам, вход крайне затруднен и на всем пространстве материка господствует одна английская культура. В Малой Азии мы встречаемся с пережитками тысячелетий, с наслоениями всех племен, бороздивших ее степи то плугом. то огнем и мечем. Вполне окрепшие национальные культуры, как греческая, встречаются рядом с кочевыми юрюками или дикими наездниками-курдами. Нужны столетия, чтобы все это слилось в одно целое, и покамест процесс происходит, нужна известная власть, стоящая вне и выше этих племенных противоречий и обеспечивающая элементарный порядок, гарантирующая от иностранного завоевателя и культурного эксплуататора.

Для нас важно поставить три условия. Во-первых, области или государства, какие могут возникнуть на пространстве Анатолии, не должны стать орудием в руках чужеземца, а для этого они не должны иметь военной силы более, чем нужно для обороны своих пределов. Иначе сказать, постоянная армия должна здесь заменяться народной милицией. Но это влечет для нас необходимость взять на себя гарантию их неприкосновенности, то есть протекторам над ними. Подобный исход неизбежен, так как, будь даже Малая Азия объединена в одно государство, она не в силах была бы защититься от завоевателя, да и вообще варварские страны теперь уже не в силах сопротивляться культурным. Ни одна держава не может охранить ее легче и успешнее, чем Россия, и с другой стороны мы не можем никому поручить эту охрану, в которой мы столь близко заинтересованы, как не может передать чужому сторожу ключи от своих ворот. Разумеется, обязанность защиты влечет за собой расходы, и справедливо, чтобы население Малой Азии участвовало в этих расходах хотя бы в известной доле, которая может быть определена международным соглашением в виде процента с поступающих налогов. Финансовые расчеты вообще играют  здесь второстепенную роль; быстрое развитие страны при хорошем управлении легко покроет все эти расходы. Они во всяком случае ниже того, что население вынуждено было бы затрачивать, если бы Малая Азия сама вступила в полосу милитаризма.

В наш век страна захватывается не только вооруженной силой, а медленным проникновением и в особенности «культуртрегерством в форме добрых услуг более культурных народов отсталым. Не допуская ни в какой форме и ни под какой фикцией преобладания в Малой Азии враждебных нам элементов, мы вынуждены поставить второе условие каким бы то ни было правительствам, которые там возникнут: пусть администрация страны останется туземной, — против этого мы ничего не имеем, но пусть не дает ее в руки иностранцев под предлогом инструктирования, как это случилось с Турцией: мы поздно и тщетно протестовали здесь против миссии Лиман-фон Сандерса, после того как на наших глазах целые поколения немцев обрабатывали турецкую бюрократию и армию. Приглашение иностранных чиновников и инструкторов может быть допущено каждый раз только с согласия России. Само собой, что это согласие всегда будет даваться нашим верным союзникам и что его никогда не добьется ни один немец.

Мы знаем каким могучим орудием овладения страной является промышленность и в особенности пути сообщения. Поэтому ни одна концессия в Малой Азии ни одною туземной властью не может быть даваема без согласия России. Международный конгресс определит судьбу тех предприятий, которые уже возникли по старому праву, и само собой разумеется, что права воюющих с нами держав аннулируются самым фактом объявления войны. Вопрос о компенсации частных собственников, которые могут быть и не немцы (многие французские банки до войны помещали свои капиталы в немецкие предприятия), должен быть предметом особого соглашения и специальной финансовой операцией.

Таковы отрицательные условия, гарантирующие нам эту область от захвата. Прибавим к ним положительное. Мы надеемся, что сумеем подойти к населению ее ближе, чем другие европейские народы, ибо мы умеем ладить с азиатами: мы сами отчасти восточные люди и не будем этого стыдится. Но должны наперед облегчить своим согражданам возможность работы и культурного влияния в Малой Азии. Для этого нужно во-первых, признать на всем ее пространстве законные права русского языка. Разумеется, делопроизводство будет вестись на туземных языках, но всякий документ, составленный на русском языке, должен там иметь законную силу, русская монета должна иметь хождение наравне с местной и в почтовом и телеграфном отношении эти области должны быть приравнены к внутренним местностям Российской империи.

Будем надеяться, что наш русский язык, наука и литература сыграют объединяющую роль в разноязычном населения Анатолии. Но будем всегда помнить, что культурная роль обеспечивается не трактатами и законами, а действительным культурным влиянием, учреждениями и, прежде всего, школой. Трактаты должны только обеспечить нам свободное распространение наших школ на всем полуострове. Мало того нам нужно привлекать местную молодежь в наши высшие учебные заведения. Наши университеты и академии сыграли роль в нашем влиянии на Балканском полуострове не меньше, чем победы русского оружия, и наоборот, измена Болгарии была подготовлена тем, что Фердинанд стал посылать болгарскую молодежь в Германию, где она училась презрению к России и преклонению перед германской культурой. Внешние задачи переплетаются с внутренними: мы будем действовать культурной силой на Востоке, когда поставим у себя народное образование на должную высоту. Предрассудок в пользу Германии теперь рассеян; мы знаем, чего стоит эта внешне совершенная техника, знаем, чему учила народы эта пресловутая немецкая школа, против которой в самой Германии еще до войны поднялись голоса протеста в лице, например, талантливого баварского педагога Кершенштейнера. Мы должны создать свою школу: русская педагогическая мысль всегда была проникнута высокими идеями гуманности, и с гордостью можем сказать, русское земство сумело из ничего создать новую народную школу, которой завидует средняя, до сих пор слепо следовавшая немецким образцам. Нам нужно идти вперед по дороге, проторенной нашими великими учителями, Ушинским, Пироговым и др. Мы должны дать культуртрегеров Востоку, но не пришлых и жадных до наживы, а местных выходцев, проникнутых нашими идеалами и черпающих знание из наших источников.

На этих общих условиях мы должны пока остановиться, не торопясь сделать второй шаг раньше первого и не тормозя развитие других народностей из пустой ревности к власти. Лучше иметь преданных союзников, чем неверных подданных; лучше обеспечить себе действительное влияние в некоторых важнейших вопросах, чем вмешиваться во все и брать на себя опеку, с которой мы сами не справимся. Поэтому не следует претендовать ни на регулирование из нашего далекого центра всех вопросов местной жизни, ни на подчинение этой окраины пришлым чиновникам. В новой стране надо делать non multa, sed multum. Здесь нужна не толпа чужих людей, которые будут только увеличивать трение, а немногие дельные руководители, a right man in the right place, которые сверху и незаметно будут направлять общий ход машины. Отсутствие среди местных жителей политических деятелей с широким кругозором (ибо при турецком режиме такие выработаться не могли) и соперничество народностей сделает таких высших руководителей вполне приемлемыми для местного населения. Призвание варягов — эпизод, с которого часто начинается культурная история страны.

Не будем, гоняться также и за выторговыванием себе особых коммерческих выгод. Мы не в силах с нашей техникой и нашими капиталами разработать теперь такой огромный край, как Малая Азия. Тормозя проникновение сюда капиталистов и техников других народностей, мы без пользы для себя задержали бы развитие края и вызвали бы справедливое недовольство тех, кто сейчас помогает нам вырвать этот край из рук турок. Вышеупомянутые условия, под которыми конечно подпишутся и наши союзники, достаточно гарантируют нас против проникновения нежелательных элементов.

Поэтому нельзя вперед и общим принципом устанавливать себе монополий в разработке естественных богатств края: мы во всяком случае будем в выгодных условиях по отношению к другим народностям и, что сумеем, сделаем для собственного благополучия в тех странах. Безусловно должно быть гарантировано, чтобы всякий русский подданный пользовался там всеми гражданскими правами и, служа краю, не был поставлен в худшие условия, чем туземец. Нельзя говорить сейчас и о таможенном союзе с новыми краями, ибо наша промышленность не в состоянии снабдить их всем нужным, и союз сведется просто напросто к обложению всех жителей особым налогом в виде удорожания всех фабричных изделий, которые все равно будут привозится не из России, а с Запада. Но всякое искусственное затруднение в доставке их задержит развитие и оборудование страны, в процветании которой мы заинтересованы, и кроме того вызовет ропот со стороны союзников-производителей. Не забудем, какую роковую роль сыграло в нашем положении на Дальнем Востоке уничтожение порто-франко в Квантуне. После великой войны нам не следует повторять прежних ошибок и следовать внушениям мелкой корысти. Сработайте дешевый и хороший продукт, — и географическая близость, привилегии русского языка создадут русскому производителю естественное преимущество на азиатском рынке.

Области Малой Азии настолько различны по своему географическому положению и населению, что общий режим к ним неприменим. Нельзя конечно теперь издалека решать как будут разграничены ее будущие
области и какой степенью самостоятельности будет пользоваться каждая. Об этом теперь можно делать только общие разрозненные замечания и скорее отрицательно, чем положительно ставить рамки будущего. 

Вопрос об автономии Армении под русской державой решен уже положительно и вряд ли кому придет в голову спорить об этом. Вряд ли кто-нибудь будет оспаривать у России право на преимущественное покровительство и охрану этого народа, который нами освобожден и теперь сам тянет к нам. Притом страна не имеет таких богатств, которые возбудили бы зависть других держав, а по географическому положению имеет громадное значение для нас и ни для кого больше. Для нас это форпост Кавказа, ворота к Средиземному морю, и этого форпоста мы не отдадим. С другой стороны, в силу всего вышесказанного нам нет никакой надобности подводить Армению под общий уровень русских губерний и насаждать там русскую полицию и податной надзор. Достаточно охраны общего порядка, путей сообщения и соблюдения тех норм будущей конституции края, которая должна обеспечить мирное сожительство всем элементам в том числе и тому пришлому русскому люду, который несомненно потянет туда после замирения края.

Северный берег Малой Азии — путь от нас к Константинополю и кольцо, замыкающее ''наше'' Черное море; его мы должны держать под нашим непосредственным контролем. Разноплеменность населения (греки, армяне, турки, курды, лазы) заставит нас напрячь много сил для поддержания здесь порядка, и страна эта надолго будет подчинена режиму, аналогичному с нынешним кавказским, — разумеется, отнюдь не подражая политике разъединения национальностей, которую там проводил кн. Голицын.

Вопрос о Малой Азии не может быть решен, не затрагивая судьбы Турции. Обычно всю Малую Азию считают каким-то природным уделом турецкого племени. Это далеко не так, во-первых, потому что турки-османы сами пришельцы на полуострове, во-вторых, потому что некоторые области его населены другими племенами, в-третьих, потому что несмотря на 500-летнее господство турки не оставили никаких глубоких следов своего влияния, — ни одна из подчиненных им народностей не отуречилась; все остались самими собой, поскольку вообще остались живы.

Однако в Анатолии есть область с преобладающим турецким населением, и если мы не хотим оставить в руках турок иных чуждых народностей, то мы не имеем и основания желать подчинить самих турок грекам или армянам. Область с чисто османским населением, осевшим здесь уже пять веков и занятым обработкой своей земли, может составить государство с 5—6 миллионным населением, неопасное для нас при соблюдении вышеперечисленных условий и имеющее шансы мирного, хотя и медленного развития, так как малоподвижные и косные турки хорошие работники и сельские хозяева: вероятно эта область Малой Азии надолго, останется земледельческой страной, снабжающей окрестные области своими продуктами. Оставим бесплодную мечту, что здесь возможен какой-нибудь международный контроль и что он обеспечит последнему остатку Турции больше независимости: от турецкой независимости уже теперь ничего не осталось, а будущий кондоминиум послужил бы только поводом раздора между державами, которым нужно дружно держаться против немецкого реванша. Турция может сохранить тень, и только тень самостоятельности под эгидой России; мысль Ункиар-Скелессийского договора должна быть теперь проведена до конца. Мы умеем ладить с мусульманами и вероятно с этой Малой Турцией установим дружественные отношения. А это обеспечит нам спокойствие на всем полуострове.

Более спорной является судьба западных и южных берегов полуострова. Несомненно, что берега Мраморного моря из военной предосторожности должны остаться за нами. Но далее мы не имеем интересов, которые давали бы нашим претензиям перевес над другими, и многие склонны совсем пренебречь этими окраинами Малой Азии. Если бы там было развитое и однородное население с культурным прошлым, мы могли бы отнестись со вниманием к его требованиям независимости и ничего не имели бы против образования там какого-нибудь национального государства. Однако на деле не будет так. Единственной культурной силой там являются греки. Для них Малая Азия — только одно звено будущей Великой Эллады. Греки мечтают, о возрождении Византийской империи в ее цветущие годы, но эта мечта охватывает не какие-нибудь окраины Малой Азия, а ее всю и многое другое, кроме нее, до Царьграда включительно. Разумеется, мы ни в каком случае не можем поощрять таких необъятных претензий, а поведение Греции в тяжелую эпоху мировой войны, разумеется, не внушает нам ни доверия, ни благодарности к этому государству.

Мы не можем даже согласиться на греческое преобладание ради культурных задач Малой Азии. Греки — чисто городское население, всецело охваченное заботами о торговых выгодах и пренебрегающее интересами других. Стоило им на короткий срок получить в 1912 году в свое распоряжение Салоники, как они уже убили торговлю этого города, которая в 1914 году сократилась на ¾ против прежней, потому что греки хотели сохранить себе одним все выгоды порта, потому что в своей политике они руководились мелким торгашеством, а не государственными идеями. Господство их на малоазиатском побережье не даст никаких культурных результатов, стеснит деятельность всех европейских держав и создаст под боком у нас вечный очаг волнений. Пусть даже Смирна с ее 200-тысячным, лишь наполовину греческим, населением создаст себе греческий муниципалитет, — это не основание, чтобы тот же муниципалитет получил власть над окрестным земледельческим населением, чтобы он мог заниматься политическими интригами вместо городского благоустройства и продавал свою поддержку тому, кто даст дороже. Ведь при полном бессилии греческого государства самому осуществить затею Великой Эллады, его единственная надежда на поддержку сильных покровителей, и та игра, какую ведет король Константин сейчас, будет возобновляться при всяком удобном случае. Было бы верхом неблагоразумия и близорукости с нашей стороны собственными руками давать грекам точку опоры против нас же самих. Ни одной пяди малоазиатской территории не должно принадлежать им, мы воюем теперь ради себя, а не ради греческого короля.

Ни одна из европейских держав не имеет особенных претензий и прав на полуостров. Торговлей, проведением дорог занимались и немцы, и французы, и итальянцы, но не было ничего подобного тому, что произвели напр. французы в Сирии или англичане в Египте. И Франция, и Англия в случае раздела Турецкой империи получат уже намеченные и давно закрепленные за их влиянием области: Франция — Сирию, Англия — Аравию, Месопотамию. Клочок малоазиатского берега при таких условиях не представляется для них ценным. Италия питала виды на угол, образуемый заливом Александретты. Но главная цель, поставленная себе Италией в этой войне, к которой она и идет медленно, но неуклонно, не давая себе отвлекаться другими, — объединение итальянских областей в Европе с присоединением еще противулежащего ей берега Албании, как гарантий господства на Адриатическом море. В качестве колоний она только что завладела Триполитанией, и таким образом прибавлять новые заморские владения было бы ей несвоевременно. С другой стороны Франция, основавшись в Сирии, посмотрела бы с неудовольствием на захват Италией естественного дополнения к Сирии — вилайета Аданы с гаванью Александреттой, и торговая конкуренция итальянцев не содействовала бы сохранению дружного согласия, которое так необходимо в ближайшее время после войны. Напротив, для России упомянутый вилайет Аданы, как это прекрасно выяснил проф. Ященко, имеет совершенно исключительную важность, как выход к морю из своей новоприобретенной страны за Кавказом и как страховка от возможного перерыва сообщения через Босфор. Не забудем, что узкий, как горлышко бутылки, выход из Дарданел может быть вопреки всяким трактатам закупорен враждебным флотом, и если мы хотим быть спокойны за свои владения, нам необходима база на самом Средиземном море. Соединив ее прямым рельсовым путем с Закавказьем, мы получим наконец ту обеспеченность наших владений, о которой мы хлопочем и без которой мы не можем считать нашу государственную задачу законченной. Мы смотрим на Адану, как на выход к морю, и только. Мы не преследуем там никаких торговых целей, и французы и англичане это прекрасно знают. Наконец, наши жертвы в эту войну столь безмерно велики и услуги общему делу столь серьезны, что мы имеем право поставить вопрос о достойной компенсации их. Такою и может явиться для нас Малая Азия, контроль над всем полуостровом, который будет обеспечен, если нам будут принадлежать берега Черного и Мраморного морей, протекторат над Турецким государством внутри Малой Азии и полоса территорий поперек полуострова к Александретте. Протекторат России над теми государственными образованиями, какие могут возникнуть на южном берегу полуострова, будет тогда вытекать из существа положения.

По сравнению с территорией России, с теми жертвами, какие принесла она уже теперь, и с теми компенсациями, какие достанутся другим европейским державам после победы над общим врагом, Малая Азия представляет весьма скромный удел. Но для нас он важен по своему положению. Будем довольствоваться им, возьмем только то, что нам крайне необходимо, и в этом необходимом выговорим себе только те права, которые гарантируют нам спокойное пользование приобретения, не стесняя ни жизни местного населения и интересов наших верных друзей.

{{примечания|title=|group=ред.}}

[[Категория:Публикации в журнале «Проблемы великой России»]]
[[Категория:Журнальные публикации 1916 года]]
[[Категория:Публицистика о Первой мировой войне]]</text>
      <sha1>6i12ryrf1a8j3dmivgoukk4bntv6geo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Брандт Я. Самоучитель китайского письменного языка. Том 1. (1914).djvu/63</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1224031</id>
    <revision>
      <id>5727654</id>
      <parentid>5723211</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:42:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5727654</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5698" sha1="ku7i6fvmtaqfwwtycj877qzbc4tid26" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Урок XIV&quot; /&gt;
{{nop}}
[[Файл:Brandt Chinese Guide p 120a.png|800px|center]]
{{^|2.5em}}
[[Файл:Brandt Chinese Guide p 099a.png|200px|center]]
&lt;section end=&quot;Урок XIV&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Урок XV&quot; /&gt;
{{heading|6|m=1.5em|Урокъ XV.}}
{| class=&quot;reader12&quot; lang=&quot;{{КафаровПопов-язык1}}&quot;
| || || || || || 蝙 || 蝠{{КафаровПопов-запятая|2}} || || || || ||
|-
|colspan=&quot;12&quot; class=&quot;blankline&quot;|
|-
| 出{{КафаровПопов-запятая|1}} || 晝 || 共 || 盟{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 也{{КафаровПопов-запятая}} || 吾 || 蝠 || 鳥{{КафаровПопов-запятая|2}} || 曰{{КафаровПопов-запятая}} || 蝙 || 常 || 鳥
|-
| 必 || 見{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 斥{{КафаровПопов-запятая|4}} || 蝙 || 未 || 有 || 走 || 也{{КафаровПопов-запятая}} || 吾 || 蝠 || 中 || 與
|-
| 以 || 故 || 之{{КафаровПопов-запятая}} || 蝠 || 幾 || 四 || 入 || 獸 || 有 || 飛 || 立{{КафаровПопов-запятая|4,}} ||  獸
|-
| 夜{{КафаровПопов-запятая}} || 蝙 || 令 || 在 || 二 || 足{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 獸 || 勝{{КафаровПопов-запятая|4}} || 兩 || 入 || 鳥 || 鬨{{КафаровПопов-запятая|4,}}
|-
| || 蝠 || 不 || 側{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 族 || 固 || 羣{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 則 || 翼{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 鳥 || 勝{{КафаровПопов-запятая|4}} || 蝙
|-
| || 之 || 得 || 遂 || 締 || 獸{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 曰{{КафаровПопов-запятая}} || 蝙 || 固 || 羣{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 則 ||  蝠
|}
{{^|2em}}
{| class=&quot;reader12&quot; lang=&quot;{{КафаровПопов-язык1}}&quot;
| || || || || || 小 || 鳥{{КафаровПопов-запятая|3}} || || || || ||
|-
|colspan=&quot;12&quot; class=&quot;blankline&quot;|
|-
| 中{{КафаровПопов-запятая|1}} || 而 || 鳥 || 覆{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 天 || 閉 || 空 || 自 || 汝 || 籠 || 提 || 小
|-
| 永 || 遷{{КафаровПопов-запятая|1}} || 曰{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 不 || 寒 || 居 || 曠{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 有 || 其 || 中 || 竹 || 鳥
|-
| 受 || 之 || 我 || 如 || 風 || 籠 || 去 || 巢 || 來 || 潔 || 籠{{КафаровПопов-запятая|2}} || 飛
|-
| 汝 || 可 || 擇 || 籠 || 雪 || 中{{КафаровПопов-запятая|1}} || 來 || 在 || 居{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 淨{{КафаровПопов-запятая|4}} || 以 || 集
|-
| 之 || 也{{КафаровПопов-запятая|3,}} || 和 || 之 || 至{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 也{{КафаровПопов-запятая}} || 自 || 樹 || 小 || 食 || 手 || 樹
|-
| 朿{{КафаровПопов-запятая|1}} || 若 || 暖 || 安 || 巢 || 女 || 如{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 上{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 鳥 || 物 || 招{{КафаровПопов-запятая|4}} || 上{{КафаровПопов-запятая|4,}}
|-
| 縛 || 居 || 之 || 適{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 將 || 童 || 不 || 四 || 曰{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 甘 || 之{{КафаровПопов-запятая}} || 女
|-
| 矣{{КафаровПопов-запятая}} || 籠 || 所{{КафаровПопов-запятая|3}} || 小 || 傾 || 曰{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 願 || 顧 || 我 || 美{{КафаровПопов-запятая|3,}} || 曰{{КафаровПопов-запятая}} || 童
|}
{{^|2em}}
{| class=&quot;reader12 reader11&quot; lang=&quot;{{КафаровПопов-язык1}}&quot;
| || || ||class=&quot;_right1&quot;| 體 ||class=&quot;_right1&quot;| 操 ||class=&quot;_right1&quot;| 之 ||class=&quot;_right2&quot;| 益{{КафаровПопов-запятая|4}} || || || ||
|-
|colspan=&quot;12&quot; class=&quot;blankline&quot;|
|-
| 遂 || 月{{КафаровПопов-запятая|4}} || 某 || 之{{КафаровПопов-запятая}} || 羸 || 筋 || 操 || 任 || 生 || 師 || 某
|-
| 日 || 食 || 生 || 久 || 弱{{КафаровПопов-запятая|4}} || 骨{{КафаровПопов-запятая|3,}} || 能 || 操{{КафаровПопов-запятая|1}} || 曰{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 命 || 生
|-
| 壯{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 量 || 從{{КафаровПопов-запятая|2}} || 之 || 者{{КафаровПопов-запятая}} || 正 || 活 || 也{{КафаровПопов-запятая}} || 我 || 習 || 初
|-
| || 大 || 之{{КафаровПопов-запятая}} || 必 || 爾 || 所 || 血 || 師 || 羸 || 體 || 入
|-
| || 增{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 未 || 獲 || 曷 || 以 || 脈{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 曰{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 弱{{КафаровПопов-запятая|4}} || 操{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 學
|-
| || 體 || 數 || 益{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 試{{КафаровПопов-запятая|4}} || 醫 || 强 || 體 || 不 || 某 || 堂{{КафаровПопов-запятая|2,}}
|}
{{^|2em}}
&lt;section end=&quot;Урок XV&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
{{колонтитул|120||121 {{smaller|16*}}}}
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ku7i6fvmtaqfwwtycj877qzbc4tid26</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Индекс:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/styles.css</title>
    <ns>106</ns>
    <id>1225567</id>
    <revision>
      <id>5727592</id>
      <parentid>5727451</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T13:37:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5727592</origin>
      <model>sanitized-css</model>
      <format>text/css</format>
      <text bytes="355" sha1="4crt1l668gan0kvv8nrlrksqcdlows0" xml:space="preserve">table.td-valign-top td:nth-child(1) {
    text-align: center;
    vertical-align: top;
}
table.td-valign-top td:nth-child(2) {
    text-align: center;
    width: 1.5em;
    vertical-align:top;
}
table.td-valign-top td:nth-child(3) {
    text-align: left;
    vertical-align: top;
}
.bq-line-height-125 {
    line-height:125%;
    background-color:white;
}</text>
      <sha1>4crt1l668gan0kvv8nrlrksqcdlows0</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727593</id>
      <parentid>5727592</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T13:39:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5727593</origin>
      <model>sanitized-css</model>
      <format>text/css</format>
      <text bytes="355" sha1="nhwfejk5gfl1867l1hb9ze15iw4sz7f" xml:space="preserve">table.td-valign-top td:nth-child(1) {
    text-align: center;
    vertical-align: top;
}
table.td-valign-top td:nth-child(2) {
    text-align: center;
    width: 1.5em;
    vertical-align:top;
}
table.td-valign-top td:nth-child(3) {
    text-align: left;
    vertical-align: top;
}
.bq-line-height-125 {
    line-height:100%;
    background-color:white;
}</text>
      <sha1>nhwfejk5gfl1867l1hb9ze15iw4sz7f</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727594</id>
      <parentid>5727593</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T13:40:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5727594</origin>
      <model>sanitized-css</model>
      <format>text/css</format>
      <text bytes="354" sha1="3qpntn0datplslz5yxjbugj4gi3ymel" xml:space="preserve">table.td-valign-top td:nth-child(1) {
    text-align: center;
    vertical-align: top;
}
table.td-valign-top td:nth-child(2) {
    text-align: center;
    width: 1.5em;
    vertical-align:top;
}
table.td-valign-top td:nth-child(3) {
    text-align: left;
    vertical-align: top;
}
.bq-line-height-125 {
    line-height:75%;
    background-color:white;
}</text>
      <sha1>3qpntn0datplslz5yxjbugj4gi3ymel</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727596</id>
      <parentid>5727594</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T13:47:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5727596</origin>
      <model>sanitized-css</model>
      <format>text/css</format>
      <text bytes="355" sha1="4crt1l668gan0kvv8nrlrksqcdlows0" xml:space="preserve">table.td-valign-top td:nth-child(1) {
    text-align: center;
    vertical-align: top;
}
table.td-valign-top td:nth-child(2) {
    text-align: center;
    width: 1.5em;
    vertical-align:top;
}
table.td-valign-top td:nth-child(3) {
    text-align: left;
    vertical-align: top;
}
.bq-line-height-125 {
    line-height:125%;
    background-color:white;
}</text>
      <sha1>4crt1l668gan0kvv8nrlrksqcdlows0</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727609</id>
      <parentid>5727596</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T14:37:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5727609</origin>
      <model>sanitized-css</model>
      <format>text/css</format>
      <text bytes="417" sha1="trvt0rlld43rzqycvkk5apw5cdgncc0" xml:space="preserve">table.td-valign-top td:nth-child(1) {
    text-align: center;
    vertical-align: top;
}
table.td-valign-top td:nth-child(2) {
    text-align: center;
    width: 1.5em;
    vertical-align:top;
}
table.td-valign-top td:nth-child(3) {
    text-align: left;
    vertical-align: top;
}

.bq-line-height-125 {
    background-color: transparent;
	border-color: transparent;
}
.bq-line-height-125 p {
    line-height:125%;
}</text>
      <sha1>trvt0rlld43rzqycvkk5apw5cdgncc0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Борис Александрович Воронцов-Вельяминов</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1225613</id>
    <revision>
      <id>5727591</id>
      <parentid>5727541</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T13:07:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Erokhin</username>
        <id>10493</id>
      </contributor>
      <comment>/* Книги */</comment>
      <origin>5727591</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="86502" sha1="aiig5smr3sxwd77pjtyy142q6oxmzg4" xml:space="preserve">{{Обавторе
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=Воронцов-Вельяминов
| ФАМИЛИЯ        = Воронцов-Вельяминов
| ИМЕНА          = Борис Александрович 
| ВАРИАНТЫИМЁН   = 
| ОПИСАНИЕ       = советский астроном, член-корреспондент Академии педагогических наук РСФСР (1947; после 1966 года член-корреспондент АПН СССР)
| ДРУГОЕ         = 
| ДАТАРОЖДЕНИЯ   = 
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = 
| ДАТАСМЕРТИ     = 
| МЕСТОСМЕРТИ    = 
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    = Борис Александрович Воронцов-Вельяминов.jpg
| ВИКИДАННЫЕ     = 
| ВИКИПЕДИЯ      = 
| ВИКИЦИТАТНИК   = 
| ВИКИСКЛАД      = 
| ВИКИЛИВРУ      = 
| ЭСБЕ           = 
| Google         = 
}}
== Библиография ==
=== Книги ===
* Что такое звёзды и кто их зажигает на небе   / Б. А. Воронцов ; Центр. совет Союза воинствующих безбожников СССР ; Обложка: П. К[узаньян]. - Москва : Безбожник, 1931 (тип. &quot;Гудок&quot;). - 144 с. : ил., карт.; 19х13 см.
* Новооткрытая планета Плутон   / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва ; Ленинград : Гос. техн.-теоретич. изд-во, 1932 (М. : 5 тип. треста &quot;Полиграфкнига&quot;). - Обл., 79 с. : ил.; 17х13 см. - (Новое в науке и технике).
* Новая звезда в созвездии Геркулеса   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва ; Ленинград : Онти. Глав. ред. науч. попул. и юношеской лит-ры, 1935 (Л. : тип. им. Бухарина). - Обл., 56 с. : ил.; 20х13 см.
* Новые звезды и галактические туманности   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва ; Ленинград : ОНТИ. Глав. ред. общетехн. лит-ры и номографии, 1935 (Л. : тип. им. Евг. Соколовой). - Переплет, 312 с. : ил.; 24х17 см.
* Астрономия   : Часть общ. : Учебник для 10 класса средн. школы : Утв. Наркомпросом РСФСР / М. Е. Набоков, проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Под ред. проф. С. А. Казакова. - Москва : Гос. учеб.-пед. изд-во, 1935 (17 ф-ка нац. книги треста &quot;Полиграфкнига&quot;). - Переплет, 128 с., 1 вкл. л. карт. : ил.; 23х15 см.
* Строение вселенной   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Под ред. члена-корреспондента Акад. наук СССР проф. С. Н. Блажко. - Москва ; Ленинград : Онти. Глав. ред. науч.-попул. и юношеской лит-ры, 1936 (Л. : тип. им. Бухарина). - Обл., 90, [2] с. : ил.; 19х13 см. - (Научные беседы выходного дня).
* Как открывают планеты   / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Москва] : ГАИЗ, 1937 (17 ф-ка нац. книги треста &quot;Полиграфкнига&quot;). - Обл., 88 с. : ил.; 19х13 см.
* Лаплас   / Б. Воронцов-Вельяминов. - Москва : изд., тип. и цинк. Журн.-газ. объединения, 1937. - Обл., 281 с., 1 с. объявл., 8 вкл. л. ил., портр. : ил., портр.; 16х13 см. - (Жизнь замечательных людей / Отв. ред. Иосиф Генкин; 23-24 (119-120) вып.).
* Астрономия   : Учебник для X класса средней школы : Утв. Наркомпросом РСФСР / Проф. М. Е. Набоков, проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1938 (Образцовая тип.). - 200 с., 2 вкл. л. : ил.; 23 см.
* Сборник задач и упражнений по астрономии   : Допущено ВКВШ при СНК СССР в качестве учеб. пособия для пед. высших учеб. заведений / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Учпедгиз, 1939. - 196 с., 5 вкл. л. ил. : ил. и черт.; 23 см.
* Курс практической астрофизики   : утв. ВКВШ при СНК СССР в качестве учебника для университетов. - Москва ; Ленинград : Гостехиздат, 1940 (Ленинград). - 648 с., 29 вкл. л. ил. и черт. : ил., черт.; 22 см.
* &quot;Строение и развитие вселенной&quot;   : (Лекция) : На правах рукописи / Д-р физико-математ. наук проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : [б. и.], 1941. - 8 с.; 30 см. - (Микрофонные материалы Всесоюзного радиокомитета : Исключительно для радиовещания. Для Сектора пропаганды и агитации; № 32).
* Было ли начало и будет ли конец мира?   / Проф. Б. Воронцов-Вельяминов. - [Москва] : Мол. гвардия, 1944. - 23 с., включ. 3 с. обл., без тит. л. : ил.; 20 см. - (Беседы о природе и человеке).
* Было ли начало и будет ли конец мира?   : Лекция д-ра физ.-математ. наук проф. Б. А. Воронцова-Вельяминова / Отд. пропаганды и агитации Центр. ком-та ВЛКСМ. - [Москва] : изд. и ф-ка юнош. книги изд-ва &quot;Мол. гвардия&quot;, 1945. - 27 с., без обл.; 20 см.
* Было ли начало и будет ли конец мира   / Проф. Б. Воронцов-Вельяминов. - [Смоленск] : Смолгиз, 1945 (тип. им. Смирнова). - 36 с.; 14 см. - (Природа и человек).
* Герои и мученики науки   : Лекция д-ра физ.-матем. наук, проф. Б. А. Воронцова-Вельяминова / Отд. пропаганды и агитации Центр. ком-та ВЛКСМ. - [Москва] : Мол. гвардия, 1945 (тип. &quot;Кр. знамя&quot;). - 28 с., без обл.; 20 см.
* Есть ли жизнь на планетах?   / Проф. Б. Воронцов-Вельяминов. - [Москва] : изд. и фабрика юнош. книги изд-ва &quot;Мол. гвардия&quot;, 1945. - 26 с., без обл. : ил.; 20 см. - (Беседы о природе и человеке).
* Есть ли жизнь на планетах?   / Проф. Б. Воронцов-Вельяминов. - Сталинград : Обл. кн-во, 1945 (ст. Н.-Чирская : тип. газ. &quot;Колхозник Дона&quot;). - 47 с., без тит. л.; 14 см.
* Происхождение небесных тел   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва ; Ленинград : Гостехиздат, 1945 (М. : тип. &quot;Кр. пролетарий&quot; и Образцовая тип.). - 32 с. : ил.; 19 см. - (Научно-популярная библиотека).
* Астрономия   : Учебник для 10-го класса сред. школы / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Утв. Министерством просвещения РСФСР. - Москва : Учпедгиз, 1946 [на переплете: 1947] (Образцовая тип.). - 184 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 23 см.
* Было ли начало и будет ли конец мира?   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Тамбов] : изд-во и тип. изд-ва &quot;Тамб. правда&quot;, 1946. - 23 с. : ил.; 20 см. - (Беседы о природе и человеке).
* Есть ли жизнь на планетах?   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Москва] : Воен. изд-во, 1946. - 25 с., включ. 1 с. обл. : ил.; 20 см. - (Беседы о природе и человеке).
* О чем может рассказать луч света   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Москва] : изд-во и тип. изд-ва &quot;Моск. рабочий&quot;, 1946. - 32 с. : ил.; 20 см. - (Природа и человек).
* Происхождение небесных тел   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Иркутск] : Иркут. обл. изд-во, 1946 (1-я гос. типолитогр.). - 39 с. : ил.; 18 см. - (Беседы о природе и человеке).
* Происхождение небесных тел   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва ; Ленинград : Гостехиздат, 1946 (Москва : тип. № М111). - 32 с. : ил.; 20 см.
* Вселенная   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва ; Ленинград : Гос. изд-во техн.-теорет. лит., 1947 (Москва : Образцовая тип.). - 488 с. : ил.; 20 см.
* Конечна ли Вселенная?   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Ленинград] : Ленингр. газ.-журн. и кн. изд-во, 1947 (тип. № 2 Упр. изд-в и полиграфии Ленгорисполкома). - 40 с. : ил.; 17 см. - (Библиотечка естествознания).
* Происхождение небесных тел   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Горький] : Горьк. обл. изд-во, 1947 (тип. Полиграф). - 32 с. : ил.; 19 см.
* Происхождение небесных тел   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Воен. изд-во, 1947. - 44 с. : ил.; 20 см. - (Научно-популярная библиотека солдата).
* Успехи астрономии в СССР   : Стенограмма публичной лекции, прочит. в Центр. лектории О-ва в Москве / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Всесоюз. о-во по распространению полит. и науч. знаний. - Москва : [Правда], 1947 (тип. им. Сталина). - 31 с. : ил.; 21 см.
* Вселенная   : (В помощь лектору) : Сборник естеств.-науч. лекций (цикл астрономический) / сост. проф. Б. А. Воронцовым-Вельяминовым, проф. В. И. Прянишниковым, проф. К. Л. Баевым, доц. П. В. Войниловичем, С. Л. Вальдгардом, А. И. Самгиным и Э. Г. Ананиашвили ; Отд. пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ. - [Москва] : Мол. гвардия, 1947 (тип. &quot;Кр. знамя&quot;). - 195 с.; 20 см.
* Программа по астрономии и астрофизике : (для физических факультетов государственных университетов) / [Б. А. Воронцов-Вельяминов] ; Министерство высшего образования СССР. - Киев : КГУ им. Т. Г. Шевченко, 1947. - 3, [1] с.; 22 см.
* Астрономия   : Учебник для 10-го класса сред. школы / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд., перераб. - Москва : Учпедгиз, 1948 (Образцовая тип.). - 184 с., 1 л. ил., 1 отд. л. карт. : ил., карт.; 23 см.
* Было ли начало и будет ли конец мира?   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Воронеж] : Воронеж. обл. книгоизд-во, 1948 (тип. &quot;Коммуна&quot;). - 36 с. : ил.; 19 см. - (Беседы на научные темы).
* Газовые туманности и новые звезды   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва ; Ленинград : Изд-во и 2-я тип. Изд-ва Акад. наук СССР, 1948 (Москва). - 588 с. : ил.; 26 см.
* Строение Вселенной   : [Для ст. возраста] / чл.-кор. Акад. пед. наук РСФСР Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва ; Ленинград : изд-во и ф-ка дет. книги Детгиза, 1948 (Москва). - 48 с. : ил.; 20 см. - (Ученые - школьникам).
* Астрономия   : Учебник для 10-го класса сред. школы / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 3-е изд., перераб. - Москва : Учпедгиз, 1949 (Образцовая тип. им. Жданова). - 176 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 23 см.
* Было ли начало и будет ли конец мира?   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Новосибирск] : Новосибгиз, 1949 (тип. № 1 Полиграфиздата). - 30 с. : ил.; 22 см.
* Было ли начало и будет ли конец мира?   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Пенза] : изд-во и тип. Пенз. обл. изд-ва, 1949. - 31 с.; 20 см. - (Беседы о природе и человеке; 1).
* Было ли начало и будет ли конец мира?   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Чкалов] : Чкал. изд-во, 1949 (тип. изд-ва &quot;Чкал. коммуна&quot;). - 44 с. : ил.; 16 см. - (Научно-популярная библиотека).
* Есть ли жизнь на планетах?   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Новосибирск] : Новосибгиз, 1949 (тип. № 1 Полиграфиздата). - 24 с. : ил.; 22 см.
* Луч света - вестник далеких миров   : Стенограмма публичной лекции, прочит. в Москве / чл.-кор. Акад. пед. наук РСФСР Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Всесоюз. о-во по распространению полит. и науч. знаний. - Москва : [Правда], 1949 (тип. им. Сталина). - 28 с. : ил.; 22 см.
* Сборник задач и упражнений по астрономии   : [Учеб. пособие для ун-тов и пед. ин-тов] / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд., перераб. - Москва ; Ленинград : Гос. изд-во техн.-теорет. лит., 1949 (Москва : Образцовая тип. им. Жданова). - 260 с., 6 л. ил. : черт., ил.; 21 см.
* Строение Вселенной   : [Для семилет. и сред. школы] / чл.-кор. Акад. пед. наук РСФСР Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд., доп. - Москва ; Ленинград : изд-во и ф-ка дет. книги Детгиза, 1949 (Москва). - 48 с. : ил.; 19 см. - (Естественно-научная библиотечка школьника).
* Строение Вселенной   : Науч.-попул. лекция / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Правда, 1949 (тип. им. Сталина). - 20 с. : ил.; 22 см. - (Колхозная серия / Всесоюз. о-во по распространению полит. и науч. знаний).
* Успехи астрономии в СССР   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Воен. изд-во, 1949 (тип. им. Тимошенко). - 52 с. : ил.; 20 см. - (Научно-популярная библиотека солдата и матроса).
* Астрономия   : Метод. пособие для студентов-заочников пед. ин-тов / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Гл. упр. высш. учеб. заведений М-ва просвещения РСФСР. Науч.-метод. кабинет по заоч. обучению учителей. - Москва : Учпедгиз, 1950 (20-я тип. Союзполиграфпрома). - 88 с. : ил.; 22 см.
* Астрономия   : Учебник для 10-го класса сред. школы / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 4-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1950 (Образцовая тип. им. Жданова). - 176 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 22 см.
* Звездный мир   / чл.-кор. Акад. пед. наук РСФСР Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва ; Ленинград : изд-во и ф-ка дет. книги Детгиза, 1950 (Москва). - 72 с. : ил.; 19 см. - (Естественно-научная библиотечка школьника).
* Строение Вселенной   / чл.-кор. Акад. пед. наук РСФСР Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Брянск] : Брян. рабочий, 1950 (тип. Обл. упр. полиграфии и изд-в). - 35 с.; 20 см. - (Научно-популярная библиотека).
* Строение Вселенной   : [Науч.-попул. лекция] / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [Москва] : Мол. гвардия, 1950 (тип. &quot;Кр. знамя&quot;). - 23 с. : ил.; 22 см.
* Элементы мироведения на уроках физики в школе   / Б. А. Воронцов-Вельяминов, чл.-кор. Акад. пед. наук РСФСР. - Москва : изд-во и тип. Изд-ва Акад. пед. наук РСФСР, 1950. - 44 с.; 20 см. - (Педагогическая библиотека учителя / Акад. пед. наук РСФСР).
* Астрономия   : Учебник для 10-го класса сред. школы / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 5-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1951. - 176 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 23 см.
* Очерки о Вселенной   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Гос. изд-во техн.-теорет. лит., 1951. - 522 с. : ил.; 21 см.
* Происхождение небесных тел   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд., перераб. - Москва : Воен. изд-во, 1951. - 52 с. : ил.; 20 см. - (Научно-популярная библиотека солдата).
* Программа курса &quot;Астрономия с методикой преподавания ее в средней школе&quot; : для физико-математических факультетов педагогических институтов / Министерство высшего образования СССР, Отдел педагогических высших учебных заведений ; [редактор Б. А. Воронцов-Вельяминов]. - Москва : тип. &quot;Тревога&quot;, 1952. - 11, [1] с.; 21 см.
* Астрономия   : Учебник для 10-го класса сред. школы / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 6-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1952. - 176 с., 2 л. ил. : ил., карт.; 22 см.
* Мир звезд   / д-р физ.-мат. наук проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Воен. изд-во, 1952. - 96 с. : ил.; 20 см. - (Научно-популярная библиотека солдата).
* Очерки о Вселенной   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд. - Москва : Гос. изд-во техн.-теорет. лит., 1952. - 528 с. : ил.; 20 см.
* Строение Вселенной  . - Москва ; Ленинград : Детгиз, 1952. - 112 с. : ил.; 21 см. - (Школьная библиотека : Для семилет. и сред. школы).
* Астрономия   : Учебник для 10-го класса сред. школы / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 7-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1953. - 176 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 22 см.
* Новые и сверхновые звезды   : Стенограмма публичной лекции. - Москва : Знание, 1953. - 32 с. : ил.; 20 см. - (Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний. Серия 3; № 27).
* Сборник задач и упражнений по астрономии   : [Учеб. пособие для ун-тов и пед. ин-тов] / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 3-е изд. - Москва : Гос. изд-во техн.-теорет. лит., 1953. - 260 с., 6 л. ил. : черт., ил.; 20 см.
* Программа курса Астрономия с методикой преподавания ее в средней школе : для физико-математических факультетов педагогических институтов / Министерство просвещения РСФСР, Главное управление подготовки учителей ; [редактор Воронцов-Вельяминов Б. А.]. - Москва : Издательство Академии педагогических наук РСФСР, 1953. - 10, [1] с.; 21 см.
* Астрономия   : Учебник для 10-го класса сред. школы / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 8-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1954. - 176 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 23 см.
* Происхождение небесных тел   / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд., перераб. - Москва : Гостехиздат, 1954. - 32 с. : ил.; 20 см. - (Научно-просветительская библиотека; Вып. 2).
* Астрономия   : Учебник для 10-го класса сред. школы / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 9-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1955. - 176 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 22 см.
* Методические советы к лекции на тему &quot;Современные научные представления о Вселенной&quot;   / Д-р физ.-матем. наук Б. А. Воронцов-Вельяминов ; О-во по распространению полит. и науч. знаний Молдав. ССР. - Кишинев : [б. и.], 1955. - 20 с.; 31 см.
* Методические советы к лекции на тему &quot;Современные научные представления о Вселенной&quot;   / Д-р физ.-матем. наук Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Всесоюз. о-во по распространению полит. и науч. знаний. - Москва : [б. и.], 1955. - 19 с.; 20 см.
* Очерки о Вселенной   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 3-е изд. - Москва : Гостехиздат, 1955. - 536 с. : ил.; 21 см.
* Происхождение небесных тел   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Воениздат, 1955. - 72 с. : ил.; 20 см. - (Научно-популярная б-ка солдата и матроса).
* Астрономия   : Учебник для X класса сред. школы. - 10-е изд., перераб. и сокр. - Москва : Учпедгиз, 1956. - 144 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 23 см.
* Очерки истории астрономии в России  . - Москва : Гостехиздат, 1956. - 371 с., 11 л. портр., карт. : ил.; 23 см.
* Астрономия   : Учебник для X класса сред. школы / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 11-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1957. - 144 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 23 см.
* Сборник задач и упражнений по астрономии   : [Для гос. ун-тов и пед. ин-тов] / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 4-е изд. - Москва : Гостехиздат, 1957. - 271 с., 6 л. ил. : ил.; 21 см.
* Астрономия : учебник для X класса средней школы / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 12-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1958. - 144 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 23 см.
* Достижения советской астрономии   : Стенограмма публичной лекции... / Чл.-кор. АПН СССР Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Знание, 1958. - 32 с. : ил.; 22 см. - (Серия 8/ Всесоюз. о-во по распространению полит. и науч. знаний; Вып. 11, 13).
* Происхождение небесных тел   / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Воениздат, 1958. - 128 с. : ил.; 20 см. - (Научно-популярная б-ка).
* Программа по астрономии : (для физических, физико-математических и механико-математических факультетов университетов) : специальность - астрономия, физика, математика и механика / [К. А. Куликов, Б. А. Воронцов-Вельяминов] ; Министерство высшего образования СССР. - Киев : Изд-во Киевского гос. ун-та им. Т. Г. Шевченко, 1958. - 4, [1] с.; 20 см.
* Астрономия   : учебник для X класса средней школы / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 13-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1959. - 144 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 23 см.
* Очерки о Вселенной  . - 4-е изд. - Москва : Физматгиз, 1959. - 532 с., 4 л. ил. : ил.; 21 см.
* Преподавание астрономии в школе   : Сборник статей / Под ред. чл.-корр. АПН РСФСР проф. Б. А. Воронцова-Вельяминова. - Москва : Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1959. - 270 с., 2 л. черт., 2 отд. л. карт. : ил.; 21 см. - (Педагогическая б-ка учителя/ Акад. пед. наук РСФСР. Ин-т методов обучения).
* Астрономия   : Учебник для X класса сред. школы / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 14-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1960. - 144 с., 2 л. ил., карт. : ил.; 23 см.
* Очерки истории астрономии в СССР  . - Москва : Физматгиз, 1960. - 228 с. : ил.; 21 см.
* Астрономия и методика ее преподавания : для специальности Физика, электротехника и машиноведение / Главное управление высших и средних педагогических учебных заведений Министерства просвещения РСФСР ; редактор Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Государственное учебно-педагогическое издательство, 1960. - 14, [1] с.; 20 см. - (Программы педагогических институтов).
* Астрономия   : Учебник для X класса сред. школы / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 15-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1961. - 144 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 23 см.
* Программа по астрономии : для физико-математических, механико-математических, физических факультетов государственных университетов : специальность - астрономия / [К. А. Куликов, Б. В. Воронцов-Вельяминов] ; Министерство высшего и среднего специального образования СССР. - Харьков : Изд-во Харьковского ун-та, 1961. - 7 с.; 22 см.
* Астрономия   : Учебник для X класса сред. школы / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 16-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1962. - 144 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 22 см.
* Труды Государственного Астрономического института имени П. К. Штернберга : сборник статей / Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова. - Москва : Изд-во Московского ун-та, 1922-2006.
# Т. 32: Морфологический каталог галактик, ч. 1. Каталог 7 200 галактик от +90° до +45° склонения. Т. 32 / Б. А. Воронцов-Вельяминов, А. А. Красногорская. - Москва : Изд-во Моск. ун-та, 1962-1968. - 206 с., 1 л. схем.; 28 см.
* Астрономия   : Учебник для сред. школы / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 17-е изд. - Москва : Учпедгиз, 1963. - 144 с., 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 22 см.
* Новое в жизни, науке, технике. Серия 9. Физика, астрономия : [серия научно-популярных брошюр]. - Москва : Знание, 1967-.
# 1963, № 21: Просторы галактики. 1963, № 23 / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 1963. - 47, [1] с. : ил.; 21 см.
* Сборник задач и упражнений по астрономии = Сборник задач по астрономии   : [для государственных университетов и педагогических институтов] / Проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 5-е изд. - Москва : Физматгиз, 1963. - 280 с., 6 л. ил. : черт.; 21 см.
* Труды Государственного Астрономического института имени П. К. Штернберга : сборник статей / Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова. - Москва : Изд-во Московского ун-та, 1922-2006.
# Т. 33: Морфологический каталог галактик, ч. 3. Каталог 6740 галактик от +15° до -9° склонения. Т. 33 / Б. А. Воронцов-Вельяминов и В. П. Архипова. - Москва : Изд-во Моск. ун-та, 1963. - 206 с.; 28 см.
* Морфологический каталог галактик  . - Москва : Изд-во Моск. ун-та, 1964. - 1 т.; 28 см.
# Ч. 2: Каталог 9650 галактик от +45° до +15° склонения. Ч. 2. - 1964. - 287 с.
* Морфологический каталог галактик   / Б. А. Воронцов-Вельяминов, В. П. Архипова. - Москва : Изд-во Моск. ун-та, 1964. - 1 т.; 28 см.
* Астрономия   : Учебник для сред. школы. - 18-е изд., перераб. и доп. - Москва : Просвещение, 1964. - 160 с., 1 отд. л. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Очерки о Вселенной  . - 5-е изд., доп. - Москва : Наука, 1964. - 552 с., 5 л. ил. : ил., карт.; 21 см.
* Программа по астрономии : для физико-математических, механико-математических, физических факультетов государственных университетов : специальность - математика и механика / [К. А. Куликов, Б. В. Воронцов-Вельяминов] ; Министерство высшего образования СССР. - Фрунзе : [б. и.], 1964. - 6, [1] с.; 21 см.
* Астрономия   : учебник для средней школы / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 19-е изд. - Москва : Просвещение, 1965. - 160 с., 1 отд. л. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Преподавание астрономии в школе   : [сборник статей] / Акад. пед. наук РСФСР ; [сост.: Н. К. Семакин] ; под ред. чл.-кор. АПН РСФСР проф. Б. А. Воронцова-Вельяминова. - Москва : Просвещение, 1965. - 183 с., 1 л. черт. : ил.; 21 см.
* Астрономия   : Учебник для сред. школы. - 20-е изд. - Москва : Просвещение, 1966. - 159 с., 1 отд. л. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Новое в жизни, науке, технике. Серия 9. Физика, астрономия : [серия научно-популярных брошюр]. - Москва : Знание, 1967-.
# 1966, № 7: Межзвездный газ и туманности. 1966, № 7 / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 1966. - 46, [2] с. : ил.; 21 см.
* Астрономия   : Учебник для сред. школы. - 21-е изд. - Москва : Просвещение, 1967. - 159 с., 1 отд. л. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Галактики, туманности и взрывы во Вселенной  . - Москва : Просвещение, 1967. - 175 с., 16 л. ил. : черт.; 16 см. - (Новое в науке).
* Новое в жизни, науке, технике. Серия 9. Физика, астрономия : [серия научно-популярных брошюр]. - Москва : Знание, 1967-.
# 1967, № 1: Успехи советской астрономии : 1967, № 1 : (1917-1967) / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 1967. - 31, [1] с.; 22 см.
* Астрономия   : [Учебник для физ.-мат. фак. пед. ин-тов] / П. И. Попов, Б. А. Воронцов-Вельяминов, Р. В. Куницкий ; Под ред. Р. В. Куницкого. - 5-е изд., перераб. - Москва : Просвещение, 1967. - 406 с., 4 л. ил., 1 л. отд. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Астрономия   : Учебник для сред. школы. - 22-е изд. - Москва : Просвещение, 1968. - 159 с., 1 отд. л. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Труды Государственного Астрономического института имени П. К. Штернберга : сборник статей / Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова. - Москва : Изд-во Московского ун-та, 1922-2006.
# Т. 38: Морфологический каталог галактик, ч. 4. Каталог 5410 галактик от -9° до -33° склонения. Т. 38 / Б. А. Воронцов-Вельяминов и В. П. Архипова. - Москва : Изд-во Моск. ун-та, 1968. - 205 с.; 28 см.
* Астрономия   : Учебник для 10-го кл. - Москва : Просвещение, 1969. - 145 с., 1 отд. л. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Очерки о Вселенной  . - 6-е изд., перераб. и доп. - Москва : Наука, 1969. - 725 с., 4 л. ил. : ил.; 21 см.
* Атлас и каталог взаимодействующих галактик   / Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Гос. астроном. ин-т им. П. К. Штернберга при Моск. гос. ун-те им. М. В. Ломоносова. - 2-е изд. - Москва : Изд-во Моск. ун-та, 1970. - 1 т.; 22 см.
# Ч. 1: 355 систем. Ч. 1. - 1970. - 108 с.
* Астрономия   : Учебник для 10-го кл. - 2-е изд. - Москва : Просвещение, 1970. - 145 с., 1 л. отд. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Программы факультативных курсов по физике для средней школы : материалы для обсуждения на Всесоюзной конференции об опыте проведения в средней школе факультативных курсов по физике, г. Киев, 25-26 ноября 1970 г. / Академия педагогических наук СССР, Научно-исследовательский институт содержания и методов обучения ; составили: Б. А. Воронцов-Вельяминов [и др.]. - Москва : Научно-исследовательский ин-т содержания и методов обучения АПН СССР, 1970. - 98 с.; 21 см.
* Астрономия   : Учебник для 10-го кл. - 3-е изд. - Москва : Просвещение, 1971. - 145 с., 1 отд. л. карт. : ил.; 22 см.
* Внегалактическая астрономия   : [Учеб. пособие для ун-тов]. - Москва : Наука, 1972. - 464 с. : ил.; 22 см.
* Астрономия   : Учебник для 10-го кл. - 5-е изд. - Москва : Просвещение, 1973. - 145 с., 1 отд. л. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Расстояния до галактик квинтета Стефана   / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Ю. Н. Ефремов, Б. В. Комберг. - Москва : [б. и.], 1973. - 17 с. : ил.; 20 см. - (Препринт/ Ин-т прикладной математики АН СССР. ИПМ; № 4 за 1974 г.).
* Методика преподавания астрономии в средней школе   : Пособие для учителей. - Москва : Просвещение, 1973. - 253 с., 2 л. ил. : ил.; 22 см. - (Методическая б-ка школы).
* Астрономия   : Учебник для 10-го кл. - 6-е изд. - Москва : Просвещение, 1974. - 145 с., 1 отд. л. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Сборник задач и практических упражнений по астрономии = Сборник задач и упражнений по астрономии   : [Для ун-тов и пед. ин-тов]. - 6-е изд., доп. - Москва : Наука, 1974. - 272 с., 6 л. ил. : ил.; 20 см.
* Труды Государственного Астрономического института имени П. К. Штернберга : сборник статей / Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова. - Москва : Изд-во Московского ун-та, 1922-2006.
# Т. 46, вып. 1: Морфологический каталог галактик, ч. 5. Каталог 1637 галактик от -33° до -45° склонения. Т. 46, вып. 1 / Б. А. Воронцов-Вельяминов, А. А. Красногорская. - Москва : Изд-во Моск. ун-та, 1974. - 67 с.; 28 см.
* Астрономия   : Учебник для 10-го кл. - 7-е изд. - Москва : Просвещение, 1975. - 145 с., 1 отд. л. карт. : ил., карт.; 22 см.
* Астрономия   : Учебник для 10 кл. / Б.А. Воронцов-Вельяминов. - 8-е изд., перераб. - Москва : Просвещение, 1976. - 143 с., 1 отд. л. ил. : ил.; 21 см.
* Очерки о Вселенной   / Б.А. Воронцов-Вельяминов. - 7-е изд., перераб. и доп. - Москва : Наука, 1976. - 719 с., 4 л. ил. : ил.; 21 см. - (Библиотечная серия).
* Астрономия   : Учебник для 10-го кл. / Б.А. Воронцов-Вельяминов. - 9-е изд. - Москва : Просвещение, 1977. - 144 с., 2 отд. л. карт. : ил.; 22 см.
* Сборник задач и практических упражнений по астрономии = Сборник задач и упражнений по астрономии   : [Для астрон. и физ. специальностей вузов] / Б.А. Воронцов-Вельяминов. - 7-е изд., стер. - Москва : Наука, 1977. - 272 с., 6 л. ил. : ил.; 19 см.
* Внегалактическая астрономия   : [Учеб. пособие для ун-тов по спец. &quot;Астрономия&quot;]. - 2-е изд., перераб. и доп. - Москва : Наука, 1978. - 479 с. : ил.; 22 см.
* Астрономия   : Учебник для 10 кл. сред. школы. - 10-е изд. - Москва : Просвещение, 1978. - 143 с., 1 отд. л. карт. : ил.; 22 см.
* Астрономия   : Учебник для 10 кл. сред. школы. - 11-е изд. - Москва : Просвещение, 1979. - 143 с., 1 отд. л. карт. : ил.; 22 см.
* Сборник задач по астрономии : Пособие для учащихся / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Просвещение, 1980. - 56 с. : ил.; 21 см.
* Астрономия : Для сред. школ / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд. - Рига : Звайгзне, 1981. - 159 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия : Учебник для 10-го кл. сред. школы / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 13-е изд. - Москва : Просвещение, 1981. - 143 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия : Учебник для 10-го кл. сред. школы / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 14-е изд. - Москва : Просвещение, 1982. - 143 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 20 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 15-е изд., перераб. - Москва : Просвещение, 1983. - 143 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 16-е изд. - Москва : Просвещение, 1985. - 144 с. : ил., 1 л. ил.; 22 см.
* Лаплас / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд., доп. и перераб. - Москва : Наука, 1985. - 286 с. : ил.; 20 см.
* Методика преподавания астрономии в средней школе : Пособие для учителя / [Б. А. Воронцов-Вельяминов, М. М. Дагаев, А. В. Засов и др.]. - 2-е изд., перераб. - Москва : Просвещение, 1985. - 240 с. : ил.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 17-е изд., перераб. - Москва : Просвещение, 1987. - 158,[1] с., [1] л. карт. : ил.; 23 см.
* Астрономия : Учеб. для 11-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 18-е изд. - Москва : Просвещение, 1989. - 158,[1] с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л. карт).; ISBN 5-09-001501-5 : 50 к.
* Астрономия : Учеб. для 11-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 19-е изд. - Москва : Просвещение, 1991. - 158,[1] с., [1] л. ил. : ил.; 22 см.; ISBN 5-09-003003-0 : 45 к.
* Астрономия : 11 кл. : Учеб. для общеобразоват. учеб. заведений / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Дрофа, 2000. - 222, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., цв. ил., портр.; 22 см.; ISBN 5-7107-3003-3
* Астрономия : 11 кл. : Учеб. для общеобразоват. учеб. заведений / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2.изд., стер. - Москва : Дрофа, 2001. - 222, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., цв. ил., портр.; 22 см.; ISBN 5-7107-4408-5
* Астрономия. 11 класс : Учеб. для общеобразоват. учеб. заведений / Б.А. Воронцов-Вельяминов, Е.К. Страут. - 3. изд., стер. - Москва : Дрофа, 2002. - 222, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил.; 22 см.; ISBN 5-7107-5770-5
* Астрономия : 11-й кл. : Учеб. для общеобразоват. учреждений / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 4-е изд., стер. - Москва : Дрофа, 2003. - 222,[1] с., [8] л. ил. : ил.; 23 см.; ISBN 5710767506
* Астрономия, 11 класс : Учеб. для общеобразоват. учеб. заведений / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 4. изд., стер. - Москва : Дрофа, 2003 (ГУП Смол. полигр. комб.). - 222, [1] с., [8] цв. ил. : ил., порт.; ISBN 5-7107-6750-6
* Астрономия. 11 кл. : учеб. для общеобразоват. учреждений / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 5-е изд., стер. - Москва : Дрофа, 2004. - 222, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., цв. ил., портр.; 22 см.; ISBN 5-7107-8483-4 : 25000
* Астрономия. 11 класс : учеб. для общеобразоват. учреждений / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 6-е изд., доп. - Москва : Дрофа, 2005. - 222, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., портр., табл., цв. ил., картр.; 23 см.; ISBN 5-7107-9461-9
* Астрономия. 11 класс : учебник для общеобразовательных учреждений / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 7-е изд., испр. - Москва : Дрофа, 2007. - 222, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., портр., табл., цв. ил.; 22 см.; ISBN 978-5-358-02945-3
* Путешествия в Архыз / Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Московский гос. ун-т им. М. В. Ломоносова, Гос. астрономический ин-т им. П. К. Штернберга. - Фрязино, Московская обл. : Век 2, 2008. - 255 с., [2] л. к., цв. ил., к. : ил., к., портр.; 22 см.; ISBN 978-5-85099-180-7
* Астрономия. 11 класс : учебник для общеобразовательных учреждений / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 9-е изд., стер. - Москва : Дрофа, 2009. - 222, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., цв. ил., табл.; 22 см.; ISBN 978-5-358-05822-4
* Астрономия. 11 класс   : учебник : базовый уровень / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - Москва : Дрофа, 2014. - 237, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., табл., цв. ил.; 22 см. - (Вертикаль) (ФГОС).; ISBN 978-5-358-11700-6
* Астрономия. 11 класс. Базовый уровень   : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 2-е изд., стер. - Москва : Дрофа, 2015. - 237, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., карты, табл., цв. ил.; 22 см. - (Вертикаль) (ФГОС).; ISBN 978-5-358-15440-7
* Астрономия. 11 класс. Базовый уровень   : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 3-е изд., стер. - Москва : Дрофа, 2016. - 237, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., карты, табл., цв. ил.; 22 см. - (Вертикаль. ФГОС).; ISBN 978-5-358-16830-5 : 2000 экз.
* Астрономия. 11 класс   : учебник : базовый уровень / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 4-е изд., стер. - Москва : Дрофа, 2017. - 238, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., карты, портр., табл., цв. ил.; 22 см. - (Вертикаль) (ФГОС).; ISBN 978-5-358-18872-3 : 5000 экз.
* Астрономия. 11 класс   : базовый уровень : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 5-е изд., пересмотренное. - Москва : Дрофа, 2018. - 238, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., портр., табл., цв. ил.; 22 см. - (Вертикаль).; ISBN 978-5-358-19462-5 : 92000 экз.
* Астрономия. 11 класс   : учебник : базовый уровень / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 5-е изд., пересмотренное. - Москва : Дрофа, 2018. - 238, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., портр., табл., цв. ил.; 22 см. - (Российский учебник : РУ) (Вертикаль).; ISBN 978-5-358-19462-5 : 80000 экз.
* Астрономия. 11 класс   : учебник : базовый уровень / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 6-е изд., испр. - Москва : Дрофа, 2019. - 238, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., портр., табл., цв. ил.; 22 см. - (Российский учебник : РУ) (Вертикаль).; ISBN 978-5-358-21447-7
* Астрономия. Базовый уровень. 10-11 класс   : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 7-е изд., пересмотр. - Москва : Дрофа, 2019. - 238, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., портр., табл., цв. ил.; 22 см. - (Российский учебник : РУ).; ISBN 978-5-358-20709-7 : 7000 экз.
* Астрономия. 10-11 классы. Базовый уровень : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 8-е изд., стер. - Москва : Дрофа, 2020. - 238, [1] с. [8] л. цв. ил. : ил., портр., табл.; 21 см. - (Российский учебник (РУ)).; ISBN 978-5-358-23252-5 : 15 000 экз.
* Астрономия. 10-11 классы. Базовый уровень : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 9-е изд., стер. - Москва : Просвещение, 2021. - 238, [1] с. [8] л. цв. ил. : ил., портр., табл.; 21 см.; ISBN 978-5-09-078812-0 : 1100 экз.
* Астрономия. 10-11 классы : базовый уровень : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 10-е изд., стер. - Москва : Просвещение, Дрофа, 2022. - 238, [1] с. [8] л. цв. ил. : ил., портр., табл., цв. ил., карты; 22 см.; ISBN 978-5-09-087831-9 : 8000 экз.
* Астрономия. 10-11 классы : базовый уровень : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 11-е изд., стер. - Москва : Просвещение, 2023. - 238, [1] с. [8] л. цв. ил. : ил., портр., табл., цв. ил., карты; 22 см.; ISBN 978-5-09-103697-8 : 4200 экз.
* Астрономия. 10-11 классы : базовый уровень : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 11-е изд., стер. - Москва : Просвещение, 2023. - 238, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., цв. ил. - (ФГОС).; ISBN 978-5-09-108781-9
* Астрономия. 10-11 классы. - Москва : Просвещение, 2023.; ISBN 978-5-09-103697-8
* Астрономия. 10-11-е классы : базовый уровень : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 12-е изд., стер. - Москва : Просвещение, 2024. - 238, [1] с., [8] л. цв. ил. : ил., табл., цв. ил.; 22 см.; ISBN 978-5-09-116253-0 : 2000 экз.
* Астрономия. 10-11 классы : базовый уровень : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 12-е изд., перераб. - Москва : Просвещение, 2024. - 256 с. : цв. ил.; 24 см. - (ФГОС).; ISBN 978-5-09-114824-4 : 1500 экз.
* Астрономия. 10-11 классы : базовый уровень : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 13-е изд., стер. - Москва : Просвещение, 2025. - 256 с. : цв. ил.; 24 см. - (ФГОС).; ISBN 978-5-09-121816-9 : 300 экз.
* Астрономия. 10-11 классы : базовый уровень : учебник / Б. А. Воронцов-Вельяминов, Е. К. Страут. - 14-е изд., стер. - Москва : Просвещение, 2026. - 256 с. : цв. ил.; 24 см. - (ФГОС).; ISBN 978-5-09-129218-3 : 500 экз.

=== Книги на иных языках ===
* Имал ли е светът начало и ще има ли край   / Проф.: Б. Воронцов-Веляминов ; Переведе от руски Яко Молхов. - 2-е изд. - София : Народна култура, [19--]. - 32 с.; 18 см. - (Б-ка Популярна наука/ Ред. Ив. Панчев; № 10).
* Space distribution of planetary nebulae   : (Studies on the O class stars, planetary nebulae and novae V note) / B. Vorontsov-Velyaminov. - Berlin : J. Springer, 1934. - 14 с. : черт.; 23 см.
* The logarithmic coefficients of the rate of development of novae and of super novae   / B. Vorontsov-Velyaminov. - Москва : Моск. Ордена Ленина гос. ун-т им. М. В. Ломоносова, 1940. - 18 с., 1 л. ил. : ил., диагр.; 22 см. - (Бюллетень Государственного астрономического института им. П. К. Штернберга при Московском Ордена Ленина государственном университете им. М. В. Ломоносова; N 1).
* Да ли је било почетка и да ли ће бити крајa света / проф. Б. Воронцов-Вельяминов ; [с руског превела Нана Богдановић]. - Београд : Просвета, 1945. - 31 с.; 17 см. - (Наука и живот; 6).
* Има ли живот на планетите?   / проф. Б. А. Воронцов-Веляминов ; Превел: Е. Сафир. - София : Бълг. работническа партия (комунисти), 1946. - 36 с. : ил.; 17 см.
* Има ли живота на планетама   / проф. Б. А. Воронцов-Вельаминов ; С рус. превела Нана Богдановиъ. - Београд : Просвета, 1946. - 35 с. : ил.; 17 см. - (Наука и живот; 16).
* Итал ли е светът начало и ще ита ли край   / проф. Б. А. Воронцов-Веляминов ; Преведе Яко Молхов. - София : Народна култура, 1946. - 30 с. : ил.; 18 см. - (Библиотека Популярна наука; № 10).
* Како су постала небеска тела / проф. Б. А. Воронцов-Вельаминов ; превео Душан Толиб. - Београд : Коларче народ. универзитет, 1946. - 73 с. : ил.; 15 см. - (Народни универзитет; 7-8).
* Потеклото на небесните тела   / Проф. Б. А. Вороноцов-Велjаминов. - Скопје : Државно кн-во на Македонија, 1946. - 42 с. : ил.; 20 см. - (Научно-популярна библиотека; 2).
* Произход на небесните тела   / Проф. Б. А. Воронцов-Веламинов ; Преведе Т. Цаков. - София : Нар. коопиздат, 1946. - 46 с. : ил.; 18 см. - (Библиотека популярна наука / Ред. И. В. Панчов; № 4).
* Хероји и мученици науке   / Воронцов-Вељаминов ; У преводу Миле Рајковић. - Београд : Нопок, 1946. - 35 с.; 20 см. - (Библиотека &quot;Природа и људи&quot;).
* Czy był początek czy bęzie koniec świata   / Prof. B. A. Woroncow-Weljaminow. - Warszawa : Wyd-wo ludowe, 1946. - 30 с. : ил.; 21 см. - (Ilustrowana popularno-naukowa biblioteka ludowa. Cykl: Człowiek i przyroda; t. 1).
* Czy jest życie na planetach   / Prof. B. A. Woroncow-Weljaminow ; Tłum. z rosyjskiego A. Łukasik. - Warszawa : Wyd-wo ludowe, 1946. - 31 с. : ил.; 21 см. - (Ilustrowana popularno-naukowa biblioteka ludowa. Cykl: Człowiek i przyroda; Т. 3).
* Da lije bilo početka i da li će biti kraja svijeta   / B. Voroncov-Veljaminov ; Preve la Nana Bogdanovic. - Zagreb : Nakladni zavod hrvatske, 1946. - 31 с.; 14 см. - (Mala naučna khjižnica brvatskog prirodo slovnog drustva; 14).
* Există oare viaţă pe alte planete?   / Prof. V. Voronţov-Veliaminov ; Trad. din limba rusă de A. A. Ivanovski. - Bucureşti : Cartea rusă, 1946. - 36 с. : ил.; 18 см. - (Ştiinţa pentru toţi; 10).
* Heroji i mućenici nauke   / Voroncov-Veljaminov. - Beograd : Nopok, 1946. - 35 с.; 20 см. - (Biblioteca &quot;Priroda i ljudi&quot;).
* Inceputul şi sfârşitul lumii   / prof. B. Voronţov-Veliaminov ; Trad. din limba rusă de A. Ivanovski. - Bucureşti : Cartea rusă, 1946. - 31 p. : il.; 18 см. - (Ştünta pentru toţi; 17).
* A ka ekzistue fillimi dhe a do të ketë fund bota   : (Perkthye nga Jugosllavishtja) / Prof. B. Voroncov-Veljaminov. - Tiranë : Botim i mesagjeris së përgjithshme të shtypit, 1946. - 31 с.; 17 см. - (Shkenca dhe jeta).
* Nastanek nebesnih teles   / Prof. B. A. Voroncov-Veljaminov. - Ljubljana : Slovenski knjizni zavod, 1946. - 27 p. : il.; 20 см. - (Poljudno znanstvena knjižnica; 2).
* Астрономија   : Приручник за ученике сред. школа / М. Е. Набоков и Б. А. Воронцов-Вељаминов. - Београд : Просвета, 1946. - 214 с. : ил., карт.; 23 см.
* Има ли живота на планетама / Б. Воронцов-Вельяминов ; [с русског превела Нана Богдановић]. - Београд : Просвета, 1946. - 35 с. : ил.; 17 см. - (Наука и живот; 16).
* Ima li života na planetima?   / B. Voroncov-Veljaminov ; Prev. E. D. - Zagreb : Seljačka sloga, 1947. - 41 с. : ил.; 14 см. - (Prosvjetna knjižnica &quot;Seljačke sloge&quot; 1).
* 宇宙의 起源과 그의 経末 / 브. 워론쪼브-웰리야미노브 著, 金世一 譯. - 평양 : 朝蘇文化協會, 1947. - 39 с. : ил.; 18 см. - (朝蘇文庫; 第 10輯).
* Произход на небесните тела   / Проф. Б. А. Воронцов-Веляминов ; Преведет Т. Цаков. - 2-то изд. - София : Народна култура, 1949. - 48 с. : ил.; 17 см. - (Библиотека популярна наука; 4).
* Hogyan keletkezett a világ?   / Voroncov-Veljaminov. - Budapest : Szikra, 1949. - 36 с. : ил.; 20 см. - (Természettudományos kiskönyvtár; Szám 1).
* Pochodzenie ciał niebieskich   / B. A. Woroncow-Weljaminow ; Z rosyjskiego przełożył Leonard Życki. - Warszawa : Prasa wojskowa, 1949. - 60 с. : ил.; 19 см. - (Biblioteka żołnierza. Seria 2. Popularno-naukowa; 2).
* Csillagászat   / Voroncov-Veljaminov ; Forditotta Földes István. - Budapest : Közoktatásügyi kiadó vállalat, 1950. - 173 с., 10 л., 1 отд. л. ил. : ил.; 20 см. - (Szocialista nevelés könyvtára; Szám 6).
* Promień światła swiastun dalekich światów   / B. A. Woroncow-Weliaminow ; Przełożył z rosyiskiego Zbigniew Kunicki. - Warszawa : Ludowa spółdzielnia wydawnicza, 1950. - 45 с. : ил.; 21 см. - (Biblioteka popularno-naukowa).
* Succesele astronomiei in U.R.S.S.   / prof. B. A. Voronţov-Veliaminov ; Trad. din limba rusă de Gh. Voropanov. - [Bucureşti] : Cartea rusă, 1950. - 61 с. : ил.; 18 см. - (Ştiinţa pentru toţi; 47).
* Van-e élet a bolygókon?   / Voroncov-Veljaminov ; Forditotta Ihász József. - Budapest : Szikra, 1950. - 30 с. : ил.; 20 см. - (Természettudományos kiskönyvtár; Szám 22).
* Wszechświat   / prof. B. Woroncow-Wieljaminow ; Tłum. M. Zajdenman. - Warszawa : Książka i wiedza, 1950. - 473 с. : ил.; 22 см.
* Zdobycze astronomii radzieckiej   / B. Woroncow-Wieljaminow ; Tłmaczył Bohdan Siekierzyński. - Warszawa : Książka i wiedza, 1950. - 43 с.; 21 см. - (Biblioteka popularno-naukowa; № 12).
* Астрономия   : Учебник за XI клас на общообразователните училища / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Превели от 4-го изд. О. Тасеева и А. Илиева. - София : Народна просвета, 1951. - 159 с., 2 отд. л. ил. : ил.; 23 см.
* Успехите на астрономиата в СССР   / проф. Б. А. Воронцов-Веляминов ; Превел от рус. Ив. Сестримски. - София : Наука и изкуство, 1951. - 69 с. : ил.; 17 см. - (Научно-популярна библиотека).
* Budowa wszechświata   / B. A. Woroncow-Wieljaminow ; Z ros. przeł. Jerzy Biernacki. - Warszawa : Ludowa spółdzielnia wydawnicza, 1951. - 30 с. : ил.; 21 см. - (Biblioteka popularno-naukowa).
* A világmindenség   / B. A. Voroncov-Veljaminov ; Ferditotta: Szöllösi József. - Budapest : Művelt nép könyvkiadó, 1951. - 388 с. : ил.; 20 см.
* Астрономия   : Учебник за XI клас на общообразователните училища / проф. Б. А. Воронцов-Вельяминов ; Прев. от 4-го изд. О. Тасеева и А. Илиева. - 2-ро стер. изд. - София : Народна просвета, 1952. - 159 с., 1 л. ил., 1 отд. л. ил. : ил.; 24 см.
* Astronomia   : Manual pentru clasa X-a / V. [!] A. Voronţov-Veliaminov ; Ministerul invătământului public. - Bucureşti : Ed. de stat didactică şi pedagogică, 1952. - 223 с., 2 л. ил. : ил.; 20 см.
* Astronomie   : Lehrbuch für Klasse XI des Fremdsprachengymnasiums / Prof. B. A. Woronzow-Beljaminow [!] ; Wissenschaftlicher Red. Prof. K. Slawomirow ; Übers. Dr. Janaki Arnaudow. - Sofia : Народна просвета, 1952. - 217, XXVIII с. : ил.; 28 см.
* Der Aufbau des Weltalls   / Prof. B. A. Woronzow-Weljaminow ; Übertr. von Felix Tutenberg. - Berlin : Neues Leben, 1952. - 22 с. : ил.; 21 см. - (Kleine Populärwissenschaftliche Bibliothek : Grüne Reihe: Natur wissenschaft / Neue Wissenschaft).
* Cours d'astronomie   : À l'usage des éléves de la XI-e classe du lycée de langues étrangéres / Prof. B. A. Vorontzov-Véliaminov. - Sofia : Народна просвета, 1952. - 209 с., 14 л. ил. : ил.; 28 см.
* Jak vznikl vesmír   / B. A. Voroncov-Veljaminov ; Přelož. Jarmila Fromková ; Universita vojáka. - Praha : Naše vojsko, 1952. - 40 с. : ил.; 19 см.
* Астрономия   : Учебник за XI клас на общообразователните училища / проф. Б. А. Воронцов-Веляминов ; Прев. от 4-го изд. О. Тасеева и А. Илиева. - София : Народна просвета, 1953. - 159 с., 1 л. табл. : ил., табл.; 24 см.
* Gasnebel und neue Sterne   / B. A. Woronzow-Weljaminow ; Red. der deutsch. Übers. Otto Singer ; Ins Deutsche übertr. von F. Bartels (Kap. I-IV), E. Scheitz (Kap. V-VIII) und W. Klemm (Kap. IX). - Berlin : Kultur und Fortschritt, 1953. - 710 с., 24 л. ил. : ил.; 24 см. - (Beiheft zur &quot;Sowjetwissenschaft&quot; / Gesellschaft für deutsch-sowjetische Freundschaft; 41).   
* Astronomi XI / B.A. Vorontsof-Velyaminof ; türkçeye çeviren Beytullah Ahmet Şişmanoğlu. - Sofya : Narodna prosveta, 1953. - 208 с. : ил.; 28 см. - (Umumi tahsil kitapları).
* Астрономия   : Учебник за XI клас на общообразователните училища / проф. Б. А. Воронцов-Веляминов ; Прев. от 4-го изд. О. Тасева и А. Илиева. Прев. сверен със 7-то изд. - 4-то попр. изд. - София : Народна просвета, 1954. - 159 с., 2 отд. л. ил. : ил.; 24 см.
* Świat ǫwiazd   / B. A. Woroncow-Weliaminow ; Tłum. A. Sikorska. - Warszawa : M-wo obrony narodowej, 1954. - 87 с. : ил.; 19 см. - (Biblioteka żołnierza. Seria 2. Poznaj świat; Т. 46).
* Астрономия   : Учебник за XI клас на общообразователните училища : Прев. е сверен с 8-то изд. / Проф. Б. А. Воронцов-Веляминов ; Прев. от 4-то изд. О. Тасева и А. Илиева. - София : Народна просвета, 1955. - 159 с.; 1 л. ил. : ил.; 23 см.
* Astronomia   : Manual pentru clasa a X-a / Ministerul învătămîntului. - Bucureşti : Ed. de stat didactică şi pedagogică, 1955. - 215 с.; 2 л. ил. : ил.; 20 см.
* Astronomie   : (Učebnice pro 10. třídu sovětských středních škol) pro jedenáctý postupný ročník / Prof. V. A. Voroncov-Veljaminov ; Přel. a podle učebních osnov upravili a doplnili doc. dr. František Link a Igor Zacharov. - Praha : Státní pedagogické nakl., 1955. - 176 с.; 1 л. табл., 2 отд. л. табл. : ил., табл.; 21 см.
* Astronomie   : (Učebnice pro 10. třídu sovětských středních škol) : Pro jedenáctý postupný ročník / Prof. B. A. Voroncov-Veljaminov ; Přel. a podle učebních osnov upravili a dopln. doc. dr. František Link a Igor Zacharov. - 2. vyd. - Praha : Státní pedagogické nakl., 1955. - 176 с.; 9 л. ил., 2 отд. л. ил. : ил., портр.; 20 см. - (Edice učebnic všeobecně vzdělávacích škol).
* Az égitestek keletkezése   / B. A. Voroncov-Veljaminov. - Uzshorod : Kárpátontúli területi könyvkiadó, 1955. - 49 с. : ил.; 20 см. - (Tudományos népszerű könyvtár).
* Astronomi XI / B.A. Vorontsof-Velyaminof ; türkçeye çeviren Beytullah Ahmet Şişmanoğlu. - İkinci basım. - Sofya : Narodna prosveta, 1955. - 154 с. : ил.; 28 см. - (Umumi tahsil kitapları).
* Астрономия   : Учебник за XI клас на общообразователните училища : Прев. е сверен с 8-то изд. / Проф. Б. А. Воронцов-Веляминов ; Прев. от 4-то изд. О. Тасева и А. Илиева. - София : Народна просвета, 1956. - 163 с.; 2 л. карт., ил. : ил., портр., карт.; 22 см.
* Astronomia   : Manual pentru clasa a X-a / Ministerul învăţămintului. - Bucureşti : Ed. de stat didactică şi pedagogică, 1956. - 216 с., 2 отд. л. ил., карт. : ил., портр., карт.; 20 см.
* Pochodzenie ciał niebieskich   / Prof. B. Woroncow-Weljaminow ; Przeł. J. Zaborowski. - Wilnius : Państw. wyd-wo literatury politycznej i naukowej, 1956. - 76 с. : ил.; 20 см. - (Biblioteczka naukowo-popularna).
* Csillagászat   : Tankönyv a középiskolák X. osztálya számára / B. A. Voroncov-Veljaminov, prof. ; Ford. Korpos György. - 2-ik kiadás. - Київ ; Ужгород : Радянська школа, 1961. - 157 с.; 2 л. ил. : ил., карт., портр.; 23 см.
* Csillagászat   : Tankönyv a középiskolák számára / B. A. Voroncov-Veljaminov ; Ford. Kristofori József. - Київ ; Ужгород : Радянська школа, 1964. - 158 с.; 3 л. ил. : ил., портр.; 22 см.
* Csillagászat   : Tankönyv a középiskolák számára / B. A. Voroncov-Veljaminov ; Ford.: Kristofori József. - 2-ik javított kiadás. - Київ ; Ужгород : Радянська школа, 1967. - 153 с., 1 отд. л. карт. : ил., портр., карт.; 22 см.
* Astronomia   : Dla klasy XI / B. Woroncow-Wieljaminow. - Kaunas : Šviesa, 1968. - 155 с.; 2 л. ил., карт. : ил., карт.; 21 см.
* Астрономия : Учебник для 10-го кл. сред. школы / Б. Воронцов-Вельяминов. - 8-е изд. - Фрунзе : Мектеп, 1982. - 168 с. : ил., 1 отд. л. схем.; 22 см.
* Астрономия : Учебник для 10-го кл. / В. а. Воронцов-Вельяминов. - 6-е изд. - Ереван : Луйс, 1982. - 151 с. : 1 отд. л. ил., ил.; 24 см.
* Астрономия : Учеб. для XI кл. / Б. Воронцов-Вельяминов. - 7-е изд. - Каунас : Швиеса, 1982. - 143 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. / Б. А. Воронцов-Вельяминов; Пер. Х. Абишев. - 14-е изд. - Алма-Ата : Мектеп, 1982. - 152 с. : ил.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 7-е изд. - Ереван : Луйс, 1982. - 151 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 25 см.
* Астрономия : Учебник для 10-го кл. / Б. А. Воронцов-Вельяминов; Пер. Х. Абишев. - 13-е изд. - Алма-Ата : Мектеп, 1982. - 152 с. : ил.; 20 см.
* Астрономия : Учебник для 10-го кл. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 10-е изд., с 12-го рус. - Душанбе : Маориф, 1982. - 166 с. : ил., 1 л. схем.; 22 см.
* Астрономия : учебник для 10-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов ; перевод Ф. Сагдиевой, З. Билаловой. - 4-е изд. - Казань : Татар. кн. изд-во, 1983. - 152 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 7-е изд., с 11-го рус. - Ташкент : Укитувчи, 1983. - 159 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 8-е изд. - Алма-Ата : Мектеп, 1983. - 155 с. : ил., 1 отд. л. схем.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 14-е изд., перераб. - Кишинев : Лумина, 1983. - 144 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 21 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 11-е изд., с 15-го перераб. рус. - Минск : Нар. асвета, 1983. - 143 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. [Пер. с рус.] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 9-е изд., перераб. - Фрунзе : Мектеп, 1984. - 156 с. : ил.; 22 см. + Карты (1 л.).
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 15-е изд. - Кишинев : Лумина, 1984. - 146 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. / Б. А. Воронцов-Вельяминов; Пер. [с 15-го перераб. рус. изд.] Ф. К. Сагдиевой, З. Х. Билаловой. - Казань : Татар. кн. изд-во, 1984. - 150 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 7-е изд., с 15-го перераб. рус. - Ашхабад : Магарыф, 1984. - 158 с. : ил., 1 отд. л. ил.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 9-е изд., с 15-го рус. - Алма-Ата : Мектеп, 1984. - 144 с. : ил., 1 отд. л. схем.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 10-е изд. - Фрунзе : Мектеп, 1985. - 156 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия   : учебник для 10 класса : [перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 5-е изд., перераб. - Киев ; Ужгород : Рад. шк., 1985. - 136 с., [2] л. ил., [1] отд. л. пл. : ил.; 22 см.
* Сборник задач по астрономии : Пособие для учащихся. [Пер. с рус.] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Кишинев : Лумина, 1985. - 64 с. : ил.; 21 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 12-е изд. - Минск : Нар, асвета, 1985. - 143 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для XI кл. [сред. шк. Пер. с рус.] / Б. Воронцов-Вельяминов. - 4-е изд., перераб. - Каунас : Швиеса, 1985. - 150 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 21 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. [Пер. с рус.] / Б. А. Воронцов-В ельяминов. - 6-е изд., с 15-го перераб. рус. изд. - Нукус : Каракалпакстан, 1985. - 159 с.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 8-е изд., с 11-го рус. - Ташкент : Укитувчи, 1985. - 159 с. : ил., 1 отд. л. карт.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. / Б. А. Воронцов- Вельяминов. - 11-е изд., с 12-го рус. - Баку : Маариф, 1985. - 151 с. : ил., 1 отд. л. схем; 21 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. : [Пер. с рус.] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 9-е изд. - Ереван : Луйс, 1986. - 157,[1] с., [1] отд. л. карт. : ил.; 24 см.
* Сборник задач по астрономии : Пособие для учащихся : [Пер. с рус.] / Б. Воронцов-Вельяминов. - Каунас : Швиеса, 1986. - 56, [3] с. : ил.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-11-х кл. : [Пер. с рус.] / Б. Воронцов-Вельяминов. - [8-е изд., перераб.]. - Каунас : Швиеса, 1986. - 135, [1] с. [1] отд. л. ил. : ил.; 21 см.
* Астрономия : [Учеб. для 11-го кл. : Пер. с 15-го перераб. рус. изд.] / Б. Воронцов-Вельяминов. - Таллинн : Валгус, 1986. - 151,[1] с. : ил.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 9-е изд., с 11-го рус. - Ташкент : Укитувчи, 1986. - 159 с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л.).
* Астрономия : учеб. для 10-го кл. сред. шк. : [перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 13-е изд., перераб. - Минск : Нар. асвета, 1987. - 158, [1] с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л. карт).
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. : Пер. с 7-го перераб. рус. изд. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 8-е изд. - Ашхабад : Магарыф, 1988. - 172 с. : ил.; 22 см + Карт. (1 л.).
* Астрономия   : учебник для 10-го класса / Б. А. Воронцов-Вельяминов ; перевели с рус. Ф. К. Сагдиева, З. Х. Билалова. - Казань : Татар. кн. изд-во, 1988. - 191, [1] с. : ил.; 22 см.
* Астрономия : учеб. для 10-го кл. сред. шк. : [пер. с рус.] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 16-е изд., перераб. - Кишинев : Лумина, 1988. - 172,[2] с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л. ил.).; ISBN 5-372-00034-1 : 50 к.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 16-е изд. с 17-го рус., доп. - Алма-Ата : Мектеп, 1988. - 172,[1] с., [1] л. карт. : ил.; 22 см.; ISBN 5-625-00063-8 : 60 к.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 10-е изд., с 17-го рус. - Алма-Ата : Мектеп, 1988. - 174,[1] с., [2] л. ил. : ил.; 23 см.; ISBN 5-625-00113-8 : 50 к.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. : [Пер. с рус.] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 10-е изд., с 17-го рус. - Ташкент : Укитувчи, 1988. - 176 с., 1 л. карт. : ил.; 21 см.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. : [Пер. с рус.] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 10-е изд. - Ереван : Луйс, 1988. - 159,[1] с. : ил.; 25 см + Прил. (1 л. ил.).; ISBN 5-545-00105-0 : 55 к.
* Астрономия : учеб. для 11-го кл. : [перевод] / Б. Воронцов-Вельяминов. - 9-е изд., перераб. - Каунас : Швиеса, 1989. - 150,[1] с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л.).; ISBN 5-430-00346-8 : 45 к.
* Астрономия : Учеб. для 11-го кл. сред. шк. : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 6-е изд., перераб. - Киев ; Ужгород : Рад. шк., 1989. - 160 с. : ил.; 22 см.; ISBN 5-330-00097-1 : 45 к.
* Астрономия : учеб. для 11-го кл. сред. шк. : [перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 14-е изд. - Минск : Нар. асвета, 1989. - 158, [1] с. : ил.; 22 см + карт. (1 л.).; ISBN 5-341-00341-1 : экз.
* Астрономия : Учеб. для 11-го кл. сред. шк. : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 11-е изд., перераб. - Фрунзе : Мектеп, 1989. - 174,[1] с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л. карт.).; ISBN 5-658-00302-4 : 50 к.
* Астрономия : Учеб. для 11-го кл. : Пер. с 17-го рус. изд. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Душанбе : Маориф, 1989. - 172 с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л. ил.).; ISBN 5-670-00048-X : 50 к.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 7-е изд., с 17-го рус. - Нукус : Каракалпакстан, 1989. - 167 с., [1] л. карт : ил.; 22 см.; ISBN 5-8272-0286-X : 45 к.
* Астрономия : Учеб. для 10-го кл. сред. шк. : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 1-е изд. - Ереван : Луйс, 1990. - 158,[2] с. : ил.; 24 см.; ISBN 5-545-00341-X : 55 к.
* Астрономия : Учеб. для 11-го кл. сред. шк. : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 11-е изд., с 17-го перераб. рус. - Ташкент : Укитувчи, 1990. - 166 с., [5] л. ил. : ил.; 22 см.
* Астрономия : Учеб. для 11-го кл. : Пер. с 17-го рус. изд. / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд. - Душанбе : Маориф, 1991. - 172 с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л. ил.).; ISBN 5-670-00371-3 : 50 к.
* Астрономия : Учеб. для 11-го кл. сред. шк. : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - 15-е изд. - Минск : Нар. асвета, 1991. - 158,[1] с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л. ил.).; ISBN 5-341-00760-3 : 1 р. 80 к. 30000 экз.
* Астрономия : Учеб. для 11-го кл. : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Казань : Татар. кн. изд-во, 1992. - 191,[1] с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л.).; ISBN 5-298-01106-3 : 1 р. 90 к.
* Астрономия = Астрономия :   : 11 : ўрта мактабнинг 11-синфи учун дарслик / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - [12-е изд., с 17-го перераб. рус.]. - Тошкент : Ўқитувчи, 1992. - 176 с. : ил.; 22 см + Прил. (1 л. карт.).; ISBN 5-645-01756-0 : 4 р. 70 к. (Вып. дан. 2 р.)
* Очерки о Вселенной / Борис А. Воронцов-Вельяминов; Пер. с рус. А. Репьев. - Москва : Мир, Б. г. (1985). - 326 с. : ил.; 27 см.
* Сборник задач и практических упражнений по астрономии : [Перевод] / Б. А. Воронцов-Вельяминов. - Москва : Мир, Б. г. (1988). - 293,[2] с., [8] л. ил. : ил.; 21 см.; ISBN 5-03-000126-3 : 1 р. 80 к.
* Сборник задач и практических упражнений по астрономии : [Пер. с рус.] / Б. Воронцов-Вельяминов. - 2-е изд. - Москва : Мир, Б. г. - 260,[1] с. : ил.; 22 см.
* Астрономија   : збирка задатака и практичних вежбања / од Б. А. Воронцов-Вељаминова ; са руског превели др Стево Шеган, професор др Слободан Нинковић, научни саветник. - Београд : Друштво астронома Србије, 2017. - 216 с. : ил., табл.; 24 см. - (Дешавања на Београдском универзитету).; ISBN 978-86-912445-4-5 : 300 экз.

=== Энциклопедические статьи ===
{{#categorytree:Словарные статьи Бориса Александровича Воронцова-Вельяминова|mode=pages}}

{{АП|ГОД=1994|ВОВ=Работник}}
[[Категория:Писатели СССР]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Авторы первого издания БСЭ]]
[[Категория:Писатели России]]</text>
      <sha1>aiig5smr3sxwd77pjtyy142q6oxmzg4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/35</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225631</id>
    <revision>
      <id>5727571</id>
      <timestamp>2026-07-05T11:59:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727571</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4813" sha1="rujinlc48nouwuntrt1kv8hfhgjrb7k" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава і.}}|{{sc|15}}}}&lt;/noinclude&gt;словесности, — можно догадаться, въ какомъ положеніи. Эта сцена давала понятіе объ остальныхъ порядкахъ. Правда, къ тому времени, когда вступилъ въ гимназію Бѣлинскій, составъ учителей нѣсколько поправился, но и въ его время преподаваніе хромало. Напримѣръ, въ томъ предметѣ, который уже съ этихъ поръ привлекалъ къ себѣ всѣ интересы Бѣлинскаго, въ русской словесности: —

«На мѣсто кота, котораго погребли мыши, поступилъ школяръ и педантъ въ высшей степени. Онъ твердо зазубрилъ всѣ возможныя реторики, русскія и латинскія, и даже вздумалъ-было преподавать одну изъ нихъ по іезуитскому руководству Лежая&lt;ref&gt;Этотъ «Лежай» (т.-е. Лежэ) вмѣстѣ съ не менѣе знаменитымъ Бургіемъ, образчики старой схоластической реторики, до очень недавняго времени господствовали безраздѣльно въ семинарскомъ преподаваніи.&lt;/ref&gt;. Бо{{акут}}льшею частію забивалъ онъ учениковъ хитрыми упражненіями на фигурахъ и тропахъ, какъ будто училъ выдѣлывать изъ словъ разные фокусы. Разумѣется, по тогдашнему, онъ училъ и «изобрѣтать» по извѣстнымъ вопросамъ: кто, что и т. д. Бѣлинскій былъ долго подъ ферулой его, какъ учителя русской словесности и исправлявшаго, нѣкоторое время, по старшинству, должность директора училищъ, но, съ врожденной ему энергіей, не поддался ей. Вѣроятно, съ того времени реторика ему и опротивѣла».

Но въ гимназіи нашелся, однако, человѣкъ, непохожій на этихъ педагоговъ. Это былъ учитель естественной исторіи, М. М. Поповъ, одно время преподававшій и словесность въ высшемъ классѣ, «кладъ для гимназіи», по словамъ Лажечникова, человѣкъ — съ любовью къ наукѣ, особенно къ литературѣ, съ свѣтлымъ умомъ и основательнымъ образованіемъ соединявшій теплое сердце и поэтическую душу. Его вліяніе и сочувствіе, какъ говорятъ, въ особенности помогли Бѣлинскому, въ этой скудной образованіемъ средѣ, воспитать свою любовь къ литературѣ, съ которой было связано все его нравственное существованіе.

Впослѣдствіи Поповъ оставилъ учебную службу и Пензу, переѣхалъ въ Петербургъ, и до конца сохранилъ къ Бѣлинскому дружеское отношеніе — какъ ни далеко развела ихъ судьба на жизненномъ поприщѣ: во время петербургской жизни Бѣлинскаго, Поповъ былъ уже чиновный человѣкъ; онъ служилъ въ III отдѣленіи Собственной Е. И. В. Канцеляріи&lt;ref&gt;Поповъ умеръ въ Петербургѣ около 1868, въ чинѣ тайнаго совѣтника, состоя многіе годы на службѣ старшимъ чиновникомъ названнаго учрежденія.&lt;/ref&gt;.

Разсказъ М. М. Попова, приведенный Лажечниковымъ въ его воспоминаніяхъ, даетъ такія свѣдѣнія о гимназическомъ ученіи Бѣлинскаго и его тогдашней нравственной физіономіи.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>rujinlc48nouwuntrt1kv8hfhgjrb7k</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/36</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225632</id>
    <revision>
      <id>5727573</id>
      <timestamp>2026-07-05T12:05:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727573</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4791" sha1="ekz7ldqx9pjz2ksgvlsq9cs12pk7a95" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|16}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
«…Впрочемъ, зачѣмъ перечислять учителей? Нѣкоторые изъ нихъ были ученые люди, съ познаніями, да умъ Бѣлинскаго-то мало выносилъ познаній изъ школьнаго ученія. Къ математикѣ онъ не чувствовалъ никакой склонности; иностранные языки, географія, грамматика и все, что передавалось по системѣ заучиванья, не шли ему въ голову: онъ не былъ отличнымъ ученикомъ, и въ одномъ, которомъ-то, классѣ просидѣлъ два года.

«Надобно, однакожъ, сказать, что Бѣлинскій, несмотря на малые успѣхи въ наукахъ и языкахъ, не считался плохимъ мальчикомъ. Многое мимоходомъ запало въ его крѣпкую память; многое онъ понималъ самъ, своимъ пылкимъ умомъ, еще больше въ немъ набиралось свѣдѣній изъ книгъ, которыя онъ читалъ внѣ гимназіи. Бывало, поэкзаменуйте его, какъ ''обыкновенно'' экзаменуютъ дѣтей, — онъ изъ послѣднихъ; а поговорите съ нимъ дома, по дружески, даже о точныхъ наукахъ — онъ первый ученикъ. Учителя словесности были не совсѣмъ довольны его успѣхами (но мы видѣли сейчасъ, каковы и бывали эти учителя), но сказывали, что онъ лучше всѣхъ товарищей своихъ писалъ сочиненія на заданныя темы».

Въ то время, когда Бѣлинскій былъ въ гимназіи, всѣхъ классовъ было четыре (нынѣшніе высшіе классы). Поповъ преподавалъ естественную исторію, которая началась въ 3-мъ, такъ что Бѣлинскій учился у него только въ двухъ высшихъ классахъ; но Поповъ зналъ его и раньше, потому что Бѣлинскій былъ друженъ со своимъ товарищемъ, племянникомъ Попова, и иногда бывалъ въ его домѣ. «Онъ бралъ у меня книги и журналы, — разсказываетъ Поповъ, — пересказывалъ мнѣ прочитанное, судилъ и рядилъ обо всемъ, задавалъ мнѣ вопросъ за вопросомъ… По лѣтамъ и тогдашнимъ отношеніямъ нашимъ, онъ былъ неровный мнѣ; но не помню, чтобы въ Пензѣ съ кѣмъ-нибудь другимъ я такъ душевно разговаривалъ, какъ съ нимъ, о наукахъ и литературѣ».

Дѣло въ томъ, что и учитель, и ученикъ, оба были страстные любители литературы. Одинъ забывалъ о предметѣ своего преподаванія, другой забывалъ обо всѣхъ, и они толковали только о литературѣ. «Домашнія бесѣды наши, — разсказываетъ Поповъ, — продолжались и послѣ того, какъ Бѣлинскій поступилъ въ высшіе классы гимназіи. Дома мы толковали о словесности; въ гимназіи онъ съ другими учениками слушалъ у меня естественную исторію. Но въ казанскомъ университетѣ я шелъ по филологическому факультету и русская словесность всегда была моей исключительной страстью. Можете представить себѣ, что{{акут}} иногда происходило въ классѣ естественной исторіи, гдѣ передъ страстнымъ, еще молодымъ въ то время, учителемъ сидѣлъ такой же страстный къ {{перенос|сло|весности}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ekz7ldqx9pjz2ksgvlsq9cs12pk7a95</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/37</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225633</id>
    <revision>
      <id>5727577</id>
      <timestamp>2026-07-05T12:14:30Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727577</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4850" sha1="tn16ctc3j4n7qtu7a2gmmh9kpf24kw2" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава і.}}|{{sc|17}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|сло|весности}} ученикъ. Разумѣется, начиналъ я съ зоологіи, ботаники или ориктогнозіи и старался держаться этого берега, но съ средины, а случалось и съ начала лекціи, отъ меня ли, отъ Бѣлинскаго ли, Богъ знаетъ, только естественныя науки превращались у насъ въ теорію или исторію литературы. Отъ Бюффона натуралиста я переходилъ къ Бюффону писателю, отъ Гумбольдтовой географіи растеній къ его «Картинамъ природы», отъ нихъ къ поэзіи разныхъ странъ, потомъ… къ цѣлому міру въ сочиненіяхъ Тацита и Шекспира, къ поэзіи въ сочиненіяхъ Шиллера и Жуковскаго… А гербаризація? Бывало, когда отправлюсь съ учениками за городъ, во всю дорогу, пока не дойдемъ до засѣки, что{{акут}} позади городского гулянья, или до рощей, что{{акут}} за рѣкой Пензой, Бѣлинскій пристаетъ ко мнѣ съ вопросами о Гёте, Вальтеръ-Скоттѣ, Байронѣ, Пушкинѣ, о романтизмѣ и обо всемъ, что волновало въ то доброе время наши молодыя сердца».

Воспоминанія Иванова нѣсколько сглаживаютъ неблагопріятные отзывы, приведенные выше. Онъ справедливо замѣчаетъ, что пензенская гимназія не представляла чего-нибудь исключительнаго, какъ Лажечниковъ судилъ по новымъ сравненіямъ. Такова была обычная средняя мѣрка тогдашняго гимназическаго ученья въ провинціи, — но мѣрка все-таки неблагопріятная.

«Недостатки, вредившіе пензенской гимназіи, — говоритъ Ивановъ, — принадлежали не исключительно ей одной: они были повсемѣстны и отъ нихъ въ равной степени страдали всѣ однородныя съ нею учебныя заведенія. Главнѣйшею причиною неустойчивости тогдашнихъ гимназій былъ недостатокъ въ способныхъ и особенно опытныхъ преподавателяхъ. Да откуда и взять было ихъ, когда въ самыхъ университетахъ порядочные профессора были рѣдкость? И чѣмъ могла привлекать къ себѣ гимназія?» Матеріальная обстановка учителей была незавидна, другихъ средствъ къ увеличенію содержанія не было; гимназія манила тогда скорѣйшей возможностью получить ассессорскій чинъ, въ то время «толико вожделѣнный», по выраженію Нахимова, дававшій право на полученіе дворянства; казенные студенты университетовъ прослуживали обыкновенно только обязательный срокъ и затѣмъ выходили. Опытные педагоги были поэтому рѣдки, и дѣло велось по заведенной рутинѣ и спустя рукава. Тѣмъ не менѣе между учителями времени Бѣлинскаго были люди, достойные уваженія. Таковы были двое изъ учителей математики (Ляпуновъ, Протопоповъ), учитель латинскаго языка (Димитревскій), люди, и знавшіе свое дѣло, и умѣвшіе передавать предметъ, отчасти умѣвшіе и привязывать къ себѣ учениковъ своей вѣжливостью и добродушіемъ; учитель грамматики, реторики и {{перенос|ло|гики}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>tn16ctc3j4n7qtu7a2gmmh9kpf24kw2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/38</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225634</id>
    <revision>
      <id>5727578</id>
      <timestamp>2026-07-05T12:15:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727578</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4898" sha1="1uxe95jc07j84u0y8vssv6iaijlj67z" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|18}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|ло|гики}} (Яблонскій), человѣкъ уже пожилой, былъ дѣйствительно такой любитель старой реторики, какъ его описываетъ Лажечниковъ, и ученики мало узнали отъ него русскій языкъ: но Ивановъ беретъ, однако, и этого педагога подъ свою защиту. «Виноватъ ли былъ этотъ усердный почитатель Лежэ въ томъ, что училъ, какъ учили его самого и какъ почти повсемѣстно учили тогда въ гимназіяхъ? Надобно припомнить при этомъ, что въ славнѣйшемъ и старѣйшемъ университетѣ — московскомъ — въ началѣ тридцатыхъ годовъ занималъ каѳедру словесности для студентовъ перваго общаго курса П. В. Побѣдоносцевъ, толковавшій не лучше Яблонскаго и объ источникахъ изобрѣтенія, о хріяхъ ординарныхъ и превращенныхъ; припомнить надобно, что пресловутая реторика Кошанскаго, по которой училъ Яблонскій, красовалась въ программахъ, изданныхъ для поступающихъ въ московскій университетъ, едва ли не до пятидесятыхъ годовъ». Новые языки преподаваемы были очень плохо (какъ обыкновенно въ тогдашнихъ гимназіяхъ): нѣмецкому Бѣлинскій вовсе не учился; французскій преподавался по системѣ заучиванія наизусть грамматики и вокабулъ. «Самымъ мирнымъ характеромъ отличалось преподаваніе географіи, статистики и исторіи. Знаменскій, учитель этихъ предметовъ… не выходилъ изъ предѣловъ избранныхъ руководствъ, и удовлетворялся буквальными отвѣтами по книгѣ; но съ особенною похвалою и одобреніемъ относился онъ къ тому ученику, который дополнялъ свой разсказъ какими нибудь новыми подробностями, сохранившимися въ его памяти отъ прочитаннаго имъ нѣкогда другого руководства или книги». Наконецъ, съ наибольшимъ сочувствіемъ говорятъ воспоминанія Иванова объ упомянутомъ выше М. М. Поповѣ: онъ умѣлъ придать своимъ урокамъ величайшій интересъ для учениковъ, и оказывалъ большое нравственное вліяніе не только на нихъ, но и на самихъ учителей.

Итакъ, не было недостатка въ хорошихъ людяхъ и порядочныхъ педагогахъ между учителями, но преподаваніе было все-таки не удовлетворительно — по отсутствію правильныхъ методовъ, недостаточнаго контроля и особенно по совершенному прекращенію надолго преподаванія нѣкоторыхъ предметовъ вслѣдствіе выхода учителей изъ заведенія. Понятно, что все это должно было дѣйствовать вредно на ходъ занятій даже у самыхъ прилежныхъ учениковъ.

Бѣлинскій поступилъ въ гимназію съ хорошей предварительной подготовкой въ чембарскомъ училищѣ. Онъ пробылъ въ гимназіи три съ половиной года. Онъ правильно перешелъ изъ перваго класса во второй; за ученье во второмъ получилъ награду&lt;ref name=&quot;стр19&quot;&gt;У Иванова сберегалась (въ 1876) эта награда — книга, выданная на&lt;/ref&gt;, и&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>1uxe95jc07j84u0y8vssv6iaijlj67z</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/39</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225635</id>
    <revision>
      <id>5727579</id>
      <timestamp>2026-07-05T12:16:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727579</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4928" sha1="ast7789psjojn5nu6kwipfttgkzhjur" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава і.}}|{{sc|19}}}}&lt;/noinclude&gt;учился дѣйствительно хорошо по тѣмъ предметамъ, за которые дали ему награду. У него была большая память; онъ помнилъ много стиховъ, которые были для него всегда готовыми примѣрами на реторическія «фигуры»; онъ хорошо понималъ формулы логики и т. п., у товарищей онъ слылъ «философомъ». По исторіи и географіи онъ былъ лучшимъ ученикомъ; учитель географіи, упомянутый выше Знаменскій, съ любопытствомъ выслушивалъ тѣ собственныя дополненія, какія дѣлалъ Бѣлинскій въ своихъ отвѣтахъ, къ учебнику. «Бѣлинскій по своей начитанности и мастерскому изложенію лучше всѣхъ удовлетворялъ этой наивной любознательности учителя, который по окончаніи разсказа всегда бывало говаривалъ: хорошо, очень хорошо, очень вамъ благодаренъ. Скажите, откуда вы это вычитали? И когда Бѣлинскій называлъ источникъ, учитель снова разсыпался въ похвалахъ… Географіей Бѣлинскій издѣтства охотно занимался: едва ли не съ училища онъ зналъ на перечетъ города Россійской Имперіи и принадлежность ихъ къ той или другой губерніи; и впослѣдствіи всѣ московскія квартиры его постоянно украшались картами всѣхъ частей свѣта и, сверхъ того, Россіи особенно». Онъ хорошо учился и по латыни. Французскій языкъ шелъ слабо въ цѣлой гимназіи.

Почему же Бѣлинскій не кончилъ курса? «Назвать его плохимъ ученикомъ было невозможно, — говоритъ Ивановъ; — подозрѣвать его въ лѣни и нерадѣніи было бы грѣхомъ: ни одна минута не пропадала у него даромъ: онъ или читалъ или списывалъ что-нибудь въ тетрадь (съ этого времени онъ дѣлалъ цѣлые сборники стиховъ) или бесѣдовалъ съ дѣльными людьми или предавался въ одиночку размышленіямъ. Чѣмъ же объяснить охлажденіе его къ ученію и преждевременный, до окончанія курса, выходъ изъ гимназіи? Все это объясняется очень простою причиною; еще въ 1828, Бѣлинскій задумалъ поступить въ университетъ. Въ это время ему было 17, и даже 18 лѣтъ, слѣд. возрастъ не мѣшалъ его вступленію. Одни ограниченныя свѣдѣнія, пріобрѣтенныя имъ въ гимназіи, могли пугать его, но съ этой стороны онъ могъ успокоиться, во-первыхъ, возможностью подготовиться дома; во-вторыхъ, всего болѣе — нетрудностію вступительнаго экзамена, въ которой {{перенос|увѣ|рили}}&lt;ref follow=&quot;стр19&quot;&gt;«торжественномъ собраніи» 26 іюня 1827 года — ученику 2-го класса, Виссаріону Бѣлинскому, за благонравіе и успѣхи изъ логики и реторики, исторіи и географіи. Должность директора правилъ тогда Димитревскій. Выборъ книги довольно забавенъ; это было «Руководство къ механикѣ, изданное для народныхъ училищъ» (2 изд. 1790). Это все еще были залежавшіеся остатки книгъ, разосланныхъ по училищамъ при Екатеринѣ II. Другихъ книгъ для наградъ гимназія не имѣла.&lt;/ref&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ast7789psjojn5nu6kwipfttgkzhjur</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/40</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225636</id>
    <revision>
      <id>5727580</id>
      <timestamp>2026-07-05T12:18:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727580</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4505" sha1="d1lm8hbxidide1mbopdbplsmyjpgs8p" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|20}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|увѣ|рили}} его земляки-студенты московскаго университета, пріѣзжавшіе въ Пензу и въ Чембаръ на вакаціи». Занятый этой мыслью, Бѣлинскій пересталъ думать о гимназіи; притомъ, за недостаткомъ учителей терялось много времени, а затѣмъ, со вступленіемъ новаго директора (Протопопова) начались непривычныя для гимназистовъ строгости. Въ третій учебный годъ (1827—28) Бѣлинскій сталъ рѣже посѣщать классы, кажется, не держалъ переходнаго экзамена, надѣясь ѣхать въ Москву; но надежда не исполнилась; послѣ вакаціи, онъ долженъ былъ продолжать ученье въ томъ же 3-мъ классѣ. Къ Рождеству (1828) онъ уѣхалъ въ Чембаръ и уже не возвращался въ гимназію; въ началѣ слѣдующаго года его вычеркнули изъ списковъ.

Въ воспоминаніяхъ Попова мы находимъ замѣчанія о Бѣлинскомъ за это время:

«Въ гимназіи, по возрасту и возмужалости, Бѣлинскій во всѣхъ классахъ былъ старше многихъ сотоварищей. Наружность его мало измѣнилась впослѣдствіи; онъ и тогда былъ неуклюжъ, угловатъ въ движеніяхъ. Неправильныя черты лица его между хорошенькими личиками другихъ дѣтей казались суровыми и старыми. На вакаціи онъ ѣздилъ въ Чембаръ; но не помню, чтобы отецъ его пріѣзжалъ къ нему въ Пензу; не помню, чтобы кто-нибудь принималъ въ немъ участіе. Онъ видимо былъ безъ женскаго призора, носилъ платье кое-какое, иногда съ непочиненными прорѣхами. Другой на его мѣстѣ смотрѣлъ бы жалкимъ, заброшеннымъ мальчикомъ, а у него взглядъ и поступки были смѣлые, какъ бы говорившіе, что онъ не нуждается ни въ чьей помощи, ни въ чьемъ покровительствѣ. Таковъ онъ былъ и послѣ, такимъ пошелъ и въ могилу».

Впечатлѣніе Попова объ отсутствіи женскаго призора было очень справедливо. Одинъ изъ товарищей Бѣлинскаго, Иванисовъ, разсказывая о тогдашней жизни Бѣлинскаго, изображаетъ его обстановку какъ настоящую нищету:

«Въ Пензѣ, — говоритъ Иванисовъ, — Бѣлинскій жилъ въ большой бѣдности; зимой ходилъ въ нагольномъ тулупѣ; на квартирѣ жилъ въ самой дурной части города, вмѣстѣ съ семинаристами; мебель имъ замѣняли квасные боченки». Тотъ же свидѣтель разсказываетъ, что литературныя познанія Бѣлинскаго были тогда (т.-е., конечно, въ первые гимназическіе годы) очень ограниченны: «онъ спорилъ съ семинаристами о достоинствѣ произведеній Сумарокова и Хераскова и восхищался романами Радклифъ. Изъ дома моего отца Бѣлинскій впервые получилъ, для чтенія, романы Вальтеръ-Скотта, на русскомъ языкѣ, и произведенія лучшихъ нашихъ&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>d1lm8hbxidide1mbopdbplsmyjpgs8p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/41</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225637</id>
    <revision>
      <id>5727581</id>
      <timestamp>2026-07-05T12:22:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727581</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4441" sha1="4cvbei5y3c2iam5glz9723qqg1isa4w" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;писателей». Романами Радклифъ Бѣлинскій тогда въ особенности восхищался.

Съ тѣхъ же поръ и при такихъ же скудныхъ средствахъ проявлялась впервые и другая страсть Бѣлинскаго, которая впослѣдствіи развилась до такого поглощающаго увлеченія — театръ. «Онъ страстно любилъ театральныя зрѣлища, — разсказываетъ Иванисовъ, — и часто посѣщалъ пензенскій театръ, который содержалъ тогда помѣщикъ Гладковъ. Актеры и актрисы были — его крѣпостные люди, бо{{гравис}}льшею частью пьяницы. Помню, что лучшія изъ этихъ дѣйствующихъ лицъ были извѣстны подъ именами ''Гришки, Данилки'' и ''Мишки''. Гришка ''Сулеймановъ'' былъ трагическій актеръ и часто отличался въ роли ''Димитрія Самозванца'' (Сумарокова), возглашая:

{{block center/s}}&lt;poem&gt;Ступай, душа, во адъ, и буди вѣчно плѣнна!
О, еслибы со мной погибла вся вселенна!»&lt;/poem&gt;{{block center/e}}

Приведенныя показанія о «нищетѣ» Бѣлинскаго объясняются въ свѣдѣніяхъ Иванова такимъ образомъ. За исключеніемъ перваго года, Ивановъ все время пребыванія Бѣлинскаго въ Пензѣ жилъ вмѣстѣ съ нимъ. У ихъ родителей не было въ Пензѣ такихъ знакомыхъ, гдѣ бы они могли помѣстить ихъ удобно; но были земляки-чембарцы, два семинариста старшихъ курсовъ (отправившіеся потомъ въ казанскій университетъ); заботливости ихъ и поручены были гимназисты. Семинаристы, вмѣстѣ съ другими товарищами, занимали домикъ въ одну большую комнату; на томъ же дворѣ, въ другомъ домикѣ, занимали одну комнату Бѣлинскій съ своимъ товарищемъ, Ивановымъ. Земляки жили очень дружно; обстановка была дѣйствительно очень проста, особенно у семинаристовъ (гдѣ вѣроятно Иванисовъ и видѣлъ Бѣлинскаго), но назвать это нищетой было бы много. Въ главныхъ своихъ потребностяхъ Бѣлинскій былъ обезпеченъ; столъ, очень достаточный, былъ доставляемъ отъ хозяина; при тогдашней дешевизнѣ это стоило очень немного, и не превышало тогдашнихъ средствъ семейства. Правда, Бѣлинскій бывалъ тогда беззаботенъ и неряшливъ, и могъ произвести указанное впечатлѣніе на Попова; женскаго призора здѣсь не было, и нед{{опечатка2|о|ос}}татокъ его восполнялся только дома, въ поѣздки на праздники: дома поправлялись всякіе недочеты костюма и хозяйства. Если Бѣлинскій могъ «часто посѣщать театръ», значитъ, у него все-таки была возможность дѣлать на это траты&lt;ref&gt;Иванисовы были тогда богатые купцы въ Пензѣ, и писавшій о Бѣлинскомъ судилъ объ его «нищетѣ» по своей обстановкѣ. Такъ говоритъ Ивановъ.&lt;/ref&gt;.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4cvbei5y3c2iam5glz9723qqg1isa4w</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/42</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225638</id>
    <revision>
      <id>5727582</id>
      <timestamp>2026-07-05T12:22:35Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727582</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4847" sha1="d1b225mwo7swale0ruhg0j15jzc6ya7" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|22}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
«Совмѣстное житье съ семинаристами, говоритъ Ивановъ, — было благодѣтельно для насъ во многихъ отношеніяхъ. Видя передъ своими глазами суровую, полную патріархальной простоты жизнь этихъ закаленныхъ въ нуждѣ тружениковъ школьнаго ученія, умѣвшихъ довольствоваться самыми малыми средствами, — …мы сами невольно учились безропотному перенесенію житейскихъ невзгодъ, мужали и крѣпли духомъ, запасались тою силою, безъ которой невозможна никакая борьба ни съ самимъ собою, ни съ жизнію. Не малую пользу приносили Бѣлинскому оживленные споры и бесѣды семинаристовъ о предметахъ, касавшихся философіи, богословія, общественной и частной жизни; при этихъ спорахъ онъ не всегда былъ только простымъ внимательнымъ слушателемъ, но принималъ въ нихъ и самъ дѣятельное участіе; уже здѣсь изощрялась его діалектическая сила»… Ивановъ поправляетъ также (и, должно быть, вѣрно) замѣчаніе Иванисова о спорахъ Бѣлинскаго съ семинаристами о достоинствахъ Сумарокова и Хераскова; рѣчь вѣроятно шла только о «Димитріи Самозванцѣ», котораго давали тогда на пензенскомъ театрѣ (какъ увидимъ далѣе, самъ Бѣлинскій вспоминалъ потомъ, что «Димитрій Самозванецъ» Сумарокова, вѣроятно на сценѣ, былъ нѣкогда предметомъ его восторговъ); но Бѣлинскій и тогда уже зналъ трагедіи Озерова, зналъ Батюшкова, Жуковскаго, Пушкина, и его эстетическій вкусъ вѣроятно уже тогда указывалъ ему разницу. «Сколько припомню, — прибавляетъ Ивановъ, — семинаристы, жившіе съ нами, считали себя въ литературныхъ познаніяхъ ниже Бѣлинскаго, и настолько довѣряли его вкусу, что нерѣдко просили его выслушать школьныя произведенія пера своего. Бѣлинскій, бывало, читалъ имъ вслухъ статьи изъ добытыхъ имъ журналовъ, сообщалъ свои мнѣнія, дѣлился впечатлѣніями, — особенными участниками этихъ бесѣдъ были двое изъ семинаристовъ, очень даровитые люди». Съ своей стороны семинаристы помогали ему въ занятіяхъ древними языками, — съ ихъ помощью Бѣлинскій подготовился и изъ греческаго языка (которому въ гимназіи не учили), насколько было нужно для предположеннаго имъ поступленія на словесный факультетъ, — нужно было по тогдашнему немного. Наконецъ, семинаристы помогали и своей практической опытностью въ хозяйственныхъ дѣлахъ.

Были у нихъ и общія удовольствія. «Самое лучшее, соединявшее всѣ вкусы, удовольствіе доставлялъ театръ; страсть къ нему не была исключительной принадлежностью одного Бѣлинскаго; она въ равной степени овладѣвала всей учащейся молодежью». Юношество употребляло всѣ средства, чтобы попадать въ театръ; Бѣлинскій приберегалъ на это деньги, дѣлалъ займы, когда ихъ не было.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>d1b225mwo7swale0ruhg0j15jzc6ya7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/43</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225639</id>
    <revision>
      <id>5727583</id>
      <timestamp>2026-07-05T12:23:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727583</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4604" sha1="0otbj5336wg8ws6j9v9sn1lqjwxpm2m" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава і.}}|{{sc|23}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Наставникъ Бѣлинскаго такъ опредѣляетъ тогдашнюю ступень литературныхъ вкусовъ и увлеченій Бѣлинскаго (за послѣдніе годы гимназическаго ученья). «Тогда Бѣлинскій, по лѣтамъ своимъ, еще не могъ отрѣшиться отъ обаянія первыхъ Пушкинскихъ поэмъ и мелкихъ стиховъ. Непривѣтно встрѣтилъ онъ сцену: «Келья въ Пудовомъ монастырѣ»&lt;ref&gt;Въ первый разъ, эта сцена появилась въ «Моск. Вѣстникѣ» 1827 г. О впечатлѣніи этого перваго образчика «Бориса Годунова» на публику, см. Анненкова, Матеріалы, 1-е изд. 144.&lt;/ref&gt;. Онъ и въ то время не скоро подавался на чужое мнѣніе. Когда я объяснилъ ему высокую прелесть въ простотѣ, поворотъ къ самобытности и возрастаніе таланта Пушкина, онъ качалъ головой, отмалчивался или говорилъ: «дайте, подумаю; дайте, еще прочту». Если же съ чѣмъ онъ соглашался, то бывало, отвѣчалъ съ страшной увѣренностью: «совершенно справедливо!»

«Журналистика наша въ двадцатыхъ годахъ выходила изъ дѣтства. Полевой передавалъ по телеграфу идеи запада, все, что являлось тамъ новаго въ области философіи, исторіи, литературы и критики. Надоумко смотрѣлъ изъ подлобья, но глубже Полевого, и знакомилъ русскихъ съ германской философіей. Оба они снимали маски съ старыхъ и новыхъ нашихъ писателей и пріучали судить о нихъ, не покоряясь авторитетамъ. Бѣлинскій читалъ съ жадностью тогдашніе журналы и всасывалъ въ себя духъ Полевого и Надеждина».

На Рождество, Пасху и на лѣто Бѣлинскій и земляки его отправлялись обыкновенно домой, въ Чембаръ (120 верстъ отъ Пензы), — говоритъ Ивановъ; — дома начинались всякія увеселенія, святочныя переодѣванія, катанье, лѣтомъ гулянье и поѣздки въ лѣсъ, даже театръ. Вообще, когда Бѣлинскій былъ въ духѣ и былъ въ кружкѣ людей, къ которымъ относился съ довѣріемъ и любовью, его неугомонной веселости не было конца. Спектакли устраивались въ домѣ Ивановыхъ. Такъ однажды молодежь разыграла здѣсь «Мельника» Аблесимова, причемъ Бѣлинскій имѣлъ свою роль; въ другой разъ, давали даже «Отелло», но переведеннаго по Дюсису, гдѣ не только передѣланы нѣкоторыя подробности дѣйствія, но и самыя имена (напр. вмѣсто Дездемоны — Эдельмона, Яго — Пизарро и т. д.); Бѣлинскій исполнялъ роль Яго.

«Какъ до поступленія въ гимназію, такъ и во время отпусковъ, Бѣлинскій большую часть времени, можно сказать даже ежедневно проводилъ въ нашемъ домѣ, частію и для того, чтобы избѣгать тягостнаго зрѣлища бѣдственной размолвки между родителями, а болѣе всего для того, чтобы пріятно провести время въ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>0otbj5336wg8ws6j9v9sn1lqjwxpm2m</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/44</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225640</id>
    <revision>
      <id>5727584</id>
      <timestamp>2026-07-05T12:24:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727584</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4634" sha1="6g3kf7niyt65zsunp60uk0xoyulgjp1" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|24}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;бесѣдѣ съ матушкою и сестрою, Катериною Петровною (она приходилась Бѣлинскому племянницей), которыя пользовались его задушевною привязанностью и искреннимъ уваженіемъ». Упомянемъ тутъ же, что въ перепискѣ Бѣлинскаго мы нашли много свидѣтельствъ этой привязанности и уваженія. Катерина Петровна была нѣсколько старше его; ей повѣрялъ онъ свои первые литературные планы; не разъ получалъ отъ нея благоразумные совѣты.

Закончимъ этотъ рядъ воспоминаній разсказами г-жи Щ. Она не весьма расположена къ Бѣлинскому, ея сужденія объ его дѣятельности мы можемъ оставить совсѣмъ въ сторонѣ, но нѣкоторыя частности дополнятъ наши свѣдѣнія о дѣтствѣ и юности Бѣлинскаго.

«Отъ невзгодъ семьи, — говоритъ г-жа Щ., — Бѣлинскій находилъ убѣжище въ домѣ родной племянницы своего отца, жены чембарскаго секретаря уѣзднаго суда, Иванова. Ивановы, мужъ и жена, были люди тихіе, патріархально-гостепріимные и честные. Сыновья ихъ были школьными товарищами Виссаріона Бѣлинскаго въ чембарскомъ уѣздномъ училищѣ, а одинъ изъ нихъ и въ гимназіи, и въ университетѣ. Въ домѣ Ивановыхъ, пріѣзжая изъ гимназіи, Бѣлинскій отдыхалъ душой, повѣрялъ свои думы и впечатлѣнія молоденькой, симпатичной и нѣжно-кроткой Катинькѣ Ивановой, получившей достаточное образованіе въ домѣ уѣзднаго аристократа-помѣщика. Въ домѣ Ивановыхъ разыгрывались, по предложеніямъ Бѣлинскаго, комедіи и даже трагедіи на домашнихъ спектакляхъ. И тутъ же высказывалось либеральное направленіе его ума и гордый характеръ: Виссаріонъ свободно шутилъ надъ дѣтски-религіозною вѣрою стариковъ Ивановыхъ, и… осмѣивалъ свѣтскія приличія, которыя старалась ему внушить кроткая кузина… Чуждавшійся своей кровной семьи, онъ питалъ почти сыновнее чувство къ старикамъ Ивановымъ: въ женѣ онъ уважалъ широкую любящую натуру, въ мужѣ безкорыстіе и гостепріимную общительность. Къ родному отцу онъ былъ холоденъ, почти враждебенъ; съ матерью, помимо привычныхъ дѣтству инстинктовъ, у него не было никакой разумной связи. Впрочемъ, на послѣдующія ея жалобы на свою судьбу, онъ отвѣчалъ изъ Москвы письмами съ жестокими упреками отцу. Въ гимназіи онъ уважалъ одного только преподавателя, М. М. Попова (служившаго потомъ гдѣ-то въ Петербургѣ) и благоговѣлъ предъ талантомъ Пушкина…

«Мои личныя воспоминанія о Бѣлинскомъ дѣлаются опредѣленными съ того времени, когда проѣздомъ въ пензенскую гимназію онъ заѣзжалъ къ намъ на перепутьяхъ. Но я слышала отъ него о дѣтскихъ его посѣщеніяхъ, вмѣстѣ съ матерью, сестрою и&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6g3kf7niyt65zsunp60uk0xoyulgjp1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/45</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225641</id>
    <revision>
      <id>5727585</id>
      <timestamp>2026-07-05T12:24:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727585</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4713" sha1="4nyci65wf1fv9f2tyoytvu7wxbwi2d2" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава і.}}|{{sc|25}}}}&lt;/noinclude&gt;братьями его, нашего имѣнія, гдѣ они встрѣчали жизнь и гостепріимство «обломовскихъ размѣровъ», въ самомъ обширномъ значеніи слова, и гдѣ, послѣ дѣтскихъ игръ и объяденій, они на антресоляхъ высокихъ барскихъ хоромъ, въ сумерки, жадно слушали сказки и воспоминанія о походахъ 100-лѣтняго солдата суворовскихъ временъ. О привольномъ деревенскомъ воздухѣ, съѣдобныхъ произведеніяхъ разнаго свойства и дешевизнѣ саратовской и пензенской губерній, и широкой площади нашего села Владыкина, какъ о предметахъ, напоминающихъ его дѣтство, онъ вспоминалъ въ 1848 году въ Петербургѣ, за нѣсколько дней до своей смерти, мечтая поѣхать въ нашу губернію для поправленія здоровья. Въ нѣкоторыхъ эпизодахъ изъ разсказовъ въ его критикахъ я узнавала описаніе родного мнѣ помѣщичьяго быта, родныхъ мнѣ лицъ. (Мать моя была двоюродною сестрою его по отцу, и воспитанницею тѣхъ же Ивановыхъ)»…

По выходѣ изъ гимназіи, Бѣлинскій воротился въ Чембаръ, раздумывая о поѣздкѣ въ Москву и поступленіи въ университетъ. Въ бумагахъ, уцѣлѣвшихъ послѣ Бѣлинскаго, сохранилось нѣсколько писемъ къ нему отъ гимназическихъ товарищей, за время до отъѣзда его въ университетъ и первое время московской жизни. Здѣсь рѣчь идетъ отчасти о гимназіи, о которой поминается не съ особеннымъ сочувствіемъ, — но гораздо больше говорится о литературѣ. Одинъ изъ корреспондентовъ, пріятель Бѣлинскаго, называетъ его «маленькимъ философомъ, оригиналомъ, большимъ дружищею», и съ большимъ раздраженіемъ говоритъ о гимназіи, повидимому, въ свое время несносной и для Бѣлинскаго не меньше, чѣмъ для автора письма. Другой корреспондентъ въ особенности интересуется литературой. Друзья пересылались книгами (изъ Пензы въ Чембаръ, и обратно), сообщали другъ другу литературныя новости, какія имъ случалось узнавать, переписывали въ письмахъ цѣлыя длинныя стихотворенія, когда нельзя было послать книгъ; иной разъ, литературная новость (напр. новый отрывокъ изъ «Полтавы»), получалась, также переписанной, изъ Москвы, и затѣмъ черезъ Пензу шла въ другомъ письмѣ въ Чембаръ… Такая же литературная корреспонденція велась у Бѣлинскаго съ Д. П. Ивановымъ. Рядомъ съ этимъ, начинались уже и собственныя литературныя попытки, — и, конечно, въ стихахъ. Въ началѣ 1830 г., когда Бѣлинскій былъ уже въ Москвѣ, Ивановъ, остававшійся еще въ Пензѣ, передаетъ ему усиленную просьбу М. М. Попова о присылкѣ стиховъ крупныхъ или мелкихъ, «только отличныхъ», своего сочиненія: стихи были нужны Попову для альманаха, который онъ собирался тогда издать вмѣстѣ съ Лажечниковымъ.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4nyci65wf1fv9f2tyoytvu7wxbwi2d2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Участник:Henry Merrivale/РБС</title>
    <ns>2</ns>
    <id>1225642</id>
    <redirect title="Участник:Henry Merrivale/ЕЭБЕ" />
    <revision>
      <id>5727588</id>
      <timestamp>2026-07-05T13:00:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Henry Merrivale</username>
        <id>56557</id>
      </contributor>
      <comment>Henry Merrivale переименовал страницу [[Участник:Henry Merrivale/РБС]] в [[Участник:Henry Merrivale/ЕЭБЕ]]</comment>
      <origin>5727588</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="77" sha1="gwnald6prvxlbkoav1leqlo0ifg0jbx" xml:space="preserve">#перенаправление [[Участник:Henry Merrivale/ЕЭБЕ]]</text>
      <sha1>gwnald6prvxlbkoav1leqlo0ifg0jbx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/46</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225643</id>
    <revision>
      <id>5727595</id>
      <timestamp>2026-07-05T13:43:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727595</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5138" sha1="3icgmb1nlzr9lcjsnwvyp3e3hqox6py" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|26}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Эти стихотворенія Бѣлинскаго, не увидѣвшія свѣта (мы упомянемъ дальше объ единственномъ напечатанномъ около того времени стихотвореніи Бѣлинскаго), какъ и слѣдуетъ ожидать, очень скоро потеряли цѣну для самого автора.

Узнавши отъ своего родственника о порученіи М. М. Попова — просить его стиховъ, Бѣлинскій пишетъ къ Попову письмо, гдѣ самъ подшучиваетъ надъ своей поэзіей, хотя ему очень тяжело было убѣдиться, что онъ не рожденъ быть поэтомъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Въ чрезвычайное затрудненіе привело меня письмо моего родственника — говоритъ Бѣлинскій въ этомъ письмѣ къ Попову (отъ 30 апрѣля 1830)…; — мысль, что вы еще меня не забыли, что вы еще также ко мнѣ благосклонны, какъ и прежде; ваше желаніе, котораго я, несмотря на пламенное усердіе, не могу исполнить, — все это привело меня въ необыкновенное состояніе радости, горести и замѣшательства. Бывши во второмъ классѣ гимназіи, я писалъ стихи и ''почиталъ себя опаснымъ соперникомъ Жуковскаго;'' но времена перемѣнились. Вы знаете, что въ жизни юноши всякій часъ важенъ: чему онъ вѣрилъ вчера, надъ тѣмъ смѣется завтра. Я увидѣлъ, что не рожденъ быть стихотворцемъ и, не хотя идти наперекоръ природѣ, давно уже оставилъ писать стихи. Въ сердцѣ моемъ часто происходятъ ''движенія необыкновенныя'', душа часто бываетъ полна чувствами и впечатлѣніями сильными, въ умѣ рождаются мысли высокія, благородныя — хочу ихъ выразить стихами — и не могу! Тщетно трудясь, съ досадою бросаю перо. Имѣю пламенную, страстную любовь къ всему изящному, высокому, имѣю душу пылкую и, при всемъ томъ, не имѣю таланта выражать свои чувства и мысли легкими, гармоническими стихами. Риѳма мнѣ не дается и, не покоряясь, смѣется надъ моими усиліями; выраженія не уламываются въ стопы, и я нашелся принужденнымъ приняться за смиренную прозу…»&lt;ref&gt;Бѣлинскій и послѣ очень помнилъ о Поповѣ. Въ письмѣ къ Панаеву, изъ Москвы, 25 февр. 1839, онъ проситъ передать его почтеніе Попову — «моему бывшему учителю, который во время оно много сдѣлалъ для меня, и живая память о которомъ никогда не изгладится изъ моего сердца». «Современникъ», 1860, кн. 1, стр. 341.&lt;/ref&gt;.&lt;/blockquote&gt;

Въ одной рецензіи («Молва», 1835) онъ вспоминалъ эту пору своихъ литературныхъ занятій, мечтаній и замысловъ. По поводу одного плохого собранія стихотвореній онъ говоритъ, что оно напомнило ему «невинное, золотое время дѣтства», и разсказываетъ: «еще будучи мальчикомъ и ученикомъ уѣзднаго училища, я, въ огромныя кипы тетрадей, неутомимо, денно и нощно, и безъ всякаго разбору, списывалъ стихотворенія Карамзина, Дмитріева, Сумарокова, Державина, Хераскова, Петрова, Станевича, Богдановича, Максима Невзорова, Крылова и другихъ…; я плакалъ, читая «Бѣдную Лизу» и «Марьину Рощу», и вмѣнялъ себѣ въ {{перенос|священнѣй|шую}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3icgmb1nlzr9lcjsnwvyp3e3hqox6py</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/47</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225644</id>
    <revision>
      <id>5727598</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:07:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727598</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4750" sha1="h43mnzt2kv4dmcb8uw17r9nql5wczje" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава і.}}|{{sc|27}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|священнѣй|шую}} обязанность бродить по полямъ при томномъ свѣтѣ луны, съ понурымъ лицомъ {{Lang|fr|à Іа}} Эрастъ Чертополоховъ. Воспоминанія дѣтства такъ обольстительны, къ тому же природа мнѣ дала самое чувствительное сердце и сдѣлала меня поэтомъ, ибо, еще будучи ученикомъ уѣзднаго училища, я писалъ баллады и думалъ, что онѣ не хуже балладъ Жуковскаго, не хуже «Раисы» Карамзина, отъ которой я тогда сходилъ съ ума». Стихи онъ тогда писалъ «въ чистоклассическомъ и совершенно чувствительномъ родѣ»: «съ романтическимъ я познакомился уже тогда, какъ во мнѣ совсѣмъ прошло стихотворное неистовство». Въ другомъ мѣстѣ онъ вспоминаетъ, что зналъ когда-то наизусть знаменитую трагедію Сумарокова «Димитрій Самозванецъ», и т. д.&lt;ref&gt; Сочин. I, 436—437, 478.&lt;/ref&gt;.

Такимъ образомъ, чуть не съ дѣтскихъ лѣтъ въ Бѣлинскомъ сказывалось влеченіе, которое, развиваясь, превратилось въ страсть, наполнившую все его жизнь. Въ его натурѣ глубоко коренилось это стремленіе къ прекрасному и доброму, и самая любовь къ литературѣ была именно выраженіемъ этого стремленія, для котораго онъ почти исключительно здѣсь находилъ пищу. Бѣлинскій не былъ, что называется, «воспитанъ» на какомъ-нибудь изъ великихъ писателей, напротивъ, онъ читалъ безъ разбора все, что попадалось подъ руку; изъ приведенной цитаты видно, что уже съ той поры ему знакома была не только новая, но и старая литература русская; онъ даже восхищался Сумароковымъ. Справедливо замѣчено было однимъ изъ критиковъ Бѣлинскаго, что если въ этомъ чтеніи не было чего-либо безусловно вреднаго (а его трудно предположить въ старой литературѣ), то отсутствіе выбора для юноши съ такими инстинктами прекраснаго, какъ Бѣлинскій, не могло представить никакой опасности: Бѣлинскій вносилъ въ свое чтеніе всю свою страсть; въ нескладныхъ произведеніяхъ ХVIII-го вѣка или сантиментальной школы онъ могъ находить себѣ удовлетвореніе, потому что и въ нихъ умѣлъ отыскать и почувствовать проблески истиннаго чувства и намеки на поэзію. Для иного и чтеніе Шекспира или Гёте останется безплодно: для Бѣлинскаго довольно было произведеній, гораздо болѣе скромныхъ, чтобы поддержать въ немъ уже готовыя идеальныя стремленія. Кромѣ того: какова бы ни была литература, которую перечитывалъ тогда Бѣлинскій, это была литература того общества, которому онъ самъ принадлежалъ, которому онъ долженъ былъ нѣкогда служить; и для его «воспитанія» не осталось безъ значенія то обстоятельство, что именно и только ''эта'' литература была ему тогда доступна: въ своемъ чтеніи онъ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>h43mnzt2kv4dmcb8uw17r9nql5wczje</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/48</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225645</id>
    <revision>
      <id>5727599</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:08:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727599</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4609" sha1="i47y4m1a6qxx9ul5w80s6aczjif9iut" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|28}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;такъ сказать пережилъ ее, и тѣмъ опредѣленнѣе и ярче было потомъ его представленіе объ ея историческомъ развитіи. Отсутствіе выбора въ чтеніи не повредило и его эстетическому пониманію. Неразвитый дѣтскій вкусъ удовлетворялся и грубоватыми произведеніями XVIII-го вѣка; мало-по-малу этотъ вкусъ развивался, становился требовательнѣе, и гимназистъ Бѣлинскій былъ не только поклонникомъ Пушкина, но имѣлъ уже свои опредѣленныя предпочтенія, и не вдругъ поддавался возраженіямъ, хотя бы они и были довольно авторитетны. Словомъ, Бѣлинскій съумѣлъ оріентироваться въ своемъ чтеніи и тѣмъ сильнѣе привязывался къ литературѣ, чѣмъ больше ему пришлось обойти окольныхъ путей чтобы придти къ пониманію истинно-поэтическаго.

Съ этихъ поръ въ характерѣ Бѣлинскаго выдается и та черта, которая навсегда осталась его яркой особенностью; это — страстное увлеченіе, съ какимъ онъ отдавался тому, что считалъ истиной, крайнее упорство, съ какимъ онъ защищалъ эту истину или отыскивалъ ее; то «стремительное домогательство истины», которое въ другую пору поразило Тургенева, при первомъ знакомствѣ съ Бѣлинскимъ. Онъ былъ уже теперь упоренъ въ мнѣніяхъ, которыя въ ту минуту считалъ справедливыми; но въ то же время онъ и не успокоивался на нихъ, а разыскивалъ новыхъ фактовъ, новыхъ точекъ зрѣнія, выпытывалъ ихъ у людей, имѣвшихъ тѣ свѣдѣнія, которыхъ ему недоставало. Такъ выспрашивалъ онъ теперь своего учителя о Гёте, Вальтеръ-Скоттѣ и Байронѣ; такъ впослѣдствіи онъ выспрашивалъ другихъ о нѣмецкой философіи и т. д. И послѣ, какъ теперь, онъ не обходился безъ посредниковъ, чтобы познакомиться съ интересовавшими его предметами; но какъ часто понималъ онъ узнанное имъ несравненно глубже самихъ посредниковъ, и добытыя идеи обращалъ въ живое и знаменательное содержаніе.

Раннее знакомство съ литературой, въ самыхъ различныхъ ея образчикахъ, послужило Бѣлинскому прочнымъ основаніемъ для дальнѣйшихъ изученій предмета. Онъ уже владѣлъ большимъ запасомъ фактическихъ свѣдѣній, когда началъ впослѣдствіи знакомиться съ теоретическими вопросами, и можно безъ преувеличенія сказать, что къ началу своего критическаго поприща онъ былъ однимъ изъ лучшихъ знатоковъ русской послѣ-петровской литературы.

Интересъ къ литературѣ, т.-е. интересъ къ поэтическому, изящному, былъ у Бѣлинскаго такимъ господствующимъ, что поглощалъ всю его умственную энергію; уже съ этихъ поръ у него не было охоты къ сухимъ и точнымъ изученіямъ, какъ осталось и до конца:&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>i47y4m1a6qxx9ul5w80s6aczjif9iut</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/49</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225646</id>
    <revision>
      <id>5727600</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:09:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727600</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4725" sha1="6bmiwjrhgtf4mavix7hytt28ejgss63" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава і.}}|{{sc|29}}}}&lt;/noinclude&gt;онъ отдавался только тому, что затрагивало его идеальные интересы, возбуждало его энтузіазмъ. Оттого «нехожденіе въ классъ» въ гимназіи, «нерадѣніе» въ университетѣ. Это вовсе не была лѣнь: напротивъ, онъ былъ чрезвычайно дѣятеленъ въ томъ, что его занимало — въ гимназіи онъ исписывалъ кипы тетрадей произведеніями нравившихся ему писателей; впослѣдствіи, онъ могъ работать до изнеможенія. Нѣтъ спора, что эта односторонность очень вредила ему, ограничивая кругъ его свѣдѣній, въ чемъ его такъ часто упрекали; но такова была его натура: онъ искалъ живого содержанія, которое рѣшало бы волновавшіе его нравственные вопросы, питало бы его потребности изящнаго. Самыя стремленія его носили поэтическій складъ — оттого онѣ и искали поэтическихъ образовъ и картинъ; отрасли знанія, не касавшіяся идеальныхъ вопросовъ жизни и нравственности, не привлекали его.

Но что давало стремленіямъ Бѣлинскаго особенную силу, это былъ его личный нравственный характеръ, которому жизнь съ самаго начала дала суровую школу. Бѣлинскій тѣмъ сильнѣе увлекался поэтическими идеалами и гуманными нравственными понятіями, какихъ онъ искалъ въ литературѣ, что ближайшая дѣйствительность его. жизни слишкомъ мало отвѣчала инстинктамъ его природы. Мы указали отчасти эту дѣйствительность, обстановку его юношеской жизни.

Приведенныя нами свѣдѣнія объ этомъ дополняются еще бывшей у насъ въ рукахъ перепиской съ Бѣлинскимъ его домашнихъ и родственной имъ семьи Ивановыхъ.

Бѣлинскій самъ впослѣдствіи говорилъ, что не вынесъ изъ своей семьи никакого привѣтнаго воспоминанія. Одинъ изъ его ближайшихъ друзей послѣдняго времени разсказываетъ (вѣроятно, по воспоминаніямъ, слышаннымъ отъ самого Бѣлинскаго), что однажды, когда Бѣлинскому было лѣтъ десять или одиннадцать, отецъ его, возвратившись съ попойки, сталъ безъ всякаго основанія бранить сына. Ребенокъ оправдывался; взбѣшенный отецъ ударилъ его и повалилъ на землю. Мальчикъ всталъ пересозданнымъ: оскорбленіе и глубокая несправедливость запали ему въ душу, — онъ навсегда сохранилъ какой-то ужасъ и ненависть къ необузданному семейному произволу. Съ этихъ тяжелыхъ опытовъ, въ его любящей и страстной натурѣ естественно развилась потомъ и ненависть ко всякому насилію и оскорбленію человѣческаго достоинства… Впослѣдствіи, отношенія съ отцомъ остались холодны. Мы видѣли, что Ивановъ старается нѣсколько оправдать Бѣлинскаго-отца и вообще изображаетъ его въ довольно благопріятномъ свѣтѣ. Въ названной перепискѣ, мы находимъ одно письмо Иванова отъ сентября 1834,&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6bmiwjrhgtf4mavix7hytt28ejgss63</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/50</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225647</id>
    <revision>
      <id>5727601</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:09:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727601</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4710" sha1="qwh45q60vl0cofovds0rcy6ovowu90n" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|30}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;гдѣ онъ разсказываетъ Бѣлинскому о домашнемъ бытѣ его семьи, и, между прочимъ, старается разъяснить Бѣлинскому истинный характеръ его отца, который онъ только теперь сталъ понимать. Самъ писавшій имѣлъ предубѣжденіе противъ Бѣлинскаго-отца, но теперь, когда видѣлъ его ближе и могъ судить вѣрнѣе, его предубѣжденія разсѣивались. «Его бесѣды со мною, — писалъ Ивановъ, — отчасти можно назвать исповѣдью души его и между шутками я много для меня тайнаго развѣдалъ въ его характерѣ. На первый разъ скажу тебѣ, что дѣдушка&lt;ref&gt;Такъ приходился отецъ Бѣлинскаго писавшему.&lt;/ref&gt; человѣкъ благороднѣйшій въ высшей степени, съ чувствами высокими, рожденный съ отличными способностями, но убитый мелочною жизнію въ Чембарѣ, заброшенный въ дикій бурьянъ, въ кругъ людей, между которыми тщетно ты будешь искать слѣдовъ истиннаго человѣчества. Я часто былъ свидѣтелемъ благороднѣйшихъ поступковъ его&lt;ref&gt;Въ другомъ мѣстѣ Ивановъ упоминаетъ, напр., объ его сострадательности и готовности на помощь бѣднякамъ.&lt;/ref&gt;, которые восхищали меня и въ минуту разсѣевали всѣ мои противъ него предубѣжденія». Дальше увидимъ, что въ этомъ характерѣ, дѣйствительно, были черты, которыя смягчаютъ общее непріятное впечатлѣніе.

По отъѣздѣ въ Москву, Бѣлинскій только разъ, на каникулы 1830 года, былъ на родинѣ; но онъ постоянно, хотя не совсѣмъ правильно, переписывался съ домашними. Мать и старшій изъ оставшихся дома братьевъ, и семья Ивановыхъ, съ любовью слѣдили за московской жизнью Виссаріона, подробно извѣщали его о чембарскихъ новостяхъ, о старыхъ знакомыхъ, которые его продолжали интересовать; письма отца — коротки и сухи, хотя иногда не безъ грубо выраженнаго чувства. Виссаріона извѣщали — тайкомъ отъ отца — и о домашнихъ событіяхъ. Старшій изъ братьевъ началъ тогда, — въ началѣ тридцатыхъ годовъ, — службу мелкимъ уѣзднымъ чиновникомъ; другой (впослѣдствіи поселившійся у Бѣлинскаго въ Москвѣ, а потомъ въ Петербургѣ) былъ потерянный, испорченный мальчикъ. Письма матери и старшаго изъ братьевъ изображаютъ жизнь въ семействѣ по истинѣ невыносимою. Уже вскорѣ появляются въ письмахъ извѣстія о жертвоприношеніяхъ Бахусу, которымъ отецъ больше и больше предавался; въ этомъ состояніи онъ преслѣдовалъ домашнихъ грубыми шутками, на которыя мать отвѣчала едва ли не сторицею, и попреками второму сыну въ тунеядствѣ; младшій былъ до послѣдней степени избалованъ отцомъ, и ему предоставлено было грубое, до возмутительности, обращеніе съ матерью, не имѣвшей надъ нимъ никакой власти.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>qwh45q60vl0cofovds0rcy6ovowu90n</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/51</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225648</id>
    <revision>
      <id>5727602</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:11:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727602</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4901" sha1="ccp3tlexvjgvopu1ig898o9m2x1qtu1" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава і.}}|{{sc|31}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Письма изъ дому и отъ родныхъ, со свѣдѣніями о бытѣ семьи, иногда писанныя, очевидно, безъ вѣдома отца, должны были вновь растравлять тягостное чувство, которое и безъ того осталось отъ прежней жизни дома. Нѣкоторыя изъ этихъ писемъ до такой степени отличаются наивной до цинизма откровенностью или раздраженіемъ, что чтеніе ихъ могло быть для Бѣлинскаго только пыткой. При всѣхъ холодныхъ отношеніяхъ къ отцу, при всемъ недовольствѣ отца разными неудачами, постигавшими Бѣлинскаго въ московской жизни, Виссаріонъ становится авторитетомъ семьи, и вмѣшивается, наконецъ, въ домашнюю распрю съ своимъ укоромъ и осужденіемъ: нѣкоторыхъ изъ его писемъ домашніе не рѣшались показывать отцу, — но опасенія отцовскаго гнѣва, повидимому, не остановили Бѣлинскаго. Въ письмѣ къ Бѣлинскому 1834 г. (откуда выше приведена выписка) Ивановъ разсказывалъ, какъ очевидецъ, о томъ, какъ происходило чтеніе одного изъ подобныхъ писемъ Виссаріона: семья и родные были въ полномъ сборѣ; отецъ спокойно выслушалъ упреки и призналъ ихъ справедливыми; только одно выраженіе письма («мстить рабѣ») считалъ онъ для себя обиднымъ и много разъ повторялъ его, какъ особенно его поразившее. Для объясненія этихъ словъ замѣтимъ, что у Бѣлинскихъ была семья дворовыхъ, — вѣроятно, по дворянству матери; отецъ получилъ дворянство по чину коллежскаго ассессора въ 1831 году&lt;ref&gt;Ивановъ между прочимъ писалъ къ Бѣлинскому въ августѣ 1831, изъ Чембара: …«Домашніе твои всѣ живы и здоровы; въ вашемъ домѣ обуяла всѣхъ одна только болѣзнь, похожая на холеру, и болѣе всѣхъ страждетъ твой папенька: она извѣстна мнѣ подъ именемъ ''тщеславіе дворянства:'' съ чиномъ коллежскаго ассесора водворилась у васъ въ домѣ».&lt;/ref&gt;. Изъ этой дворни, отецъ преслѣдовалъ какую-то женщину, и Бѣлинскій, вѣроятно, очень сильно защищалъ ее отъ этого преслѣдованія. Можно думать, что если Бѣлинскій-отецъ въ состояніи былъ выслушать упреки сына и не подумалъ отказать ему въ правѣ такого обвиненія, — характеръ его могъ дѣйствительно имѣть тѣ черты, какія приписываетъ ему Ивановъ; но положеніе Бѣлинскаго относительно семьи не было отъ того лучше…

Мать его умерла въ августѣ 1834; отецъ — кажется, въ іюлѣ слѣдующаго года. Передъ тѣмъ отецъ передалъ на руки Бѣлинскому его меньшого брата Никанора, — такъ испорченнаго жизнью дома, что его потомъ ничто уже не могло исправить… Нѣсколько лѣтъ спустя, Бѣлинскій, въ письмѣ къ Боткину, вспоминаетъ безотрадное прошлое своей домашней жизни: «Имѣть отца и мать для того, чтобы смерть ихъ считать моимъ освобожденіемъ, слѣдовательно, не утратою, а скорѣе пріобрѣтеніемъ, хотя и горестнымъ; имѣть&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ccp3tlexvjgvopu1ig898o9m2x1qtu1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/52</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225649</id>
    <revision>
      <id>5727603</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:12:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727603</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4486" sha1="nnwdedrk20y44pirkd44ne762z94jtf" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|32}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;брата и сестру, чтобы не понимать, почему они братъ и сестра, и еще брата, чтобъ быть привязаннымъ къ нему какимъ-то чувствомъ состраданія — все это не слишкомъ утѣшительно…»&lt;ref&gt;Письмо 16 дек., 1839; см. также письмо 16 апр. 1840 (далѣе, въ гл. VI).&lt;/ref&gt;.

Нѣтъ сомнѣнія, что обстоятельства домашней жизни наложили свою печать на характеръ Бѣлинскаго. По натурѣ, это былъ живой, страстный юноша, привлекавшій къ себѣ и ранней серьезностью, и вмѣстѣ веселымъ нравомъ; онъ былъ душой ближайшаго кружка своихъ знакомыхъ. Но ему рано пришлось испытать оборотную сторону жизни, которая въ натурахъ менѣе глубокихъ такъ легко подавляетъ идеальные порывы юности. Бѣлинскій не поддался этому испытанію; онъ вступилъ въ борьбу и сберегъ свою поэзію и нравственный идеализмъ, — но борьба оставила на немъ слѣды на всю его жизнь. Здѣсь былъ источникъ той сосредоточенности и того чувства человѣческаго достоинства, которыя отличали его еще мальчикомъ, и здѣсь же было начало его нервной раздражительности, того страстнаго негодованія противъ всякой несправедливости, которыя вспыхивали въ немъ даже по такимъ поводамъ, гдѣ другіе не находили бы никакой причины волноваться. Отсюда развилась его странная боязнь людей, которая заставляла его робѣть и мѣшаться съ незнакомыми людьми, въ новомъ для него обществѣ. Мы увидимъ дальше примѣры этой боязни — въ его собственномъ описаніи, гдѣ онъ проклинаетъ ее, какъ настоящую болѣзнь, овладѣвающую имъ противъ его воли. Не зная съ дѣтства покоя для своего внутренняго чувства, почти не имѣя съ кѣмъ раздѣлить его, онъ сосредоточивался, уходилъ въ себя; сдержанное чувство кипѣло внутри его и вырывалось при первомъ поводѣ. Впослѣдствіи, это состояніе волненія стало для него почти потребностью: для него былъ скученъ обыкновенный, спокойный, прозаическій разговоръ, — онъ оживлялся только въ спорѣ, въ опроверженіи, въ обличеніи: «Бѣлинскій былъ задорный спорщикъ, — замѣчаетъ Иванисовъ, знавшій Бѣлинскаго въ его первую пору: — въ Москвѣ, къ кому бы я ни пришелъ изъ общихъ нашихъ знакомыхъ, непремѣнно заставалъ Бѣлинскаго за жаркимъ споромъ»; что приходилось ему по душѣ, — приводило его въ восторгъ: первое проявленіе его чувства была обыкновенно крайность. Тревоги позднѣйшей жизни тѣмъ сильнѣе волновали Бѣлинскаго, что отъ природы страстное чувство его уже пріобрѣло особенную, почти болѣзненную воспріимчивость.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>nnwdedrk20y44pirkd44ne762z94jtf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/53</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225650</id>
    <revision>
      <id>5727604</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:15:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727604</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3149" sha1="hq5wkb62bmcavr1858am83r4q0yfnmu" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
{{heading|15|ГЛАВА II.|id=глава2}}

{{heading|3|Пребываніе въ университетѣ. — Недовольство «казеннымъ коштомъ». — Университетское преподаваніе. — Литературныя влеченія Бѣлинскаго. — Трагедія и ея неудача. — Исключеніе изъ университета. — Отношенія къ домашнимъ. — Бѣдственное внѣшнее положеніе Бѣлинскаго. — Дружескій студенческій кружокъ.|a=justify}}

{{heading|44|1828—1834.}}

Собраться въ университетъ Бѣлинскому было не легко: отецъ, по ограниченности своихъ средствъ, не могъ содержать его въ университетѣ. Бѣлинскій поѣхалъ въ Москву съ однимъ родственникомъ, Ив. Ник. В—мъ, съ рекомендательными письмами къ какому-то генералу Дурасову (отъ одной пензенской помѣщицы) и къ Лажечникову (отъ Попова). По пріѣздѣ въ Москву (22 авг.), Бѣлинскій былъ и у генерала и у Лажечникова; они «приняли его очень ласково» и первый «обѣщался ему покровительствовать».

Августа 31, Бѣлинскій явился къ ректору Двигубскому, но ректоръ не принялъ прошенія, такъ какъ при немъ не было метрическаго свидѣтельства. Дѣло въ томъ, что родители Бѣлинскаго при его отъѣздѣ по незнанію или безпечности не дали ему этого документа и обѣщали выслать, но еще не выслали. Бѣлинскій былъ въ отчаяніи, тѣмъ больше, что черезъ три дня кончался срокъ пріема прошеній.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Теперь я не знаю, что мнѣ и дѣлать, — писалъ онъ домой отъ 1 сентября. Завтра опять хочу просить его пр-во Андрея Зиновьича Дурасова; если онъ откажется помочь, то я лишусь всякой надежды поступить нынѣшнимъ годомъ въ московскій университетъ, и всему этому причиною вы. Безъ свидѣтельства, которое мнѣ такъ нужно, какъ мужику паспортъ, и самое мое пребываніе въ Москвѣ опасно. Еслибъ на заставѣ я не сказался лакеемъ И. Н-ча, меня бы&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>hq5wkb62bmcavr1858am83r4q0yfnmu</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/54</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225651</id>
    <revision>
      <id>5727605</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:17:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727605</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5287" sha1="9lzcv4yhs5ptdc4aestkepmibal3tx4" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|34}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;остановили… Бога самого ради прошу васъ: пришлите какъ наивозможно скорѣе свидѣтельство, я безъ него погибъ»&lt;ref&gt;Это письмо и большая часть писемъ, далѣе слѣдующихъ, за время пребыванія Бѣлинскаго въ университетѣ и послѣ (1829—34) изданы только недавно въ «Р. Старинѣ» 1876. До этого изданія намъ было извѣстно только короткое извлеченіе изъ этихъ писемъ въ «Моск. Вѣдомостяхъ» 1859, № 293. Мы возьмемъ изъ нихъ только болѣе существенное; другія подробности читатель найдетъ въ самой «Старинѣ».&lt;/ref&gt;.&lt;/blockquote&gt;

Черезъ нѣсколько дней, когда документовъ еще не было, Бѣлинскій опять пишетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Мои обстоятельства въ самомъ худомъ положеніи… Пріемъ просьбъ и экзамены кончились, и уже выдали [принятымъ въ студенты] табели. Надежда потеряна совершенно. Но я въ Чембаръ не поѣду по слѣдующимъ причинамъ: меня, яко не имѣющаго никакого вида и свидѣтельства, задержатъ на заставѣ. Во-вторыхъ, я не хочу быть предметомъ посмѣянія и насмѣшекъ всего города (т.-е. Чембара), и посему лучше соглашусь умереть съ холода и голода среди московскихъ улицъ или просить милостыню подъ окнами, нежели ѣхать къ вамъ въ Чембаръ. Опять если я пріѣду въ Чембаръ, то не буду имѣть случая вторично ѣхать въ Москву: ибо и сей разъ съ большимъ грѣхомъ удалось мнѣ съѣхать».&lt;/blockquote&gt;

Онъ считалъ годъ потеряннымъ, и придумывалъ планы, какъ прожить въ Москвѣ до слѣдующаго пріема: надѣялся найти «кондиціи», т.-е. уроки, прожить дешево на квартирѣ и заниматься; затѣмъ онъ просилъ о высылкѣ документовъ: «Теперь я все равно какъ бѣглый и нахожусь въ великой опасности, ибо Москва не Чембаръ». Бѣлинскій узналъ потомъ, что можно было бы даже пробыть первый годъ въ университетѣ вольнымъ слушателемъ… Но наконецъ первыя бѣдствія его кончились: онъ получилъ свое метрическое свидѣтельство, и ему удалось поступить въ университетъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Съ живѣйшею радостью и нетерпѣніемъ спѣшу увѣдомить васъ, — пишетъ онъ къ родителямъ въ концѣ сентября, — что я принятъ въ число студентовъ императорскаго московскаго университета. Меня не столько радуетъ то, что я студентъ, сколько то, что симъ могу доставить вамъ удовольствіе. Я съ своей стороны сдѣлалъ все, что только могъ сдѣлать: я передъ вами оправдался. Тѣмъ болѣе меня радуетъ и восхищаетъ принятіе въ университетъ, что я онымъ обязанъ не покровительству и стараніямъ кого-нибудь, но собственно самому себѣ. Хотя Лажечниковъ и просить обо мнѣ двухъ профессоровъ (Побѣдоносцева и Снегирева), но его просьба потому осталась недѣйствительна, что въ то время, когда я держалъ экзаменъ, вмѣсто нихъ другіе были назначены экзаменаторами&lt;ref name=&quot;стр34&quot;&gt;Бѣлинскій, какъ видимъ, былъ особенно доволенъ тѣмъ, что обязанъ своимъ поступленіемъ только себѣ. Онъ упомянулъ объ этомъ, черезъ {{перенос|нѣ|сколько}}&lt;/ref&gt;.&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>9lzcv4yhs5ptdc4aestkepmibal3tx4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/55</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225652</id>
    <revision>
      <id>5727607</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:21:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727607</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5075" sha1="erlcqatwu5mw37414bkrgskcvya7tgs" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|35}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;Генералъ Дурасовъ тоже въ семъ случаѣ мнѣ нимало не помогъ. Впрочемъ, онъ тѣмъ сдѣлалъ мнѣ большую пользу, что собственноручною роспискою поручился въ томъ, что я буду всегда ходить въ форменной одеждѣ и поведеніемъ своимъ не нанесу никакого начальству безпокойства. По уставу, каждый студентъ долженъ найти себѣ поручителя; поручаться же можетъ отецъ, родственникъ и всякій чиновный человѣкъ. Я получилъ отъ васъ свидѣтельство о рожденіи 11-го числа, въ среду; просьбу подалъ 12-го числа, экзаменъ держалъ 19-го, табель получилъ 21-го. Итакъ, я теперь студентъ, и состою въ XIV классѣ, имѣю право носить шпагу и треугольную шляпу».&lt;/blockquote&gt;
{{nop}}
Бѣлинскій хотѣлъ погордиться студенчествомъ и передъ чембарскими жителями: «ежели меня не умѣли оцѣнить въ Чембарѣ, то оцѣнили въ Москвѣ», — замѣчаетъ онъ; — я думаю, всѣмъ ''вѣстимо'', что между Чембаромъ и Москвою есть небольшая разница». По всей вѣроятности, чембарскіе жители чѣмъ-нибудь очень оскорбили его юношеское самолюбіе.

Бѣлинскій началъ посѣщать лекціи по словесному факультету, и 25 сентября подалъ просьбу о принятіи его на казенное содержаніе. Рѣшеніе должно было послѣдовать не раньше Рождества, и до тѣхъ поръ ему приходилось жить на свой счетъ. Въ этотъ промежутокъ времени онъ очень бѣдствовалъ; деньги, данныя отцомъ, едва удовлетворяли необходимѣйшимъ потребностямъ, — притомъ онъ и не умѣлъ съ ними обращаться и попадалъ въ обманъ; онъ занималъ бѣдную квартирку сначала одинъ, потомъ съ двумя товарищами студентами; вскорѣ понадобился новый и большой расходъ на форменное платье, безъ котораго нельзя было ходить въ университетъ. «Однажды, — пишетъ Бѣлинскій домой, — пришелъ въ нашу аудиторію профессоръ математическаго отдѣленія, инспекторъ своекоштныхъ студентовъ, Чумаковъ. Самымъ грубымъ образомъ погналъ всѣхъ фрачниковъ и сюртучниковъ на заднія лавки и сказалъ: — ежели кто-нибудь черезъ недѣлю не будетъ имѣть форменной одежды, то я выключу изъ университета». Бѣлинскій, хотя и зналъ, что Чумаковъ не можетъ исполнить своей угрозы, но все-таки опасался «навлечь негодованіе начальства». Бѣлинскій проситъ отца прислать денегъ.&lt;ref follow=&quot;стр34&quot;&gt;{{перенос2|нѣ|сколько}} времени, и въ письмѣ къ Попову, который его рекомендовалъ Лажечникову. «Онъ принялъ меня очень ласково, — пишетъ Бѣлинскій къ Попову, отъ апрѣля 1830, — и, исполняя ваше желаніе, просилъ обо мнѣ нѣкоторыхъ изъ гг. профессоровъ, но просьбы его и намѣреніе оказать мнѣ одолженіе не имѣли успѣха, ибо я, по стеченію нѣкоторыхъ неблагопріятныхъ для меня обстоятельствъ, не могъ ими пользоваться… Хотя моимъ поступленіемъ въ университетъ я никому не обязанъ, однако навсегда останусь благодарнымъ вамъ и И. И ».&lt;/ref&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>erlcqatwu5mw37414bkrgskcvya7tgs</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/56</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225653</id>
    <revision>
      <id>5727608</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:32:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727608</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4932" sha1="5nulcjcg6hw8dwxwktn8dtlyrou4swa" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|36}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Деньги были наконецъ высланы; но отецъ и на этотъ разъ, какъ прежде, не упустилъ и бранить сына. Бѣлинскій, который писалъ обыкновенно отцу съ большой почтительностью, наконецъ высказалъ свое огорченіе отъ этой несправедливости и, вспоминая прежнее, говоритъ въ письмѣ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Часто случалось, въ бытность мою въ Пензѣ, переносить мнѣ подобные съ вашей стороны со мною поступки; они раздирали мою душу, приводили меня въ отчаяніе. Я молчалъ, былъ спокоенъ; но это молчаніе, это спокойствіе были ужасны. Надѣюсь, что впередъ вы будете ко мнѣ справедливы и подобными поступками не будете убивать вашего сына, чувствующаго къ вамъ истинную любовь и почтеніе, — сына, который почти одинъ умѣетъ понимать и цѣнить васъ».&lt;/blockquote&gt;

Онъ пишетъ тутъ же, что если удастся одно предпріятіе, въ которомъ онъ имѣетъ участіе съ Н. Л. Григорьевымъ (его землякомъ) и еще однимъ студентомъ (вѣроятно какое-нибудь литературное предпріятіе), то онъ надѣется получить около 500 р, или даже гораздо больше. Но предпріятіе потомъ не осуществилось.

Въ письмахъ домой онъ описывалъ свои московскія впечатлѣнія. Онъ осматривалъ университетскій музей, библіотеку и т. д.; въ послѣдней онъ нашелъ бюсты «великихъ геніевъ» Ломоносова, Державина, Карамзина и пр., и пожалѣлъ, что тутъ же стоятъ «бюсты — площаднаго Сумарокова, холоднаго, напыщеннаго и сухого Хераскова». Онъ успѣлъ уже нѣсколько разъ быть въ театрѣ и съ восторгомъ описываетъ игру Мочалова и Щепкина: первый — «необыкновенный геній; великій артистъ», второй лучшій комическій актеръ: «это не человѣ{{опечатка2|м|к}}ъ, а дьяволъ, вотъ лучшая и справедливѣйшая похвала его». Дома такія извѣстія очевидно не нравились; мать совѣтовала «ходить по московскимъ церквамъ», а не въ театръ. Бѣлинскій отвѣчаетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Вы уже въ другомъ письмѣ увѣщеваете меня ходить по церквамъ: право, подобныя увѣщанія для меня не всегда пріятны и могутъ мнѣ наскучить. Еслибъ вы совѣтовали мнѣ быть добрымъ человѣкомъ, не измѣнять правиламъ добраго поведенія, то я, хотя и самъ все сіе очень хорошо знаю, принялъ бы съ благодарностію подобные совѣты. Я почелъ бы ихъ за опасеніе матери, которая любитъ своего сына и страшится потерять его… Но вы хотите изъ меня сдѣлать благочестиваго, странствующаго пилигрима и заставить меня предпринять благопохвальное путешествіе по московскимъ церквамъ, которымъ и счета нѣтъ. Шататься мнѣ по онымъ некогда, ибо чрезвычайно много другихъ, гораздо важнѣйшихъ дѣлъ, которыми должно заниматься»…&lt;/blockquote&gt;

Посѣщеніе театра онъ упорно защищаетъ: оно необходимо ему, чтобы имѣть «толкъ въ этомъ божественномъ искусствѣ», {{перенос|не|обходимо}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>5nulcjcg6hw8dwxwktn8dtlyrou4swa</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/57</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225654</id>
    <revision>
      <id>5727611</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:47:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727611</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4742" sha1="1gjne6j9yjusbere824lf6vcvey0002" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iі.}}|{{sc|37}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|не|обходимо}} по самымъ его занятіямъ. «И потому,—прибавляетъ онъ,— я прошу васъ уволить меня отъ нравоученій такого рода: увѣряю васъ, что они будутъ безполезны»…

Принятіе на казенный счетъ очень обрадовало Бѣлинскаго: онъ успѣлъ натерпѣться порядочной нужды и могъ уже не обременять собою домашнихъ. Въ письмахъ домой&lt;ref&gt;«Моск. Вѣд.» 1859, № 293, и подробнѣе въ «Р. Стар.» 1876.&lt;/ref&gt; онъ подробно описываетъ бытъ казенныхъ студентовъ, которымъ былъ тогда очень доволенъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Всѣхъ казенныхъ студентовъ 150 человѣкъ,—разсказываетъ онъ.—Въ каждомъ нумерѣ (комнатѣ) находится отъ 8-ми до 12-ти студентовъ… Нумера наши, можно сказать, ''отлично хороши''… полы крашеные, окна большія, чистота и опрятность ''необыкновенныя''… Столы (въ столовой) всегда покрываются скатертями, и для всякаго студента особенный приборъ… ''Порядокъ'' въ столовой ''чрезвычайно хорошъ''.

«Нашъ инспекторъ, Д. М. Перевощиковъ, человѣкъ весьма извѣстный въ ученомъ свѣтѣ; онъ строгъ, любитъ порядокъ, и мы спокойствіемъ, порядкомъ и устройствомъ нашего казеннаго быта большею частію ''одолжены ему''. [Потомъ Бѣлинскій относится къ нему иначе]. Помощники его въ должности называются субъ-инспекторами… надъ студентами они не имѣютъ ни малѣйшей власти, дѣйствуя во всемъ чрезъ инспектора. ''Въ отношеніи свободы у насъ очень хорошо''… Покуда все хорошо… Впрочемъ, эти постановленія, а особливо въ разсужденіи свободы нашей, зависятъ отъ воли инспектора, и потому, если инспекторъ хорошъ, то и казенное житье хорошо».&lt;/blockquote&gt;

Дальше увидимъ, что уже скоро понятіе Бѣлинскаго о всѣхъ этихъ хорошихъ порядкахъ совершенно измѣнилось.

Онъ велъ переписку и съ чембарскими друзьями. Въ нашемъ матеріалѣ есть длинное письмо его, отъ 20 декабря 1829, къ его сверстнику, А. П. Иванову и его сестрѣ, Катеринѣ Петровнѣ, къ которой, какъ выше упоминалось, онъ былъ очень привязанъ. Среди выраженій дружбы, совѣтовъ искать просвѣщенія, возвышенныхъ впечатлѣній, образовывать сердце, есть подробности, не лишенныя интереса. Такъ въ письмѣ къ К. П. Ивановой онъ радуется извѣстію, что она прекратила сношенія съ однимъ семействомъ, которое не нравилось Бѣлинскому слишкомъ помѣщичьими свойствами:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Признаюсь, я этого не ожидалъ и, читая о семъ, почти не вѣрилъ глазамъ своимъ. Вы сдѣлали самое лучшее дѣло въ своей жизни, прервавъ всѣ связи съ этими людьми. Надобно имѣть большую разборчивость въ выборѣ даже знакомыхъ, не только друзей: ибо мы всегда непримѣтно, нечувствительно и притомъ невольно&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>1gjne6j9yjusbere824lf6vcvey0002</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/58</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225655</id>
    <revision>
      <id>5727612</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:48:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727612</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4804" sha1="57f788meq0pp28quemxa66yn99tbmcv" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|38}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;перенимаемъ у людей, съ которыми имѣемъ частое обращеніе, ухватки, привычки и даже самый образъ мыслей…

«Кстати скажу вамъ, что я подружился съ П. Я. Петровымъ&lt;ref&gt;Впослѣдствіи извѣстный санскритологъ и профессоръ московскаго университета (ум. 1875). Вѣроятно, это—одинъ изъ тѣхъ пріятелей, съ которыми Бѣлинскій задумывалъ упомянутое выше «предпріятіе».&lt;/ref&gt;, пріятелемъ Н. Л. Григорьева. Мы часто бываемъ вмѣстѣ, судимъ о литературѣ, наукахъ и другихъ благородныхъ предметахъ и всегда разстаемся съ новыми идеями… Вотъ дружба, которою я могу по справедливости хвалиться… Съ П. Я. Петровымъ я въ первое свиданіе не говорилъ ни слова, во второе поспорилъ, а въ третье подружился. Что это за человѣкъ! Какія познанія! Какія способности! Онъ превосходно знаетъ по-французски, можетъ читать германскихъ и итальянскихъ писателей и отчасти говорить на ихъ языкахъ. Знаетъ нѣсколько по-англійски, хорошо по-арабски и персидски. Пишетъ прекрасные стихи. Въ занятіяхъ языками и науками неутомимъ какъ Третьяковскій. Онъ еще хорошо знаетъ по латынѣ и порядочно по-гречески. Жажда къ познанію языковъ въ немъ удивительна: хочетъ учиться еще по-санскритски и турецки. Особенно любитъ восточные языки».&lt;/blockquote&gt;

Дружба съ Петровымъ удержалась на много лѣтъ, хотя были между ними размолвки; впослѣдствіи Петровъ не совсѣмъ одобрялъ то, что Бѣлинскій увлекся журнальной дѣятельностью, но, какъ увидимъ, сообщалъ Бѣлинскому свои переводы, которые онъ помѣщалъ въ «Телескопѣ», «Наблюдателѣ» и даже послѣ въ «Отеч. Запискахъ».

Къ лѣту 1830, Бѣлинскій начинаетъ хлопотать о поѣздкѣ домой; ему очень хотѣлось повидать родныхъ и друзей. Онъ думалъ устроить поѣздку съ пензенскими земляками, цѣлой компаніей; изъ дому отвѣчали ему очень сухо, что если онъ дѣйствительно такъ желаетъ побывать дома, то найдетъ и средства для этого. Бѣлинскаго это замѣчаніе крайне раздражило. «Это превосходно,— отвѣчаетъ онъ въ письмѣ къ матери:—я вижу, что оставленъ, брошенъ, презрѣнъ, что обо мнѣ не хотятъ и знать». Поѣздка однако состоялась; лѣто 1830 онъ провелъ въ Чембарѣ и, кажется, въ Пензѣ.

Бѣлинскій возвратился въ Москву около половины сентября, когда въ университетѣ уже начались лекціи. Въ первое время онъ долженъ былъ хлопотать объ опредѣленіи брата Константина и одного изъ Ивановыхъ въ гимназію на казенный счетъ. Это не удалось, и братъ долженъ былъ вернуться домой. Скоро въ Москвѣ появилась холера; начались строгія мѣры предосторожности; лекціи прекращены; казенныхъ студентовъ не выпускали изъ университета.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>57f788meq0pp28quemxa66yn99tbmcv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/59</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225656</id>
    <revision>
      <id>5727613</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:49:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727613</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4934" sha1="jvbs33o5c4vm2kni6in8kwgr20fsz52" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iі.}}|{{sc|39}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Въ іюнѣ 1830, мѣсто Перевощикова занялъ другой инспекторъ, проф. П. С. Щепкинъ; начались новые порядки, очень стѣснительные; Бѣлинскій все больше становился недоволенъ «казеннымъ коштомъ» и наконецъ просто возненавидѣлъ его. Уже 24 сентября онъ пишетъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я теперь нахожусь въ такихъ обстоятельствахъ, что лучше бы согласился быть подьячимъ въ чембарскомъ земскомъ судѣ, нежели жить на этомъ каторожномъ, проклятомъ казенномъ коштѣ. Если бы я прежде зналъ, каковъ онъ, то лучше бы согласился наняться къ кому-нибудь въ лакеи, и чищеніемъ сапогъ и платья содержать себя, нежели жить въ немъ».&lt;/blockquote&gt;

Въ письмѣ 17 февраля 1831, Бѣлинскій подробно объясняетъ причины своего недовольства. При новомъ инспекторѣ измѣнился распорядокъ жизни студентовъ; стѣснено ихъ помѣщеніе; кормили ихъ плохо,—Бѣлинскій говоритъ: падалью; обращались какъ нельзя хуже; за самые ничтожные поступки брали на замѣчаніе. Бѣлинскій съ завистью говоритъ о томъ, какъ живутъ своекоштные. Наконецъ, его собственная исторія.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Какъ только я пріѣхалъ,—пишетъ Бѣлинскій,—то ректоръ призвалъ меня въ правленіе и началъ бранить за то, что я поздно пріѣхалъ. Этимъ я обязанъ Перевощикову, который тогда очень помнилъ меня и отрекомендовалъ ректору и Щепкину. Когда ректоръ говорилъ съ мною, то онъ (Перевощиковъ) безпрестанно кричалъ, что меня надобно выгнать изъ университета. Наконецъ ректоръ въ заключеніе спектакля сказалъ: ''замѣтьте этого молодца; при первомъ случаѣ его надобно выгнать''. Многіе казенные же пріѣзжали гораздо послѣ меня, и имъ за это ни слова не сказали. Передъ окончаніемъ холеры я не ночевалъ ночи двѣ или три дома. Прихожу къ Щепкину за однимъ дѣломъ, и онъ начинаетъ меня ругать: говорить, что меня за это ''онъ'' отдастъ, какъ какого-нибудь ''каналью'', въ солдаты&lt;ref&gt;Черта тогдашнихъ нравовъ и тогдашней педагогіи. Намъ случилось недавно читать, что даже Мерзляковъ, авторъ нѣжныхъ элегій и пѣсенокъ и профессоръ московскаго университета, грозилъ отдать въ солдаты одного изъ своихъ слушателей за невинную шалость. См. «Р. Архивъ» 1875, № 11, Студенческія воспоминанія Ляликова, стр. 384.&lt;/ref&gt;, и наконецъ съ презрѣніемъ началъ выгонять изъ своихъ комнатъ… Надѣясь сорваться съ казеннаго кошта, я далъ себѣ клятву все терпѣть и сносить, и потому ничего ему не сказалъ»…&lt;/blockquote&gt;

Въ нашемъ матеріалѣ было письмо Бѣлинскаго къ старикамъ Ивановымъ отъ 13 января 1831, гдѣ между прочимъ Бѣлинскій разсказываетъ о своихъ литературныхъ занятіяхъ съ товарищами и въ первый разъ упоминаетъ, что написалъ трагедію. Эта трагедія получила немаловажную роль въ его университетской жизни и&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>jvbs33o5c4vm2kni6in8kwgr20fsz52</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/60</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225657</id>
    <revision>
      <id>5727616</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:55:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727616</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5190" sha1="5tp7ls6y57n8nowo0q2ktooyauc1njz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|40}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;стоила ему потомъ большихъ тревогъ и огорченій. Въ началѣ письма онъ говоритъ о холерѣ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Правду сказать: я не только не трусилъ ея, но даже и не думалъ о ней. Заговорятъ, бывало, при мнѣ про ея милость—я закурю трубку, затянусь покрѣпче да и въ усъ себѣ не дую, думая съ глупою гордостію, что холера не осмѣлится истребить такого великаго мужа, между тѣмъ какъ она, можетъ быть, изъ одного презрѣнія не подходила ко мнѣ…

«Холера прекратилась. Въ продолженіе оной я былъ два раза въ больницѣ… Изо всѣхъ казенныхъ студентовъ только три человѣка сдѣлались жертвою холеры. Но о ней будетъ—и такъ проклятая надоѣла всѣмъ какъ горькая рѣдька!

«Я кончилъ свою трагедію —и вы скоро будете имѣть удовольствіе читать ее въ печати. Въ продолженіе холеры (опять-таки проклятая ввернулась!) насъ заперли, и я только посредствомъ партикулярнаго платья могъ уходить изъ университета, подъ опасеніемъ строжайшаго наказанія, если бы былъ уличенъ. Для разсѣянія отъ скуки я и еще человѣкъ съ пять затворниковъ составили маленькое литературное общество. Еженедѣльно было у насъ собраніе, въ которомъ каждый изъ членовъ читалъ свое сочиненіе. Это общество, кончившееся седьмымъ засѣданіемъ, принесло мнѣ ту пользу, что заставило меня окончить мою трагедію, которая безъ этого едва ли бы когда-нибудь была написана. Если я разживусь черезъ нее ''казною'', то употреблю оную на то, чтобъ ''сорваться'' съ казеннаго кошта, который такъ сладокъ, что при одномъ воспоминаніи объ ономъ текутъ изъ глазъ не водяныя, а кровавыя слезы! По случаю холеры (и опять-таки подвернулась каналья!) насъ заставили говѣть. То-то говѣнье-то было!!! Но я разскажу вамъ о немъ лично, если буду имѣть счастіе видѣться съ вами. У насъ въ номерахъ заведенъ былъ театръ; каждое представленіе было посѣщаемо графомъ Панинымъ&lt;ref&gt;Помощникомъ попечителя.&lt;/ref&gt; и множествомъ профессоровъ. Всѣ чрезвычайно были довольны нашимъ театромъ…

«Петровъ занимается переводомъ «Потеряннаго Рая» на русскій, стихами—и переводитъ лихо! Ежели моя трагедія будетъ имѣть успѣхъ, то вырученныя за оную деньги употреблю на освобожденіе себя отъ проклятаго, адскаго казеннаго кошта, и на свиданіе съ Чембаромъ. Ежели первая моя надежда не сбудется,—то я погибъ безъ возврата!… Лучше соглашусь живой провалиться въ адъ и достаться на завтракъ чертямъ, нежели страдать на казенномъ коштѣ»…&lt;/blockquote&gt;

О трагедіи намекаетъ Бѣлинскій и въ письмѣ къ отцу, отъ 22 января.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Скажу вамъ о себѣ, что я пускаюсь въ море треволненное, въ море великое и пространное, въ немъ же гады нѣсть числа. Можетъ быть, вы скоро увидите имя мое въ печати и будете читать обо мнѣ разные толки и сужденія, какъ въ худую, такъ и въ хорошую сторону. Не могу рѣшительно опредѣлить достоинство&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;
{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>5tp7ls6y57n8nowo0q2ktooyauc1njz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/61</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225658</id>
    <revision>
      <id>5727617</id>
      <timestamp>2026-07-05T14:56:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727617</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4510" sha1="7ftu0dsk364b3g2z1zjulwp24xddtje" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iі.}}|{{sc|41}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;моего сочиненія, но скажу, что оно много надѣлаетъ шуму. Вы въ немъ увидите многія лица, довольно вамъ извѣстныя. Но впередъ говорить нечего: когда напечатается, тогда имѣющіе уши слышать, да слышатъ».&lt;/blockquote&gt;

Объ этомъ «литературномъ обществѣ», на судъ котораго Бѣлинскій представилъ свою трагедію, и вообще о тогдашней жизни Бѣлинскаго въ «11 нумерѣ», гдѣ жилъ Бѣлинскій, мы имѣемъ разсказъ одного изъ товарищей его, Прозорова&lt;ref&gt;«Библ. для Чтенія» 1859, № 12.&lt;/ref&gt;.

Въ первое время студенты и въ томъ числѣ обитатели 11 нумера, повидимому чувствовали себя довольно свободно и обнаруживали даже нѣкоторую независимость. «Одному студенту,—разсказываетъ Прозоровъ, —необходимо было отлучиться во время холеры изъ университета по весьма важному дѣлу; но такъ какъ ему отказано было въ просьбѣ, то мы и положили въ общемъ совѣтѣ, чтобы онъ шелъ безъ позволенія, принимая на себя отвѣтственность за послѣдствія самовольной отлучки. Возвратившійся, разумѣется, былъ посаженъ въ карцеръ. На насъ лежала обязанность освободить отъ наказанія товарища, рѣшившагося нарушить порядокъ въ надеждѣ, что его выручатъ изъ бѣды. Всѣ студенты одиннадцатаго нумера и нѣкоторые изъ другихъ нумеровъ, находившіеся съ нашимъ обществомъ въ сношеніяхъ, приступили къ дежурному субъ-инспектору, чтобъ онъ передалъ нашу общую просьбу инспектору—освободить виновнаго или посадить всѣхъ насъ въ карцеръ. Наша просьба не была уважена. Оскорбленное самолюбіе возмутилось. Ч—въ и Бѣлинскій собрали большую часть студентовъ въ круглую залу и потребовали инспектора. Инспекторъ, извѣщенный о волненіи студентовъ, призналъ за лучшее придти къ намъ. Благоразумная умѣренность и даже уступчивость не совсѣмъ разумному требованію молодыхъ людей смягчили наше раздраженіе. Опальный студентъ былъ освобожденъ изъ карцера. Студенты успокоились».

Въ холерный годъ случилось и одно крупное происшествіе, которое нарушило покой университетскихъ властей и даже привело въ движеніе власти столицы. Это было одно изъ происшествій очень обыкновенныхъ въ закрытыхъ заведеніяхъ—студенты были недовольны черезчуръ плохой пищей, не разъ на это жаловались, наконецъ рѣшили не ходить въ столовую. Вышла цѣлая исторія: студентовъ трактовали какъ нарушителей спокойствія; буря не миновала и 11 нумера.

Бѣлинскій вѣроятно не оставался чуждъ этимъ {{перенос|столкнове|ніямъ}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7ftu0dsk364b3g2z1zjulwp24xddtje</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/62</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225659</id>
    <revision>
      <id>5727620</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:08:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727620</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4731" sha1="f45eyi0ywkdl8m20t6d3ty4xi6hsp0l" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|42}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|столкнове|ніямъ}}, какъ вообще не оставался чуждъ студенческимъ нравамъ, развлеченіямъ и самымъ излишествамъ. Власти не особенно церемонились съ казенными студентами; мы видѣли, что онѣ были порядочно диковаты и могло быть, что какой нибудь, въ сущности ничтожный, случай возстановилъ противъ Бѣлинскаго инспекторскую власть до угрозъ — отдать его въ солдаты (!). Вскорѣ для университетскаго начальства нашлась еще болѣе важная причина вооружиться противъ Бѣлинскаго — причина литературная.

Въ 11 нумерѣ уже на первыхъ порахъ обнаружились литературные интересы: между товарищами Бѣлинскаго были люди съ такой же любовью къ литературѣ. «Умственная дѣятельность (въ студенческомъ кругу), особенно въ 11-мъ нумерѣ шла бойко, — разсказываетъ Прозоровъ: — споръ о классицизмѣ и романтизмѣ еще не прекращался тогда между литераторами, несмотря на глубокомысленное и многостороннее рѣшеніе этого вопроса Надеждинымъ, въ его докторскомъ разсужденіи о происхожденіи и судьбахъ поэзіи романтической… И между студентами были свои классики и романтики, сильно ратовавшіе между собою на словахъ. Нѣкоторые изъ старшихъ студентовъ, слушавшіе теорію краснорѣчія и поэзіи Мерзлякова и напитанные его переводами изъ греческихъ и римскихъ поэтовъ, были въ восторгѣ отъ его перевода Тассова «Іерусалима» и очень неблагосклонно отзывались о «Борисѣ Годуновѣ» Пушкина, только что появившемся въ печати, съ торжествомъ указывая на глумливые о немъ отзывы въ «Вѣстникѣ Европы». Первогодичные студенты, воспитанные въ школѣ Жуковскаго и Пушкина и не заставшіе уже въ живыхъ Мерзлякова, мало сочувствовали его переводамъ и взамѣнъ этого знали наизусть прекрасныя пѣсни его и безпрестанно декламировали цѣлыя сцены изъ комедіи Грибоѣдова, которая тогда еще не была напечатана. Пушкинъ приводилъ насъ въ неописанный восторгъ. Между младшими студентами самымъ ревностнымъ поборникомъ романтизма былъ Бѣлинскій, который отличался необыкновенной горячностью въ спорахъ и, казалось, готовъ былъ вызвать на битву всѣхъ, кто противорѣчивъ его убѣжденіямъ. Увлекаясь пылкостью, онъ ѣдко и безпощадно преслѣдовалъ все пошлое и фальшивое, былъ жестокимъ гонителемъ всего, что отзывалось реторикою и литературнымъ старовѣрствомъ. Доставалось отъ него иногда не только Ломоносову, но и Державину за реторическіе стихи и пустозвонныя фразы».

Между тѣмъ, въ 11-мъ нумерѣ случайныя сходки и толки студентовъ приняли болѣе постоянный характеръ — образовалось нѣчто вродѣ общества. Участники «литературныхъ вечеровъ»,&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>f45eyi0ywkdl8m20t6d3ty4xi6hsp0l</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/63</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225660</id>
    <revision>
      <id>5727621</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:09:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727621</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4574" sha1="tbu8556dtxs7lwd61y6cdyr29asnllm" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|43}}}}&lt;/noinclude&gt;какъ называлось это общество, разсуждали о прочитанномъ въ журналахъ, о лекціяхъ профессоровъ и читали собственныя сочиненія и переводы. Главными учредителями «вечеровъ» были М. Б. Чистяковъ, извѣстный нынѣ педагогъ, и Бѣлинскій. Первый переводилъ тогда съ нѣмецкаго «Теорію изящныхъ искусствъ» Бахмана, которую посвятилъ студентамъ университета, и былъ секретаремъ «вечеровъ»; президента въ обществѣ не было; секретарь долженъ былъ читать въ собраніяхъ приготовленныя сочиненія; имена авторовъ не назывались — для свободы критики.

На этихъ вечерахъ Бѣлинскій представилъ на судъ товарищей свою трагедію.

Около того времени, на масляницѣ 1831 г., видѣлъ Бѣлинскаго въ Москвѣ его старый учитель: Поповъ отправлялся тогда изъ Пензы въ Петербургъ и пробылъ три дня въ Москвѣ. Бѣлинскій и одинъ его товарищъ, племянникъ Попова, каждый день бывали у Попова, который (черезъ полтора года послѣ пензенской гимназіи) нашелъ въ Бѣлинскомъ большую перемѣну. «Умъ его возмужалъ; въ замѣчаніяхъ его проявлялось много истины. Тамъ (въ Москвѣ) прочли мы только-что вышедшаго тогда «Бориса Годунова». Сцена «Келья въ Чудовомъ монастырѣ», на своемъ мѣстѣ, при чтеніи всей драмы, показалась мнѣ еще лучше. Бѣлинскій съ удивленіемъ замѣчалъ въ этой драмѣ вѣрность изображеній времени, жизни и людей: чувствовалъ поэзію въ пятистопныхъ безриѳменныхъ стихахъ, которые прежде называлъ прозаичными; чувствовалъ поэзію и въ самой прозѣ Пушкина. Особенно поразила его сцена «Корчма на литовской границѣ». Прочитавъ разговоръ хозяйки корчмы съ собравшимися у нея бродягами, улики противъ Григорія и бѣгство его черезъ окно, Бѣлинскій выронилъ книгу изъ рукъ, чуть не сломалъ стула, на которомъ сидѣлъ, и восторженно закричалъ: «да это живые: я видалъ, я вижу, какъ онъ бросился въ окно!»… Въ немъ уже проявился критическій взглядъ».,.

Въ университетской обстановкѣ, вблизи литературнаго движенія, въ которомъ играли тогда важную роль и члены университета&lt;ref&gt;Каченовскій, какъ издатель «Вѣстника Европы»; Погодинъ, какъ издатель «Моск. Вѣстника»; Надеждинъ, какъ сотрудникъ «Вѣстника Европы» и затѣмъ издатель «Телескопа».&lt;/ref&gt; и интересъ къ которому поддерживался въ немъ и кружкомъ товарищей, Бѣлинскій, послѣ гимназическаго стихотворства, хотѣлъ еще разъ попробовать свои силы. Онъ чувствовалъ, что долженъ дѣйствовать въ литературѣ, но еще не зналъ своей дороги, и, подъ романтическими впечатлѣніями, хотѣлъ испытать&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>tbu8556dtxs7lwd61y6cdyr29asnllm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/64</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225661</id>
    <revision>
      <id>5727623</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:10:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727623</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4691" sha1="cppt24ikjlnwu8d5t3ixp4m16mwwxzo" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|44}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;себя въ драмѣ. Трагедія заняла всѣ мысли Бѣлинскаго. Онъ возлагалъ на свое произведеніе большія надежды не только въ литературномъ смыслѣ, но думалъ поправить имъ и свое матеріальное положеніе: онъ надѣялся, что трагедія, явившись въ печати и на сценѣ, дастъ ему возможность освободиться отъ казеннаго содержанія и жить на свой счетъ. Онъ писалъ о трагедіи домой; ему отвѣчали различными ожиданіями, пожеланіями успѣха, но также и предостереженіями.

По разсказу Прозорова, чтеніе пьесы заняло нѣсколько вечеровъ, и она читалась не секретаремъ, а самимъ авторомъ. «Наружность его, сколько могу припомнить, была очень истощена. Вмѣсто свѣжаго, живого румянца юности, на лицѣ его былъ разлитъ какой-то красноватый колоритъ; прическа волосъ на головѣ торчала хохломъ; движенія рѣзкія, походка скорая, но зато горячо и полно одушевленія было чтеніе автора, увлекавшее слушателей страстнымъ изложеніемъ предмета и либеральными, по тогдашнему, идеями. Но при изяществѣ изложенія, смѣлости мыслей и глубинѣ чувствъ, читанная драма была слишкомъ растянута и содержала въ себѣ больше лиризма, чѣмъ дѣйствія… Очевидно, что драматическое поприще не было истиннымъ призваніемъ Бѣлинскаго»… По объясненію Прозорова, эта попытка Бѣлинскаго была плодомъ его увлеченія театромъ и еще свѣжаго вліянія Шиллеровыхъ «Разбойниковъ», «Коварства и любви», Шекспирова «Оттело», которые тогда часто давались на сценѣ. Бѣлинскій очень огорчился, когда по окончаніи пьесы ему сдѣлали замѣчанія объ ея недостаткахъ: «по измѣнившимся чертамъ лица его и засверкавшимъ глазамъ, можно было ожидать, что вотъ онъ вцѣпится коршуномъ въ дерзкаго, осмѣлившагося унизить его авторитетъ передъ товарищами, однако онъ сдержалъ свой порывъ, и только по чертамъ лица можно было прочесть чувство презрѣнія, какъ будто говорившее: {{Lang|lat|odi profanum vulgus et arceo}}». Очень возможно, что такъ именно Бѣлинскій встрѣчалъ иныя противорѣчія себѣ, но мы слышали отъ почтеннаго секретаря «литературныхъ вечеровъ», что хотя вопросъ о трагедіи очень волновалъ Бѣлинскаго и онъ съ тревогой начиналъ ея чтеніе, но въ этомъ случаѣ онъ не былъ такъ нетерпѣливъ и мирно выслушалъ возраженія.

Отъ трагедіи Бѣлинскаго сохранился только отрывокъ, напечатанный въ «Русской Старинѣ»&lt;ref&gt;«Рус. Стар.» 1876, янв.; ср. «Моск. Вѣдом.» 1859, № 293; см. примѣчанія.&lt;/ref&gt;. По этому отрывку, съ IV-го по XIIIЦ-е явленіе, содержаніе пьесы можно предположить въ такомъ видѣ. У богатаго помѣщика Лѣсинскаго было два сына (одинъ {{перенос|на|зывался}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>cppt24ikjlnwu8d5t3ixp4m16mwwxzo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/65</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225662</id>
    <revision>
      <id>5727624</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:11:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727624</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4848" sha1="afzzbrwjsf2gmbq16y0buxbg8h7c94k" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|45}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|на|зывался}} Андреемъ) и дочь Софья; кромѣ того, былъ у него пріемышъ, по имени Владиміръ, котораго онъ воспитывалъ наравнѣ съ своими дѣтьми и даже ставилъ выше родныхъ сыновей. Этотъ пріемышъ былъ его незаконнорожденный сынъ; онъ отличался умомъ, характеромъ, талантомъ и пылкими страстями. Владиміръ, съ своей стороны, былъ очень привязанъ къ Лѣсинскому; но жена послѣдняго не взлюбила Владиміра и души не чаяла въ своихъ сыновьяхъ, особенно въ Андреѣ, который отличался глупостью, барской спѣсью и т. п. Софья воспитывалась подъ руководствомъ ученой и образованной русской «мамзели», на которой нѣкогда хотѣлъ жениться ничтожный и низкій князь Кизяевъ; теперь онъ ухаживалъ за Софьею, но Владиміръ, ничего не подозрѣвающій о своемъ происхожденіи, влюбленъ въ Софью, которая отвѣчала ему пламенной страстью. Между тѣмъ, на одномъ балѣ у Лѣсинскихъ произошла ссора у Владиміра съ Андреемъ, поводомъ къ которой послужили прежнія отношенія князя къ «мамзели». Владиміръ убилъ Андрея, его арестовали, заковали въ цѣпи и заключили въ тюрьму.

Съ этого пункта идетъ сохранившійся отрывокъ трагедіи Исчезновеніе Владиміра поразило Софью до того, что она почти потеряла разсудокъ. «Мамзель» успокаиваетъ ее, хочетъ увѣрить ее, что Владиміръ свободенъ, что онъ скрытъ друзьями и возвратится къ ней. Является князь свататься на Софьѣ; Софья встрѣчаетъ его съ презрѣніемъ; ея мать, напротивъ, въ восторгѣ отъ сватовства и обѣщаетъ ему, что Софья будетъ его женой, и что «мамзель», которой приписывается упрямство Софьи, будетъ завтра же выгнана изъ дому. Между тѣмъ, является Владиміръ («на лѣвой рукѣ его виситъ разорванная цѣпь»): онъ бѣжалъ изъ тюрьмы, обманувши стражу — онъ хотѣлъ еще разъ видѣть Софью. Между ними происходить длинная раздирательная сцена объясненій и отчаянія; Софья непремѣнно желаетъ умереть отъ руки Владиміра, у него недостаетъ духу умертвить ее, — она грозитъ, что дастъ тогда согласіе князю. Владиміръ рѣшился и поразилъ ее кинжаломъ. Но прежде чѣмъ онъ успѣлъ сдѣлать то же и съ собой, входитъ старый вѣрный слуга покойнаго Лѣсинскаго, бывшій при немъ въ его послѣднія минуты. Онъ разсказываетъ Владиміру о страшномъ угнетеніи, которое крестьяне терпѣли по смерти Лѣсинскаго отъ его жены и особенно отъ сына (именно, убитаго Владиміромъ), и наконецъ передаетъ письмо, которое Лѣсинскій на смертномъ одрѣ со слезами умолялъ его отдать Владиміру. Оставшись одинъ, Владиміръ, послѣ приличнаго монолога, развертываетъ письмо и къ послѣднему своему ужасу узнаетъ, что Лѣсинскій былъ его отецъ, а Софья — сестра… Наконецъ, входитъ мамзель, видитъ Владиміра&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>afzzbrwjsf2gmbq16y0buxbg8h7c94k</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/66</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225663</id>
    <revision>
      <id>5727625</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:12:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727625</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4466" sha1="dvg90suoopxsvvhoyu36l3wu9zhxylh" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|46}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;и трупъ Софьи; на ея крикъ сбѣгаются люди и, между прочимъ двое друзей Владиміра: новая раздирательная сцена, гдѣ Владиміръ разсказываетъ имъ о своемъ открытіи…

Что слѣдуетъ дальше — неизвѣстно, потому что на этой сценѣ отрывокъ кончается. По всей вѣроятности, Владиміръ тутъ же и закалывается.

По словамъ секретаря «литературныхъ вечеровъ»&lt;ref&gt;Когда онъ сообщалъ намъ свои воспоминанія, онъ имѣлъ въ виду не напечатанный теперь текстъ, а только пересказъ, въ «Моск. Вѣдом.» 1859, № 293.&lt;/ref&gt;, отрывокъ дѣйствительно могъ принадлежать трагедіи, читанной Бѣлинскимъ на вечерахъ, или, вѣрнѣе, составлять ея варіантъ. По его памяти, пьеса являлась тогда нѣсколько въ иномъ видѣ: Владиміръ — дѣйствительно незаконный сынъ помѣщика, богатаго барина, и родился въ семьѣ его крѣпостного крестьянина; этотъ крестьянинъ потомъ умеръ, засѣченный бариномъ, который, чтобы нѣсколько загладить ужасное дѣло, взялъ Владиміра къ себѣ. Владиміръ (или какъ иначе звали этого героя) отличался пылкимъ нравомъ и талантами; отецъ ставилъ его въ примѣръ своимъ барченкамъ-сыновьямъ, и предпочтеніе, оказываемое передъ ними холопу, возбудило въ нихъ скрытую злобу. Героиня — не сестра Владиміра, но въ любви къ ней его соперникомъ являлся именно одинъ изъ братьевъ. Отецъ умираетъ, не успѣвши дать вольной своему незаконному сыну, и, по смерти отца, онъ достается по наслѣдству своему сопернику по любви къ героинѣ; новый баринъ, чтобъ отомстить и унизить его, заставляетъ его служить себѣ за столомъ. Здѣсь же, за столомъ, Владиміръ убиваетъ его.

Другой современникъ, Ивановъ, подтверждаетъ, что этотъ послѣдній разсказъ передаетъ вѣрно ту форму, въ которой трагедія читалась на студенческихъ вечерахъ; но что послѣ Бѣлинскій многое въ ней измѣнилъ, и сохранившійся отрывокъ, который мы выше изложили, принадлежалъ къ этой исправленной редакціи.

Но въ той и другой формѣ трагедія изобилуетъ убійствами и раздирательными сценами: Бѣлинскій былъ тогда крайнимъ романтикомъ и, между прочимъ, какъ говорятъ, хотѣлъ непремѣнно нарушить извѣстныя три единства; вліяніе романтическихъ трагедій на его пьесу очевидно. Говорить серьезно объ этой трагедіи, конечно, нѣтъ возможности; она ребячески ходульна и неестественна, — тѣмъ не менѣе она любопытна, какъ свидѣтельство настроенія 20-лѣтняго Бѣлинскаго, и какъ фактъ, имѣвшій большое вліяніе на его внѣшнюю судьбу.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>dvg90suoopxsvvhoyu36l3wu9zhxylh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/67</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225664</id>
    <revision>
      <id>5727626</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:13:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727626</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4921" sha1="ruul9dzztl44wjwoj35j45tj9a2ydgt" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|47}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Это настроеніе, первымъ основаніемъ котораго были его личныя свойства, исходило, съ одной стороны, изъ его чтенія, изъ книжныхъ стремленій «ко всему высокому и идеальному»; съ другой — изъ опытовъ и впечатлѣній, встрѣченныхъ въ жизни провинціальнаго захолустья. Мы видѣли выше изъ его письма къ отцу, что содержаніе трагедіи имѣло какое-то близкое отношеніе къ чембарскимъ нравамъ и лицамъ. Бѣлинскій нашелъ подкладку для своей драмы въ помѣщичьемъ и крѣпостномъ бытѣ. Онъ видѣлъ этотъ бытъ: въ провинціальной глуши помѣщичьи нравы раскрывались во всей полнотѣ, ничѣмъ не стѣсняемые, освящаемые круговой порукой мѣстнаго барства, которое было и мѣстной властью. Въ провинціи есть своя особая гласность, и Бѣлинскій съ дѣтства наслышался о подвигахъ людей, у которыхъ своя рука была владыка; онъ самъ видѣлъ, какъ отсутствіе всякихъ нравственныхъ принциповъ могло соединяться съ лоскомъ образованія и барской спѣсью; тиранство надъ «людьми» было въ то время дѣломъ вовсе не рѣдкимъ. Мы слышали отъ современниковъ, — и находимъ подтвержденіе тому въ перепискѣ и въ самой трагедіи, — что именно эти впечатлѣнія, это негодованіе къ возмутительнымъ явленіямъ крѣпостного права дали мысль этой трагедіи.

Старый слуга разсказываетъ о положеніи крестьянъ по смерти барина:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Какъ только онъ скончался, то барыня такъ начала тиранствовать надъ нами, что не дай Господи такого житья лихому татарину ни здѣсь, ни на томъ свѣтѣ. И била какъ собакъ, и отдавала въ солдаты, и пускала по міру, отнимала хлѣбъ, скотъ, осматривала клѣти, ломала коробы, обирала деньги, холстъ; кто малость въ чемъ-нибудь провинится, такъ ушлетъ въ дальнія вотчины. Да всего и пересказать нельзя. На каторгѣ колодникамъ лучше житье-то, чѣмъ намъ грѣшнымъ у барыни».&lt;/blockquote&gt;

Владиміръ, оставшись одинъ, начинаетъ свой монологъ слѣдующимъ разсужденіемъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Неужели эти люди для того только родятся на свѣтъ, чтобы служить прихотямъ такихъ-же людей, какъ и они сами?… Кто далъ это гибельное право однимъ людямъ порабощать своей власти волю другихъ, подобныхъ имъ существъ, отнимать у нихъ священное сокровище — свободу? Кто позволилъ имъ ругаться (надъ) правами природы и человѣчества? Господинъ можетъ, для потѣхи или для разсѣянія, содрать шкуру съ своего раба, можетъ продать его какъ скота, вымѣнять на собаку, на лошадь, на корову, разлучить его на всю жизнь съ отцомъ, съ матерью, съ сестрами, съ братьями и со всѣмъ, что для него мило и драгоцѣнно!… Милосердый Боже! Отецъ человѣковъ! отвѣтствуй мнѣ: твоя ли премудрая рука произвела на свѣтъ этихъ зміевъ, этихъ крокодиловъ, этихъ тигровъ,&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ruul9dzztl44wjwoj35j45tj9a2ydgt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/68</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225665</id>
    <revision>
      <id>5727627</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:15:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727627</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5514" sha1="kruw3c61q7uyx27r91vbw3zlfqcub3d" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|48}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;питающихся костями и мясомъ своихъ ближнихъ, и пьющихъ, какъ воду, ихъ кровь и слезы?»&lt;/blockquote&gt;

Эти отрывки даютъ понятіе и о мотивѣ, и о стилѣ трагедіи. Бѣлинскій очевидно думалъ, что его трагедія будетъ нѣчто новое въ литературѣ, что она произведетъ сильное впечатлѣніе: онъ разсчитывалъ, что она дастъ ему независимость, и чрезвычайно дорожилъ ею и послѣ того, какъ потерпѣлъ съ ней неудачу. На просьбу брата своего о присылкѣ ея, онъ отвѣчалъ однажды, что скорѣе готовъ «отрубить себѣ руку и послать ее въ подарокъ» брату, чѣмъ на какое-нибудь время разстаться съ своей трагедіей. Дома, отецъ его, узнавши о литературныхъ затѣяхъ Виссаріона, высказалъ ему съ самаго начала свои опасенія&lt;ref&gt;Отецъ вообще былъ часто недоволенъ извѣстіями сына; теперь онъ выговаривалъ сыну за неумѣнье помириться съ казеннымъ коштомъ и не обѣщаетъ ему добра отъ его необузданности: «главнѣйшее дѣло состоитъ въ томъ, — писалъ онъ, — чтобы ты повиновался начальству», и остерегалъ, что «когда онъ не будетъ познавать надъ собою власти{{опечатка2|»»|»}}, то «будетъ причиною многихъ золъ на имѣющихъ въ немъ учителя», и самъ будетъ несчастенъ (письмо отца, отъ марта 1831). Раньше, въ февралѣ этого года, отецъ любопытствуетъ узнать больше о литературныхъ планахъ сына и остерегаетъ «пространнаго моря», въ которое хотѣлъ пуститься Виссаріонъ; отецъ не ждетъ добра отъ его литературныхъ занятій.&lt;/ref&gt;; Бѣлинскій получалъ и дружескія предостереженія отъ Катерины Петровны. Въ нашемъ матеріалѣ было нѣсколько писемъ ея къ Бѣлинскому, проникнутыхъ самымъ теплымъ расположеніемъ и обличающихъ замѣчательно здравый умъ молодой особы. Катерина Петровна была довѣренной его плановъ. Одно изъ ея писемъ есть отвѣтъ на извѣстіе объ окончаніи трагедіи — она бережно готовила Бѣлинскаго къ возможной неудачѣ, какая и въ самомъ дѣлѣ послѣдовала&lt;ref&gt;Вотъ отрывокъ изъ этого любопытнаго письма (вѣроятно — отъ начала 1831):

{{pb}}

«Какъ не вскричать: слава Богу! получа письмо ваше, г. Бѣлинскій… Съ удовольствіемъ поздравляю васъ съ окончаніемъ вашей трагедіи; отъ всей души желаю ей блистательнаго успѣха… Дай Богъ, чтобъ таланты ваши получили всевозможное совершенство и чтобъ отечество почтило назвать васъ своимъ Шиллеромъ! А больше всего желаю вамъ не приходить въ отчаяніе отъ ''неудачи'' вашей трагедіи, которая произойти можетъ не отъ недостатковъ оной, а отъ необдуманности какой-нибудь или торопливости вашей. Совѣтую вамъ, Висс. Григ., ''не спѣшить'' издавать оную и отдать на разсмотрѣніе людямъ опытнымъ, какимъ-нибудь ученымъ старичкамъ, а не молодымъ вашимъ товарищамъ, а пуще всего ''не полагайтесь'' на свое собственное объ ней мнѣніе: вѣдь говорятъ, что самъ сочинитель есть самый плохой судья своего произведенія. Не подосадуйте на меня за глупые мои совѣты, но примите ихъ въ знакъ моего искренняго къ вамъ расположенія»…&lt;/ref&gt;.

Бѣлинскій рѣшился пустить въ ходъ свою трагедію: ему {{перенос|оче|видно}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>kruw3c61q7uyx27r91vbw3zlfqcub3d</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/69</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225666</id>
    <revision>
      <id>5727628</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:17:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727628</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4966" sha1="9murtpicjhazudx8q5e5o8dnzxwjnwl" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|49}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|оче|видно}} не приходила въ голову неудача, которую считала возможной даже его провинціальная пріятельница. Онъ носилъ трагедію къ кому-то изъ московскихъ журналистовъ, кажется, къ Погодину, но не встрѣтилъ вниманія къ своей пьесѣ; снесъ ее къ Лажечникову, который по содержанію трагедіи увидѣлъ, что она невозможна и предостерегалъ о томъ Бѣлинскаго&lt;ref&gt;«Бывши уже на второмъ университетскомъ курсѣ, — говоритъ Лажечниковъ, — Бѣлинскій написалъ драму, въ которой живо затронулъ крѣпостной вопросъ. Я предсказалъ ему судьбу его; дѣйствительность оправдала мое предсказаніе»… (Бѣлинскій былъ второй годъ въ университетѣ, но не на второмъ курсѣ).&lt;/ref&gt;; несмотря на его неодобрительный отвѣтъ, Бѣлинскій представилъ пьесу въ цензурный комитетъ, который состоялъ тогда изъ университетскихъ профессоровъ. По разсказу Прозорова, на такое рѣшеніе Бѣлинскаго подѣйствовало, между прочимъ, новое возбужденіе его страсти къ театру — устройство домашняго театра въ самомъ университетѣ. Устройствомъ этого театра усердно занимался тогдашній инспекторъ студентовъ, профессоръ математики Щепкинъ; костюмы доставлялись изъ Петровскаго театра, и актеръ Щепкинъ объяснялъ студентамъ сценическіе пріемы. Искусная игра студентовъ и замѣчательная игра извѣстнаго тогда въ Москвѣ Радивилова на особой придуманной имъ балалайкѣ привлекали въ студенческій театръ много московской публики…

Въ одномъ изъ писемъ Бѣлинскаго домой, мы находимъ подробный разсказъ о томъ бѣдственномъ результатѣ, какимъ окончилось представленіе трагедіи въ университетскую цензуру&lt;ref&gt;Отрывокъ этого письма былъ въ «Моск. Вѣд.» 1859, № 293. Вполнѣ въ «Р. Стар.» 1876, январь. Здѣсь время письма означено 17 февраля 1831.&lt;/ref&gt;. Приводимъ отрывки изъ этого любопытнаго письма. Неудача Бѣлинскаго была полная.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Сообразивши всѣ обстоятельства моей жизни, — писалъ онъ, — я вправѣ назвать себя несчастнѣйшимъ человѣкомъ. Въ моей груди сильно пылаетъ пламя тѣхъ чувствъ, высокихъ и благородныхъ, которыя бываютъ удѣломъ немногихъ избранныхъ — и при всемъ томъ меня очень рѣдкіе могутъ цѣнить и понимать… Всѣ мои желанія, намѣренія и предпріятія самыя благородныя, какъ въ разсужденіи самого себя, такъ и другихъ, оканчивались или неудачами, или ко вреду мнѣ же и, что{{гравис}} всего хуже, навлекали на меня нареканіе и подозрѣніе въ дурныхъ умыслахъ. Доказательства передъ глазами. Вы сами знаете, какъ сладки были лѣта моего младенчества… Учась въ гимназіи, я жилъ въ бѣдности… Поѣхалъ въ Москву съ пламеннымъ желаніемъ опредѣлиться въ университетъ; мое желаніе сбылось. По вѣтренности, а болѣе по неопытности, истратилъ&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>9murtpicjhazudx8q5e5o8dnzxwjnwl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/70</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225667</id>
    <revision>
      <id>5727629</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:18:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727629</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5256" sha1="cy1rsa7kjaindqvzyf1bttpokkthzue" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|50}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;данную мнѣ сумму денегъ, которая въ моихъ глазахъ казалась огромною, неистощимою. Потомъ поступилъ на ''казенный коштъ''… о, да будетъ проклятъ этотъ несчастный день!.. Осужденный страдать на казенномъ коштѣ, я вознамѣрился избавиться отъ него и для этого написалъ книгу (т.-е. трагедію), которая могла скоро разойтись и доставить мнѣ не малыя выгоды. Въ этомъ сочиненіи, со всѣмъ жаромъ сердца, пламенѣющаго любовію къ истинѣ, со всѣмъ негодованіемъ души, ненавидящей несправедливость, я въ картинѣ, довольно живой и вѣрной, представилъ тиранство людей, присвоившихъ себѣ гибельное и несправедливое право мучить себѣ подобныхъ. Герой моей драмы есть человѣкъ пылкій, съ страстями дикими и необузданными: его мысли вольны, поступки бѣшены, — и слѣдствіемъ ихъ была его гибель. Вообще скажу, что мое сочиненіе не можетъ оскорбить чувства чистѣйшей нравственности и что цѣль его есть самая нравственная. Подаю его въ цензуру — и что же вышло?… Прихожу черезъ недѣлю въ цензурный комитетъ и узнаю, что мое сочиненіе ценсоровалъ Л. А. Цвѣтаевъ (заслуженный профессоръ, статскій совѣтникъ и кавалеръ). Прошу секретаря, чтобы онъ выдалъ мнѣ мою тетрадь; секретарь, вмѣсто отвѣта, подбѣжалъ къ ректору&lt;ref&gt;Ив. А. Двигубскій.&lt;/ref&gt;, сидѣвшему на другомъ концѣ стола, и вскричалъ: «Иванъ Алексѣевичъ! Вотъ онъ, вотъ г. Бѣлинскій!» Не буду много распространяться, скажу только, что, несмотря на то, что мой ценсоръ, въ присутствіи всѣхъ членовъ комитета, расхвалилъ мое сочиненіе и мои таланты какъ нельзя лучше, оно признано было безнравственнымъ, безчестящимъ университетъ, и о немъ составили журналъ!… Но послѣ — это дѣло уничтожено, и ректоръ сказалъ мнѣ, что обо мнѣ ежемѣсячно будутъ ему подаваться особенныя донесенія.

«Каково это?… Я надѣялся на вырученную сумму откупиться отъ казны, жить на квартирѣ и хорошенько экипироваться — и всѣ мои блестящія мечты обратились въ противную дѣйствительность, горькую и бѣдственную. Я могъ бы найти кондицію, завести хорошія и полезныя для меня знакомства, но въ форменной одеждѣ, кромѣ аудиторіи, нигдѣ нельзя показаться, ибо она въ крайнемъ пренебреженіи…

«Лестная, сладостная мечта о пріобрѣтеніи извѣстности, объ освобожденіи отъ казеннаго кошта для того только ласкала и тѣшила меня, довѣрчиваго къ ея дѣтскому, легкомысленному лепету, чтобы только усугубить мои горести… Теперь, лишившись всѣхъ надеждъ моихъ, я совершенно ''опустился: все равно'', вотъ девизъ мой»…&lt;/blockquote&gt;

Это печальное извѣстіе произвело дома большое впечатлѣніе, которое передано было Бѣлинскому въ письмѣ его умной пріятельницы. Любопытно, что Бѣлинскій-отецъ принялъ извѣстіе Виссаріона не такъ, какъ можно было бы ожидать: письмо Виссаріона ему понравилось и онъ даже сердился на жену, которая собиралась {{перенос|дѣ|лать}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>cy1rsa7kjaindqvzyf1bttpokkthzue</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/71</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225668</id>
    <revision>
      <id>5727630</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:22:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727630</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5380" sha1="94uyx1kxzqxbwbrsswwi5hn3hppuimi" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|51}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|дѣ|лать}} сыну выговоры (они не бывали у нея особенно деликатны), — кажется, еще одна черта въ пользу характера Бѣлинскаго-отца&lt;ref&gt;«Сколько огорчило насъ письмо ваше, В. Г., — писала Катерина Петровна, — изъяснить вамъ не могу! Вы въ такомъ отчаяніи, что не оставили никакой надежды вашимъ роднымъ видѣть васъ когда-нибудь благополучными. (Одно слово неразборчиво)… какъ намъ кажется, зависѣло собственно отъ васъ, ежели бы вы захотѣли сколько-нибудь равнодушнѣе снести теперешнія ваши непріятности. Вы пишете, что терпѣли казенный коштъ; или подкрѣпляла васъ надежда на вашу трагедію сносить всѣ непріятности казенной зависимости, и теперь потерпите для своихъ родителей. Вы сами знаете, что вы должны быть опорой вашего семейства, и знаете ихъ надежду на васъ… Маменька ваша глазъ не осушала цѣлый день по полученіи письма; мы не знали, какъ ее утѣшить. Теперь, кажется, нечего больше вамъ дѣлать, какъ стараться заслужить выгодное мнѣніе начальства, отъ котораго, какъ мы думаемъ, и неудача вашей трагедіи зависѣла, ибо вы возставили оное противъ себя. Вы конечно въ презрѣніи оставите эти слова! Да что дѣлать, муха слона не одолѣетъ, — вы знаете справедливость этой пословицы… Простите меня, В. Г., за все, что я вамъ сказала: меня право такъ огорчаетъ ваше положеніе, что я не знаю, что и придумать, что бы могло васъ сколько-нибудь утѣшить.
{{pb}}
«Да, забыла вамъ сказать, что, несмотря на всѣ непріятности, заключающіяся въ вашемъ письмѣ, оно очень понравилось вашему батюшкѣ; онъ даже сердился на вашу маменьку, что Л. С-нѣ препоручала вамъ выговоръ сдѣлать, да и мнѣ немножко досталось»…
{{pb}}
Это самое «препорученіе», или другое подобное, упоминается въ письмѣ Бѣлинскаго («Р. Стар » 1876, февр., 330—331. Не знаемъ, вѣрно ли указана помѣта письма; ср. сейчасъ указанную страницу и янв., стр. 78).&lt;/ref&gt;.

По разсказу Лажечникова, неудача трагедіи очень огорчила Бѣлинскаго. «Съ того времени сталъ онъ нерадиво посѣщать лекціи и вскорѣ пересталъ ходить на нихъ. ''Жизнь его помутилась''… Но дремота его духовныхъ силъ была недолговременна: ни люди, ни обстоятельства не могли ихъ подавить въ этой юной, но уже непреклонной натурѣ»…

Въ письмѣ отъ 3 марта 1831, Бѣлинскій опять говоритъ о «горестномъ событіи»: онъ «смѣло могъ сказать», что его сочиненіе, будучи напечатано, было бы «расхвачено» въ мѣсяцъ и доставило бы ему тысячъ шесть (?), изъ которыхъ ему легко было бы откупиться отъ «проклятой бурсы». Онъ надѣялся, что дѣло съ съ трагедіей не будетъ имѣть для него вредныхъ послѣдствій, и въ письмѣ 24 мая говорилъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Невзгода на меня, кажется, проходитъ и я начинаю дышать свободнѣе. Начальство обо мнѣ забыло и думать; правда при первомъ случаѣ оно не умедлитъ ''напомнить'' мнѣ, что ''знаетъ'' меня. Но и этого я скоро не буду опасаться; ректоръ и Щепкинъ подали въ отставку. Да, правду, я ихъ очень мало боялся и боюсь, только одна&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>94uyx1kxzqxbwbrsswwi5hn3hppuimi</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/72</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225669</id>
    <revision>
      <id>5727631</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:24:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727631</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5102" sha1="baivdcwc8cdadfs94m8k61kzyckc3y4" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|52}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;мысль, что я ''не одинъ'', удерживала меня ''поговорить'' съ ними ''пообстоятельнѣе''»…&lt;/blockquote&gt;

Надобно думать, что Бѣлинскій довольно скоро утѣшился въ погибели своей трагедіи. Прошло немного времени, и она совсѣмъ не упоминается въ его письмахъ, а потомъ онъ, конечно, радуется, что это произведеніе не увидѣло свѣта&lt;ref&gt;Бѣлинскій безъ сомнѣнія имѣлъ въ виду свою трагедію, когда писалъ въ 1836, по поводу одной плохой книжонки: «О, еслибы каждый молодой человѣкъ, не лишенный чувства и сгарающій желаніемъ печататься, издавалъ всѣ плоды своей фантазіи, сколько бы дурныхъ книгъ бросилъ онъ въ свѣтъ и сколько бы раскаянія приготовилъ себѣ въ будущемъ!… Мы говоримъ это отъ чистаго сердца, говоримъ даже по собственному опыту, потому что ''имѣемъ причины'' благодарить обстоятельства, которыя помѣшали намъ пріобрѣсть жалкую эфемерную извѣстность мнимыми произведеніями искусства и занять мѣсто въ забавномъ ряду литературныхъ рыцарей печальнаго образа». Сочин., II, изд. 2-е, стр. 251.&lt;/ref&gt;.

Профессорское преподаваніе столь же мало удовлетворяло Бѣл{{опечатка2|а|и}}нскаго и его товарищей, какъ мало нравились имъ административные порядки. Московскій университетъ былъ тогда еще наканунѣ того возрожденія, которое (съ конца тридцатыхъ годовъ) внесло въ него свѣжія силы и оживленную дѣятельность; онъ доживалъ свой, такъ сказать, архаическій періодъ; XVIII-е столѣтіе имѣло еще не одного представителя въ наличномъ составѣ профессоровъ, и ихъ патріархальные нравы нерѣдко сопровождались патріархальнымъ взглядомъ и на самую науку. Въ воспоминаніяхъ студентовъ этого переходнаго времени (когда и былъ въ университетѣ Бѣлинскій) сохранилось не мало подробностей, рисующихъ ученые нравы стараго университета&lt;ref&gt;Кромѣ упомянутыхъ выше воспоминаній Прозорова, см. также студенческія воспоминанія изъ первыхъ тридцатыхъ годовъ, К. Аксакова («День» 1862, № 39—40) и Г. Г. (тамъ же, 1863, № 42). «Былое и Думы» и др.&lt;/ref&gt;. Ректоромъ университета былъ тогда извѣстный Двигубскій; въ числѣ профессоровъ было не мало людей стараго стиля, иногда весьма почтенныхъ по личному характеру, но мало способныхъ возбудить умственную дѣятельность. Иные, съ оригинальною откровенностью, высказывали относительно этого предмета свой добродушный скептицизмъ, быть можетъ внушенный нѣкогда горькимъ для нихъ опытомъ. Разсказываютъ объ одномъ изъ тогдашнихъ декановъ, что когда требовалось отъ преподавателей, по какому руководству они будутъ читать — по своему ли собственному, или какого-нибудь извѣстнаго автора, онъ отвѣчалъ, что «будетъ читать по Пленку&lt;ref&gt;Ср. Ист. Моск. Универс., стр. 549.&lt;/ref&gt;, что умнѣе Пленка-то не сдѣлаешься, хоть и напишешь свое собственное». Когда, однажды, стали при&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>baivdcwc8cdadfs94m8k61kzyckc3y4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/73</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225670</id>
    <revision>
      <id>5727632</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:26:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727632</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4732" sha1="gq92ktf3h4y7iaupoidw0vjvljj0kvr" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|53}}}}&lt;/noinclude&gt;немъ хвалить молодого преподавателя, только-что возвратившагося изъ Италіи, онъ отвѣчалъ: «ну, не хвалите прежде времени, поживетъ съ нами, такъ поглупѣетъ».

Въ словесномъ факультетѣ въ то время еще не было ни Надеждина, который сталъ читать только подъ конецъ пребыванія Бѣлинскаго въ университетѣ, ни Шевырева, который на первый разъ пріобрѣлъ въ университетѣ большую, впрочемъ не долгую, популярность. Бѣлинскій, на первомъ курсѣ, долженъ былъ слушать: богословіе — у Терновскаго, русскую исторію и статистику — у Каченовскаго, словесность — у Побѣдоносцева, общую исторію — Ульрихса, греческую словесность — Оболенскаго, латинскую — Кубарева, французскій языкъ — у Эннекена, нѣмецкій — у Кистера. Эта программа представляла немного привлекательнаго, вѣроятно, не для одного Бѣлинскаго. Словесники того времени вообще не особенно много занимались своими лекціями; юношество поступало въ университетъ иногда очень рано, не особенно углублялось въ науку, отчасти и мало къ ней подготовленное, отчасти и мало посвящаемое въ нее своими наставниками: «солнце истины, — говоритъ о своихъ профессорахъ К. Аксаковъ, вступившій въ университетъ въ концѣ студенчества Бѣлинскаго, — солнце истины освѣщало наши умы очень тускло и холодно». Потребность жизни и движенія вызывала въ студентахъ то легкое буйство и проказливость, которыя, какъ ни были сами по себѣ безобидны, показывали, что граждане «ученой республики» мало были поощряемы къ ихъ настоящему дѣлу. «Когда я поступилъ на первый курсъ — говоритъ Аксаковъ — еще слышались и повторялись разсказы между студентами о недавнихъ проказахъ, довольно добродушныхъ, случившихся только-что предо мною и при мнѣ уже не повторявшихся» — онѣ стали выходить изъ употребленія именно потому, что являлись болѣе серьёзные интересы.

Такъ разсказывали, что однажды, когда одинъ профессоръ, читавшій лекціи по вечерамъ, долженъ былъ придти въ аудиторію, студенты, закутавшись въ шинели, забились по угламъ аудиторіи, слабо освѣщенной лампою, и какъ только онъ появился, запѣли: «се женихъ грядетъ во полунощи»&lt;ref&gt;Въ приводимыхъ нами воспоминаніяхъ этотъ анекдотъ разсказывается о Побѣдоносцевѣ; но другіе современники замѣчали намъ, что онъ относится къ Гаврилову.&lt;/ref&gt;. Въ другой разъ, на лекцію къ тому же профессору принесли воробья и во время лекціи выпустили: воробей принялся летать, а студенты, какъ будто въ негодованіи на нарушеніе порядка, принялись усердно ловить его.

Другой разсказчикъ объ этомъ времени, бывшій въ университетѣ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>gq92ktf3h4y7iaupoidw0vjvljj0kvr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/74</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225671</id>
    <revision>
      <id>5727633</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:26:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727633</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4752" sha1="2pqf2m1qwfgd0m62hh1fybeve0ylpoc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|54}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;нѣсколько раньше Аксакова, и самъ свидѣтель анекдота съ воробьемъ, приводитъ и другіе случаи. «Въ мое время, — говоритъ онъ, — едва ли не на каждой лекціи Побѣдоносцева на первомъ курсѣ повторялось слѣдующее. Обычный шумъ (господствовавшій въ его аудиторіи) на минуту прекращался и водворялась глубочайшая тишина; преподаватель нашъ, обрадованный необыкновеннымъ безмолвіемъ, громко начиналъ читать намъ что-нибудь о Ломоносовѣ (при чемъ онъ говорилъ всегда, что и въ солнцѣ есть пятна, и у Ломоносова есть недостатки), или о хріи простой и извращенной; но тишина эта была самая коварная, раздавался тихій, мелодическій свистъ, обыкновенно мазурка или какой-нибудь другой танецъ; Побѣдоносцевъ останавливался въ недоумѣніи; музыка умолкала, и за ней слѣдовалъ взрывъ рукоплесканій и неистовый топотъ… Трудно повѣрить, что подобная продѣлка повторялась безнаказанно безчисленное множество разъ».

Бывали подобныя проказы и съ нѣкоторыми другими профессорами. Между стариками были почтенные люди, какъ профессоръ греческой словесности, Семенъ Мартыновичъ Ивашковскій, составитель извѣстнаго нѣкогда, тяжеловѣснаго словаря. «Какъ истолкователь ученія Сократа и Платона, онъ не любилъ лжи, софизмовъ и шутокъ, которыми отличался его собратъ, преподаватель латинской стилистики. Однажды собрались наши ученые у Мерзлякова въ Сокольникахъ. Истолкователь Горація и Саллюстія, зная рьяную натуру своего собрата, завелъ съ нимъ какой-то споръ, и всѣми мѣрами старался поддержать ложное мнѣніе. Ревнитель истины разсердился и незамѣтно скрылся. Проходитъ часа два, какъ вдругъ увидѣли Семена Мартыновича въ окно, крупно шагающаго съ фоліантомъ подъ мышкою. Вошедши въ комнаты, весь въ пыли и потѣ, онъ съ торжествующимъ видомъ восклицаетъ, указывая на замѣченное мѣсто раскрывшагося фоліанта: «вотъ — ''будетъ''&lt;ref&gt;Любимое его слово, которое онъ говорилъ чуть не за каждымъ словомъ, — студенты называли это: въ прикуску.&lt;/ref&gt; — смотрите! Вѣдь я говорилъ, что моя правда». Таковъ былъ Семенъ Мартынычъ! Ни почемъ было прошагать ему десять верстъ взадъ и впередъ, чтобы принесеннымъ изъ дома фоліантомъ опровергнуть ложную мысль, незаконно защищаемую». Но студенты, кромѣ двухъ-трехъ человѣкъ въ курсѣ, учились плохо у этого ревнителя истины, знавшаго свой предметъ, но совершенно неспособнаго заинтересовать имъ своихъ слушателей, и студенты на лекціяхъ обыкновенно старались заговаривать его, чтобы сократить время занятій, имъ мудреныхъ. Лекціи не обходились безъ комическихъ подробностей,&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>2pqf2m1qwfgd0m62hh1fybeve0ylpoc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/75</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225672</id>
    <revision>
      <id>5727634</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:27:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727634</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5179" sha1="h3j441fd9dtz9u5zlxrrkzw593y69j7" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|55}}}}&lt;/noinclude&gt;при чудачествѣ профессора, который раздражался невѣжествомъ своихъ слушателей. «Всего интереснѣе были вопросы его изъ греческой словесности; онъ начиналъ, обращаясь къ которому-нибудь изъ студентовъ: «что такое, будетъ, греческая словесность?» — «Поле, Семенъ Мартыновичъ», громко отвѣчалъ вопрошаемый. — «Да, будетъ, поле, но какое?» И если студентъ не вдругъ отвѣчалъ, то Ивашковскій подхватывалъ съ жаромъ и скороговоркою: «греческая словесность, будетъ, поле, и поле обширное, будетъ»… и оставался очень доволенъ такимъ опредѣленіемъ!»

Каченовскій читалъ монотонно и сухо; его лекціи по русской исторіи интересовали его слушателей — это былъ одинъ изъ наиболѣе серьёзныхъ профессоровъ тогдашняго словеснаго отдѣленія, но онъ слишкомъ увлекался археологической аргументаціей своего скептицизма; онъ читалъ также и всеобщую исторію — по книгѣ Пёлица, сухо и скучно. По всей вѣроятности, и его чтенія мало привлекали Бѣлинскаго, — у котораго, впрочемъ, сохранилось и послѣ уваженіе къ ученымъ трудамъ Каченовскаго.

Главный предметъ, на которомъ должны были сосредоточиваться интересы Бѣлинскаго, была, конечно, русская словесность. Ее излагалъ упомянутый Побѣдоносцевъ, представлявшій собою живое преданіе литературныхъ вкусовъ и понятій прошлаго столѣтія&lt;ref&gt;Побѣдоносцевъ (род. 1771), по оффиціальной исторіи университета, «читалъ реторику (по руководствамъ Ломоносова, Рижскаго и Мерзлякова) и главное вниманіе обращалъ на практическія занятія, на чистоту рѣчи и на строгое соблюденіе правилъ грамматики; въ переводахъ съ латинскаго и французскаго языковъ, которыми также занималъ студентовъ, тщательно избѣгалъ всякаго иностраннаго оборота рѣчи». Его первые литературные труды появились еще въ 1796 г., подъ названіемъ: «Плоды меланхоліи, питательные для чувствительнаго сердца», въ 2-хъ частяхъ; затѣмъ слѣдовали различные переводы нравоучительныхъ книгъ, собственныя сочиненія того же рода; статья о заслугахъ Хераскова въ отечественной словесности; разсужденіе о любви къ отечеству; на торжественномъ собраніи университета 3-го іюля 1831 г. онъ произнесъ слово: «О существенныхъ обязанностяхъ витіи и о способахъ къ пріобрѣтенію успѣховъ въ краснорѣчіи».&lt;/ref&gt;. Тотъ же товарищъ Бѣлинскаго по 11-му номеру разсказываетъ, что онъ не могъ выносить этихъ лекцій. «Вслѣдствіе особенной настроенности своего духа (т.-е. вслѣдствіе давнишней ненависти къ реторикѣ), Бѣлинскій никакъ не могъ равнодушно слушать Бургіевскія лекціи перваго курса». На лекціяхъ реторики произошелъ съ нимъ слѣдующій случай. «Преподаватель реторики, Побѣдоносцевъ, въ самомъ азартѣ объясненія хрій, вдругъ остановился, и, обратившись къ Бѣлинскому, сказалъ: «что{{гравис}} ''ты'', Бѣлинскій, сидишь безпокойно, какъ-будто на шилѣ, и ничего не слушаешь? Повтори-ка мнѣ послѣднія&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>h3j441fd9dtz9u5zlxrrkzw593y69j7</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727635</id>
      <parentid>5727634</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T15:27:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5727635</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5235" sha1="fidmctkia0cljneucebsowfllja9pap" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|55}}}}&lt;/noinclude&gt;при чудачествѣ профессора, который раздражался невѣжествомъ своихъ слушателей. «Всего интереснѣе были вопросы его изъ греческой словесности; онъ начиналъ, обращаясь къ которому-нибудь изъ студентовъ: «что такое, будетъ, греческая словесность?» — «Поле, Семенъ Мартыновичъ», громко отвѣчалъ вопрошаемый. — «Да, будетъ, поле, но какое?» И если студентъ не вдругъ отвѣчалъ, то Ивашковскій подхватывалъ съ жаромъ и скороговоркою: «греческая словесность, будетъ, поле, и поле обширное, будетъ»… и оставался очень доволенъ такимъ опредѣленіемъ!»

Каченовскій читалъ монотонно и сухо; его лекціи по русской исторіи интересовали его слушателей — это былъ одинъ изъ наиболѣе серьёзныхъ профессоровъ тогдашняго словеснаго отдѣленія, но онъ слишкомъ увлекался археологической аргументаціей своего скептицизма; онъ читалъ также и всеобщую исторію — по книгѣ Пёлица, сухо и скучно. По всей вѣроятности, и его чтенія мало привлекали Бѣлинскаго, — у котораго, впрочемъ, сохранилось и послѣ уваженіе къ ученымъ трудамъ Каченовскаго.

Главный предметъ, на которомъ должны были сосредоточиваться интересы Бѣлинскаго, была, конечно, русская словесность. Ее излагалъ упомянутый Побѣдоносцевъ, представлявшій собою живое преданіе литературныхъ вкусовъ и понятій прошлаго столѣтія&lt;ref&gt;Побѣдоносцевъ (род. 1771), по оффиціальной исторіи университета, «читалъ реторику (по руководствамъ Ломоносова, Рижскаго и Мерзлякова) и главное вниманіе обращалъ на практическія занятія, на чистоту рѣчи и на строгое соблюденіе правилъ грамматики; въ переводахъ съ латинскаго и французскаго языковъ, которыми также занималъ студентовъ, тщательно избѣгалъ всякаго иностраннаго оборота рѣчи». Его первые литературные труды появились еще въ 1796 г., подъ названіемъ: «Плоды меланхоліи, питательные для чувствительнаго сердца», въ 2-хъ частяхъ; затѣмъ слѣдовали различные переводы нравоучительныхъ книгъ, собственныя сочиненія того же рода; статья о заслугахъ Хераскова въ отечественной словесности; разсужденіе о любви къ отечеству; на торжественномъ собраніи университета 3-го іюля 1831 г. онъ произнесъ слово: «О существенныхъ обязанностяхъ витіи и о способахъ къ пріобрѣтенію успѣховъ въ краснорѣчіи».&lt;/ref&gt;. Тотъ же товарищъ Бѣлинскаго по 11-му номеру разсказываетъ, что онъ не могъ выносить этихъ лекцій. «Вслѣдствіе особенной настроенности своего духа (т.-е. вслѣдствіе давнишней ненависти къ реторикѣ), Бѣлинскій никакъ не могъ равнодушно слушать Бургіевскія лекціи перваго курса». На лекціяхъ реторики произошелъ съ нимъ слѣдующій случай. «Преподаватель реторики, Побѣдоносцевъ, въ самомъ азартѣ объясненія хрій, вдругъ остановился, и, обратившись къ Бѣлинскому, сказалъ: «что{{гравис}} ''ты'', Бѣлинскій, сидишь безпокойно, какъ-будто на шилѣ, и ничего не слушаешь? Повтори-ка мнѣ послѣднія&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>fidmctkia0cljneucebsowfllja9pap</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/76</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225673</id>
    <revision>
      <id>5727638</id>
      <timestamp>2026-07-05T15:28:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727638</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4797" sha1="mex55j5qzaptjay34vinwcpyh5o4dyd" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|56}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;слова, на чемъ я остановился?» — «Вы остановились на словахъ, что я сижу на шилѣ», — отвѣчалъ спокойно и не задумавшись Бѣлинскій. При такомъ наивномъ отвѣтѣ студенты разразились смѣхомъ. Преподаватель съ гордымъ презрѣніемъ отвернулся отъ неразумнаго, по его разумѣнію, студента, и продолжалъ свою лекцію о хріяхъ, инверсахъ и автоніянахъ; но горько потомъ пришлось Бѣлинскому за его убійственно-ѣдкій отвѣтъ». Разсказчикъ, вѣроятно, хотѣлъ сказать, что этотъ случай былъ зачтенъ Бѣлинскому въ лишнюю вину при его исключеніи изъ университета&lt;ref&gt;Мы слышали, впрочемъ, отъ другихъ современниковъ, что такой отвѣтъ данъ былъ не Бѣлинскимъ, а другимъ студентомъ. Но анекдотъ характеристиченъ, какъ черта нравовъ. Намъ замѣчали также, что Побѣдоносцевъ едва-ли могъ повредить Бѣлинскому въ его университетскихъ дѣлахъ, — потому что былъ въ сущности человѣкъ добродушный.&lt;/ref&gt;.

Неудивительно, что Бѣлинскій мало вынесъ изъ этихъ университетскихъ лекцій. И другіе современники, напр., К. Аксаковъ, прямо сознавались, что мало могли извлечь пользы изъ тогдашнихъ лекцій. Но, взамѣнъ того, къ Бѣлинскому несомнѣнно прилагаются слова К. Аксакова о другой умственной и нравственной пользѣ, которую, мимо этихъ недостатковъ, приносила университетская жизнь, студенчество, сами по себѣ. «Въ эпоху студенчества, — говоритъ Аксаковъ, — первое, что обхватывало молодыхъ людей, это — общее веселіе молодой жизни, это — чувство общей связи товарищества. Конечно, это-то и было первымъ мотивомъ студенческой жизни. Но въ то же время слышалось, хотя не сознательно, и то, что молодыя эти силы собраны все же во имя науки, во имя высшаго интереса истины… Спасительны эти товарищескія отношенія, въ которыхъ только слышна молодость человѣка, и этотъ человѣкъ здѣсь не аристократъ и плебей, не богатый и не бѣдный, а просто человѣкъ. Такое чувство равенства, въ силу человѣческаго имени давалось университетомъ и званіемъ студента… Главная польза такого общественнаго воспитанія, кажется мнѣ, заключается въ общественной жизни юношей, въ товариществѣ, въ студенчествѣ самомъ. Общественно-студенческая жизнь и общая бесѣда, возобновлявшаяся каждый день, много двигала впередъ здоровую молодость». Правда, «солнце истины», представляемое университетской наукой, свѣтило тогда тускло и холодно, но, по замѣчанію Аксакова, — живыя, неподавленныя силы находили къ ней дорогу… Эту самую черту университетской жизни того времени еще болѣе ярко указываетъ авторъ «Былого и Думъ».

Въ самомъ дѣлѣ, въ умахъ молодежи московскаго университета&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mex55j5qzaptjay34vinwcpyh5o4dyd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/206</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225674</id>
    <revision>
      <id>5727639</id>
      <timestamp>2026-07-05T16:17:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} &lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№11}}'''{{xl|№11. Оладьи изъ манныхъ крупъ.}}'''&lt;/center&gt; Растереть до бѣла или растопить {{frac|1|4}} фунта чухонскаго масла, всыпать 1&amp;nbsp;стаканъ муки, развести 2 {{comment|стак.|стакана}} молока, положить соли и крутую манную кашу на моло...»</comment>
      <origin>5727639</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6987" sha1="39sf58wni5o9gp0g1vxw6kye80fm7ea" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№11}}'''{{xl|№11. Оладьи изъ манныхъ крупъ.}}'''&lt;/center&gt;
Растереть до бѣла или растопить {{frac|1|4}} фунта чухонскаго масла, всыпать 1&amp;nbsp;стаканъ муки, развести 2 {{comment|стак.|стакана}} молока, положить соли и крутую манную кашу на молокѣ (6 {{comment|столов.|столовых}} ложекъ), смѣшать съ {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} масла, прибавить 3 яйца, молока и муки по 1 {{comment|стак.|стакану}}, чтобы вышло довольно жидкое тѣсто, изъ котораго напечь оладьевъ на сковородѣ въ маслѣ.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизія:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Молока 1 бутылку.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Манныхъ крупъ полфунта.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку соли.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;3 яйца.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полфунта масла.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;

Подаются съ сахаромъ или вареньемъ.
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№12}}'''{{xl|№ 12. Миндальныя оладьи.}}'''&lt;/center&gt;
Замѣсить довольно крутое тѣсто на молокѣ изъ 2 {{comment|стак.|стаканов}} {{comment|пшеничн.|пшеничной}} муки съ {{frac|1|2}} {{comment|стакан.|стакана}} сахару; истолочь {{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} обвареннаго и очищеннаго сладкаго миндалю, смѣшать съ тѣстомъ, прибавить 6 яицъ; развесть молокомъ, чтобъ было довольно жидкое тѣсто и испечь на маленькихъ сковородахъ.

Подаются съ сахаромъ и корицей.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизія:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Муки 2 стакана.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Сахару {{comment|пол.|половину}} стакана.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Миндалю {{comment|пол.|половину}} {{comment|ф.|фунта}}&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Яицъ 6 шт.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Молока 2 {{comment|стак.|стакана}}&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Масла чухонскаго {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}}&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;

Подаются съ сахаромъ и корицей.
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
|{{nop}}
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№11}}'''{{xl|№11. Оладьи из манных круп.}}'''&lt;/center&gt;
Растереть добела или растопить {{frac|1|4}} фунта чухонского масла, всыпать 1&amp;nbsp;стакан муки, развести 2 {{comment|стак.|стакана}} молока, положить соль и крутую манную кашу на молоке (6 {{comment|столов.|столовых}} ложек), смешать с {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} масла, прибавить 3 яйца, молока и муки по 1 {{comment|стак.|стакану}}, чтобы вышло довольно жидкое тесто, из которого напечь оладьев на сковороде в масле.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизия:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Молока 1 бутылку.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Манной крупы полфунта.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку соли.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;3 яйца.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полфунта масла.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;

Подаются с сахаром или вареньем.
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№12}}'''{{xl|№ 12. Миндальные оладьи.}}'''&lt;/center&gt;
Замесить довольно крутое тесто на молоке из 2 {{comment|стак.|стаканов}} {{comment|пшеничн.|пшеничной}} муки с {{frac|1|2}}&amp;nbsp;{{comment|стакан.|стакана}} сахара; истолочь {{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} обваренного и очищенного сладкого миндаля, смешать с тестом, прибавить 6 яиц; развести молоком, чтобы было довольно жидкое тесто и испечь на маленьких сковородах.

Подаются с сахаром и корицей.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизия:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Муки 2 стакана.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Сахара {{comment|пол.|половину}} стакана.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Миндаля {{comment|пол.|половину}} {{comment|ф.|фунта}}&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Яиц 6 шт.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Молока 2 {{comment|стак.|стакана}}&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Масла чухонского {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}}&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;

Подаются с сахаром и корицей.
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>39sf58wni5o9gp0g1vxw6kye80fm7ea</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/207</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225675</id>
    <revision>
      <id>5727640</id>
      <timestamp>2026-07-05T16:27:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} &lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№13}}'''{{xl|№ 13. Оладьи съ яблоками.}}'''&lt;/center&gt; Стереть 4 яйца съ 4 {{comment|лож.|ложками}} сахара и {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} масла, подсыпать 1 {{comment|ф.|фунт}} муки, прибавить соли, влить столько сливокъ, чтобы образовалось густоватое...»</comment>
      <origin>5727640</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7433" sha1="pfznqu5jboj819auku2fth9mu42nmyx" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№13}}'''{{xl|№ 13. Оладьи съ яблоками.}}'''&lt;/center&gt;
Стереть 4 яйца съ 4 {{comment|лож.|ложками}} сахара и {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} масла, подсыпать 1 {{comment|ф.|фунт}} муки, прибавить соли, влить столько сливокъ, чтобы образовалось густоватое тѣсто. Нарѣзать ломтями очищенныя яблоки, обсыпать сахаромъ и положить въ виноградное вино на 2 часа; затѣмъ вынуть ихъ изъ вина. На сковороду съ распущеннымъ масломъ класть тѣсто ложкою, на тѣсто положить по ломтику яблока, и жарить, переворачивая оладьи.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизія:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;4 яйца.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Сливокъ или молока {{frac|1|1|2}} {{comment|стак.|стакана}}&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;5 яблокъ.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 стаканъ бѣлаго вина.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;4 ложки сахару.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 фунтъ муки.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полфунта масла.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку соли.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№14}}'''{{xl|№ 14. Оладьи заварныя.}}'''&lt;/center&gt;
Вскипятить 3 {{comment|стак.|стакана}} молока съ {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}} сахару и 3 ложками масла; посолить, всыпать муки столько, чтобы заварилось крутое тѣсто. Когда тѣсто начнетъ отставать отъ кастрюли, остудить его, вбить въ него 3 желтка, 3 взбитые бѣлка, прибавить мелкой корицы, [[w:Кардамон|кардамону]], {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} коринки, посолить, размѣшать и изжарить въ маслѣ на сковородѣ оладьи.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизія:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;3 {{comment|стак.|стакана}} молока&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;3 яйца.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Кардамону 5 зеренъ.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полфунта масла.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;{{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} коринки.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Корицы {{frac|1|2}} вершка.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;{{comment|Пол.|Половину}} {{comment|стак.|стакана}} мелкаго сахару.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
|{{nop}}
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№13}}'''{{xl|№ 13. Оладьи с яблоками.}}'''&lt;/center&gt;
Стереть 4 яйца с 4 {{comment|лож.|ложками}} сахара и {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} масла, подсыпать 1 {{comment|ф.|фунт}} муки, прибавить соль, влить столько сливок, чтобы образовалось густоватое тесто. Нарезать ломтями очищенные яблоки, обсыпать сахаром и положить в виноградное вино на 2 часа; затем вынуть их из вина. На сковороду с распущенным маслом класть тесто ложкой, на тесто положить по ломтику яблока, и жарить, переворачивая оладьи.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизия:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;4 яйца.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Сливок или молока {{frac|1|1|2}} {{comment|стак.|стакана}}&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;5 яблок.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 стакан белого вина.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;4 ложки сахара.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 фунт муки.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полфунта масла.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку соли.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№14}}'''{{xl|№ 14. Оладьи заварные.}}'''&lt;/center&gt;
Вскипятить 3 {{comment|стак.|стакана}} молока с {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}} сахара и 3 ложками масла; посолить, всыпать муки столько, чтобы заварилось крутое тесто. Когда тесто начнет отставать от кастрюли, остудить его, вбить в него 3 желтка, 3 взбитых белка, прибавить мелкую корицу, [[w:Кардамон|кардамон]], {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} коринки, посолить, размешать и изжарить в масле на сковороде оладьи.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизия:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;3 {{comment|стак.|стакана}} молока&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;3 яйца.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Кардамона 5 зерен.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полфунта масла.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;{{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} коринки.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Корицы {{frac|1|2}} вершка.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;{{comment|Пол.|Половину}} {{comment|стак.|стакана}} мелкого сахара.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>pfznqu5jboj819auku2fth9mu42nmyx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Правительственные сообщения от 21.05.1873</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225676</id>
    <revision>
      <id>5727642</id>
      <timestamp>2026-07-05T16:28:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 =  | НАЗВАНИЕ              = Правительственные сообщения | ПОДЗАГОЛОВОК          =  | ЧАСТЬ                 =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | ДАТАСОЗДАНИЯ          =  | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1873 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      =  | ЯЗЫКОРИГИНАЛА...»</comment>
      <origin>5727642</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="13997" sha1="oxhwfyyskx0jvy9rv1ck88fgbwz7fdv" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = 
| НАЗВАНИЕ              = Правительственные сообщения
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1873
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              =  {{статья | автор         =  | заглавие      = Правительственные сообщения | ссылка        = https://viewer.rusneb.ru/ru/000200_000018_RU_NLR_BIBL_A_022048045?page=1 | язык          =  | автор издания =  | издание       = Правительственный вестник | тип           = Газета | место         =  | издательство  =  | год           = 1873 | месяц         = 5 | число         = 21 | том           =  | выпуск        =  | номер         = 120 | страницы      = }}

| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

== Правительственные сообщения ==
В начале шестидесятых годов несколько русских девушек отправились за границу для слушания лекций в Цюрихском Университете. Первоначально число их оставалось крайне ограниченным, но в последние два года начало быстро возрастать, и в настоящее время в Цюрихском Университете и тамошней Политехнической школе считается более ста русских женщин. Между тем до Правительства начали доходить все более и более неблагоприятные о них сведения. Одновременно с возрастанием числа русских студенток, коноводы русской эмиграции избрали этот город центром революционной пропаганды и обратили все усилия на привлечение в свои ряды учащейся молодежи. Под их влиянием научные занятия бросались для бесплодной политической агитации. В среде русской молодежи обоего пола образовались различные политические партии самых крайних оттенков. Славянское социально-демократическое общество, центральный революционный славянский комитет, славянская и русская секции интернационального общества открылись в Цюрихе и считают в числе своих членов немало русских молодых людей и женщин. В русской библиотеке, в которую некоторые наши издатели доставляют бесплатно свои журналы и газеты, читаются лекции, имеющие исключительно революционный характер: «Пугачевский бунт», «Французская революция 1870 года» — вот обычные темы лекторов. Посещение сходок рабочих сделалось обычным занятием девушек, даже таких, которые не понимают по-немецки и довольствуются изустными переводами своих подруг. Политическая агитация увлекает молодые, неопытные головы и дает им фальшивое направление. Сходки, борьба партий довершают дело и сбивают с толку девушек, которые искусственное, бесплодное волнение принимают за действительную жизнь. Вовлеченные в политику девушки подпадают под влияние вожаков эмиграции и становятся в их руках послушными орудиями. Иные по два, по три раза в год ездят из Цюриха в Россию и обратно, перевозят письма, поручения, прокламации и принимают живое участие в преступной пропаганде. Другие увлекаются коммунистическими теориями свободной любви и, под покровом фиктивного брака, доводят забвение основных начал нравственности и женского целомудрия до крайних пределов. Недостойное поведение русских женщин возбудило против них негодование местных жителей, и даже квартирные хозяйки неохотно принимают их к себе. Некоторые из этих девушек пали до того, что специально изучают ту отрасль акушерского искусства, которая во всех странах подвергается и каре уголовных законов, и презрению честных людей.

Такое нравственное падение не может не обратить на себя серьезного внимания Правительства. Нельзя забывать, что эти женщины возвратятся когда-нибудь в Россию и будут женами, матерями и воспитательницами. Нельзя не остановиться на страшном вопросе: какое поколение могут возрастить такие женщины?. .

Правительство не может и не должно оставаться равнодушным зрителем нравственного растления, подтачивающего часть — хотя и незначительную — русской молодежи. Оно сознает свою непреложную обязанность бороться с возникающим злом и решилось употребить все зависящие от него меры, впрочем преимущественно предупредительные.

Правительство постоянно с сочувствием относилось к потребности высшего образования для женщин, являющейся в более даровитых и любознательных личностях. При нескольких учебных заведениях, подведомственных IV Отделению Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, учреждены особые педагогические курсы, если и не имеющие характера высших учебных заведений, то, тем пе менее, значительно превышающие общий уровень женского образования. Кроме того Министерство Народного Просвещения разрешило в С.-Петербурге и Москве особые курсы, читаемые профессорами университетов в объеме университетского образования… Наконец при Императорской Медико-Хирургической Академии учрежден, в виде опыта, на 4 года, особый курс для приготовления ученых акушерок, и в Министерстве Народного Просвещения составляются соображения об учреждении подобных же курсов при всех университетах, имеющих медицинские факультеты. Независимо от сего, в настоящее время Высочайше повелено представить проект учреждения высших женских учебных заведений с строго определенным и законченным курсом, первоначально в Петербурге и Москве, а затем, но мере изыскания средств, и в других университетских городах.

Таким образом, создавая и поддерживая учреждения, удовлетворяются существующей среди женщин потребности в высшем образовании, Правительство дает желающим полную возможность приобрести научные знания в пределах отечества. Но нет сомнения, что не одна жажда знания привлекает русских женщин в Цюрих. Если западноевропейские государства, значительно опередившие нас в образовании, между тем точно также не допускающие женщин в высшие учебные заведения, доставляют Цюрихскому Университету самый ничтожный контингент слушательниц, составляющий в совокупности менее 20 процентов числа одних русских студенток, то трудно не прийти к заключению, что большинство наших юных соотечественниц поступает в Цюрихский Университет под влияниями, не имеющими ничего общего с стремлением к образованию. Легкомысленная пропаганда некоторой части нашей журналистики, ложное понимание назначения женщины в семье и обществе, увлечение модными идеями — все эти причины более или менее влияют на громадный сравнительно наплыв русских женщин в Цюрих&lt;ref&gt;Число студенток из России доходит до 108, из прочих же государств Европы не составляет и 20.&lt;/ref&gt;. Коноводы нашей эмиграции ловко пользуются всеми этими обстоятельствами и, увлекая молодых, неопытных девушек в вихрь политической агитации, губят их безвозвратно. Правительство не может допустить мысли, чтобы два-три докторских диплома могли искупить зло, происходящее от нравственного растления молодого поколения, и потому признает необходимым положить конец этому ненормальному движению.

Вследствие сего Правительство заблаговременно предупреждает всех русских женщин, посещающих Цюрихский Университет и Политехникум, что те из них, которые после 1-го января будущего 1874 года будут продолжать слушание лекций в этих заведениях, по возвращении в Россию, не будут допускаемы ни к каким занятиям, разрешение или дозволение которых зависит от Правительства, а также к каким бы то ни было экзаменам или в какое-либо русское учебное заведение.

Правительство надеется, что такое заблаговременное заявление избавит его от печальной необходимости подвергать кого-либо означенным ограничениям.

== Примечания ==
{{Примечания}}

[[Категория:Документы 1873 года]]
[[Категория:Права женщин]]</text>
      <sha1>oxhwfyyskx0jvy9rv1ck88fgbwz7fdv</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727665</id>
      <parentid>5727642</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T18:36:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Публикации в газете «Правительственный вестник»]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5727665</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14111" sha1="rc14f31t0axx0bv34bohvjal9t54fn7" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = 
| НАЗВАНИЕ              = Правительственные сообщения
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1873
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              =  {{статья | автор         =  | заглавие      = Правительственные сообщения | ссылка        = https://viewer.rusneb.ru/ru/000200_000018_RU_NLR_BIBL_A_022048045?page=1 | язык          =  | автор издания =  | издание       = Правительственный вестник | тип           = Газета | место         =  | издательство  =  | год           = 1873 | месяц         = 5 | число         = 21 | том           =  | выпуск        =  | номер         = 120 | страницы      = }}

| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

== Правительственные сообщения ==
В начале шестидесятых годов несколько русских девушек отправились за границу для слушания лекций в Цюрихском Университете. Первоначально число их оставалось крайне ограниченным, но в последние два года начало быстро возрастать, и в настоящее время в Цюрихском Университете и тамошней Политехнической школе считается более ста русских женщин. Между тем до Правительства начали доходить все более и более неблагоприятные о них сведения. Одновременно с возрастанием числа русских студенток, коноводы русской эмиграции избрали этот город центром революционной пропаганды и обратили все усилия на привлечение в свои ряды учащейся молодежи. Под их влиянием научные занятия бросались для бесплодной политической агитации. В среде русской молодежи обоего пола образовались различные политические партии самых крайних оттенков. Славянское социально-демократическое общество, центральный революционный славянский комитет, славянская и русская секции интернационального общества открылись в Цюрихе и считают в числе своих членов немало русских молодых людей и женщин. В русской библиотеке, в которую некоторые наши издатели доставляют бесплатно свои журналы и газеты, читаются лекции, имеющие исключительно революционный характер: «Пугачевский бунт», «Французская революция 1870 года» — вот обычные темы лекторов. Посещение сходок рабочих сделалось обычным занятием девушек, даже таких, которые не понимают по-немецки и довольствуются изустными переводами своих подруг. Политическая агитация увлекает молодые, неопытные головы и дает им фальшивое направление. Сходки, борьба партий довершают дело и сбивают с толку девушек, которые искусственное, бесплодное волнение принимают за действительную жизнь. Вовлеченные в политику девушки подпадают под влияние вожаков эмиграции и становятся в их руках послушными орудиями. Иные по два, по три раза в год ездят из Цюриха в Россию и обратно, перевозят письма, поручения, прокламации и принимают живое участие в преступной пропаганде. Другие увлекаются коммунистическими теориями свободной любви и, под покровом фиктивного брака, доводят забвение основных начал нравственности и женского целомудрия до крайних пределов. Недостойное поведение русских женщин возбудило против них негодование местных жителей, и даже квартирные хозяйки неохотно принимают их к себе. Некоторые из этих девушек пали до того, что специально изучают ту отрасль акушерского искусства, которая во всех странах подвергается и каре уголовных законов, и презрению честных людей.

Такое нравственное падение не может не обратить на себя серьезного внимания Правительства. Нельзя забывать, что эти женщины возвратятся когда-нибудь в Россию и будут женами, матерями и воспитательницами. Нельзя не остановиться на страшном вопросе: какое поколение могут возрастить такие женщины?. .

Правительство не может и не должно оставаться равнодушным зрителем нравственного растления, подтачивающего часть — хотя и незначительную — русской молодежи. Оно сознает свою непреложную обязанность бороться с возникающим злом и решилось употребить все зависящие от него меры, впрочем преимущественно предупредительные.

Правительство постоянно с сочувствием относилось к потребности высшего образования для женщин, являющейся в более даровитых и любознательных личностях. При нескольких учебных заведениях, подведомственных IV Отделению Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, учреждены особые педагогические курсы, если и не имеющие характера высших учебных заведений, то, тем пе менее, значительно превышающие общий уровень женского образования. Кроме того Министерство Народного Просвещения разрешило в С.-Петербурге и Москве особые курсы, читаемые профессорами университетов в объеме университетского образования… Наконец при Императорской Медико-Хирургической Академии учрежден, в виде опыта, на 4 года, особый курс для приготовления ученых акушерок, и в Министерстве Народного Просвещения составляются соображения об учреждении подобных же курсов при всех университетах, имеющих медицинские факультеты. Независимо от сего, в настоящее время Высочайше повелено представить проект учреждения высших женских учебных заведений с строго определенным и законченным курсом, первоначально в Петербурге и Москве, а затем, но мере изыскания средств, и в других университетских городах.

Таким образом, создавая и поддерживая учреждения, удовлетворяются существующей среди женщин потребности в высшем образовании, Правительство дает желающим полную возможность приобрести научные знания в пределах отечества. Но нет сомнения, что не одна жажда знания привлекает русских женщин в Цюрих. Если западноевропейские государства, значительно опередившие нас в образовании, между тем точно также не допускающие женщин в высшие учебные заведения, доставляют Цюрихскому Университету самый ничтожный контингент слушательниц, составляющий в совокупности менее 20 процентов числа одних русских студенток, то трудно не прийти к заключению, что большинство наших юных соотечественниц поступает в Цюрихский Университет под влияниями, не имеющими ничего общего с стремлением к образованию. Легкомысленная пропаганда некоторой части нашей журналистики, ложное понимание назначения женщины в семье и обществе, увлечение модными идеями — все эти причины более или менее влияют на громадный сравнительно наплыв русских женщин в Цюрих&lt;ref&gt;Число студенток из России доходит до 108, из прочих же государств Европы не составляет и 20.&lt;/ref&gt;. Коноводы нашей эмиграции ловко пользуются всеми этими обстоятельствами и, увлекая молодых, неопытных девушек в вихрь политической агитации, губят их безвозвратно. Правительство не может допустить мысли, чтобы два-три докторских диплома могли искупить зло, происходящее от нравственного растления молодого поколения, и потому признает необходимым положить конец этому ненормальному движению.

Вследствие сего Правительство заблаговременно предупреждает всех русских женщин, посещающих Цюрихский Университет и Политехникум, что те из них, которые после 1-го января будущего 1874 года будут продолжать слушание лекций в этих заведениях, по возвращении в Россию, не будут допускаемы ни к каким занятиям, разрешение или дозволение которых зависит от Правительства, а также к каким бы то ни было экзаменам или в какое-либо русское учебное заведение.

Правительство надеется, что такое заблаговременное заявление избавит его от печальной необходимости подвергать кого-либо означенным ограничениям.

== Примечания ==
{{Примечания}}

[[Категория:Документы 1873 года]]
[[Категория:Права женщин]]
[[Категория:Публикации в газете «Правительственный вестник»]]</text>
      <sha1>rc14f31t0axx0bv34bohvjal9t54fn7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Брандт Я. Самоучитель китайского письменного языка. Том 1. (1914).djvu/68</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225677</id>
    <revision>
      <id>5727644</id>
      <timestamp>2026-07-05T16:33:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>новая страница</comment>
      <origin>5727644</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2558" sha1="htxts830vm8zrnuminyegduzigipqhc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{heading|6|m=1.5em|Урокъ XV.}}

{| class=&quot;reader12&quot; lang=&quot;{{КафаровПопов-язык1}}&quot;
|-
| || || || ||class=&quot;_right1&quot;| 不 ||class=&quot;_right1&quot;| 識 ||class=&quot;_right2&quot;| 字{{КафаровПопов-запятая|4}} || || || || ||
|-
|colspan=&quot;12&quot; class=&quot;blankline&quot;|
|-

{{heading|6|m=1.5em|Объясненіе словъ.}}
&lt;div class=&quot;noindent&quot;&gt;
№ 29 1
= уз (141} тигръ. |
= чу (102) доманийй скоть; кор- |
у: 4 чэнъ? (64) --получать. держать, за- ключать вЪ себЪ: признавать. ит зуну (40)— дворедъ, храмъ, школа,
жилище. Ж = ЧФнъуны собствевное имя.
ить, воспиты валь,
(9) | дп &lt;=. — охотникъ, охотиться К =) |
= 119 Г зу! (39)—сирота, одинок. ЕВ мо? В }-—умытилять, залумы- | у (39) сирота, од вать = пинь! (154)—бЪдный.
170 А В С . | изииьз т) Дыра. ловушка, | ЖК му“ (93) —пасти скотъ; завфдывать. волчья яма. | д ши“ (152)—свивья. = В. ы 4 _ 45] вый (цы“) (57 )-Подкарауливать, 3 в изы-шань —(0б. имя ШОЮНИТЬ. | # 0у* | 657 х -давать, нередавать. 12 № чжи-0/“ — останавливаться. быть 88 $ изннъ-шоу“—обучаль.
= 3 9
—
=
— рн
ная
У
осторожнымъ.
Я сяно! (163)—село. деревня; родина. Я А сяныи-жэнь-— крестьявниъ.
в. д 157 ) НН ну ‘= налалкиваться, наты-
(Е)
каться. в тань* (16)—вздыхать.
№) 098 (140) если; готовый; незна-
шиельный
Е» 1 ( 80 } . ПХ чз! ‘—&gt;-—ч-ца  восклецаня,
(152 )
удивленя или сомнн!я. (ем. урокъ 18
отд. граммат,).
№ - ди-цзы? — ученики.
8 ЦОЙ! (177 ) гнать, прогонять ут Ч (21 ) р °
д 8 цзп? (61) отдыхать.
9} ПАРТИИ т 50 сунъ (892 ) читать нарасифвъ.
дек ИВмирОвАтЬ
= ЭС М) р йР Цинь ( ыы --Просить.приглашаль.
5 ужи? ( 38 чении унрав- лить, состоять, 1х и* (60)— служитель. слуга.
| 3 2х чжичи быть въ услужени.
&lt;/div&gt;
{{колонтитул|130||131}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>htxts830vm8zrnuminyegduzigipqhc</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727646</id>
      <parentid>5727644</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T16:34:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>недоделано</comment>
      <origin>5727646</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="489" sha1="mnu6594cmmqw57fywaltewguekj0n4d" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{heading|6|m=1.5em|Урокъ XV.}}

{| class=&quot;reader12&quot; lang=&quot;{{КафаровПопов-язык1}}&quot;
|-
| || || || ||class=&quot;_right1&quot;| 不 ||class=&quot;_right1&quot;| 識 ||class=&quot;_right2&quot;| 字{{КафаровПопов-запятая|4}} || || || || ||
|-
|colspan=&quot;12&quot; class=&quot;blankline&quot;|
|-
|
|}

{{heading|5|m=1.5em|Объясненіе словъ.}}
&lt;div class=&quot;noindent&quot;&gt;
....
&lt;/div&gt;
{{колонтитул|130||131}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mnu6594cmmqw57fywaltewguekj0n4d</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/208</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225678</id>
    <revision>
      <id>5727648</id>
      <timestamp>2026-07-05T16:37:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} &lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№15}}'''{{xl|№ 15. Оладьи постныя.}}'''&lt;/center&gt; Взболтать 2 ложки маковаго или орѣховаго масла и 1 ложку дрожжей съ 2&amp;nbsp;{{comment|стак.|стаканами}} теплой воды, всыпать 3 {{comment|стак.|стакана}} муки, замѣсить тѣсто, взбить веселкой, поста...»</comment>
      <origin>5727648</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6546" sha1="le3ok4t8k2x4xsbuaszw236dizwhxxq" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№15}}'''{{xl|№ 15. Оладьи постныя.}}'''&lt;/center&gt;
Взболтать 2 ложки маковаго или орѣховаго масла и 1 ложку дрожжей съ 2&amp;nbsp;{{comment|стак.|стаканами}} теплой воды, всыпать 3 {{comment|стак.|стакана}} муки, замѣсить тѣсто, взбить веселкой, поставить въ теплое мѣсто и держать пока не поднимется. Жарить на сковородѣ въ маковомъ или орѣховомъ маслѣ. Въ тѣсто можно прибавить коринки и толченаго миндалю; вмѣсто воды можно также взять миндальнаго молока.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизія:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;2 {{comment|стак.|стакана}} воды или миндальнаго молока.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Соли.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;{{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} маковаго, горчичнаго или орѣховаго масла.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;(Миндаль и коринка).&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№16}}'''{{xl|№ 16. Оладьи изъ рису.}}'''&lt;/center&gt;
Отварить 1 стаканъ рису въ {{frac|2|1|2}} {{comment|стак.|стаканах}} молока, прибавить 3 {{comment|лож.|ложки}} масла, посолить, размѣшать. Когда остынетъ, положить 3 желтка, пѣну изъ 5 бѣлковъ, 1 {{comment|лож.|ложку}} дрожжей, хорошенько размѣшать (за {{frac|1|1|2}} часа до печенья), дать подняться и испечь на сковородѣ оладьи. Подаются съ сахаромъ и корицей.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизія:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полтора {{comment|стак.|стакана}} молока.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полфунта масла.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 {{comment|лож.|ложку}} дрожжей.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 {{comment|стак.|стакан}} рису.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;5 яицъ.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку соли.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
|{{nop}}
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№15}}'''{{xl|№ 15. Оладьи постные.}}'''&lt;/center&gt;
Взболтать 2 ложки макового или орехового масла и 1 ложку дрожжей с 2&amp;nbsp;{{comment|стак.|стаканами}} теплой воды, всыпать 3 {{comment|стак.|стакана}} муки, замесить тесто, взбить веселкой, поставить в теплое место и держать пока не поднимется. Жарить на сковороде в маковом или ореховом масле. В тесто можно прибавить коринку и толченый миндаль; вместо воды можно также взять миндальное молоко.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизия:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;2 {{comment|стак.|стакана}} воды или миндального молока.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Соли.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;{{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} макового, горчичного или орехового масла.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;(Миндаль и коринка).&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№16}}'''{{xl|№ 16. Оладьи из риса.}}'''&lt;/center&gt;
Отварить 1 стакан риса в {{frac|2|1|2}} {{comment|стак.|стаканах}} молока, прибавить 3 {{comment|лож.|ложки}} масла, посолить, размешать. Когда остынет, положить 3 желтка, пену из 5 белков, 1&amp;nbsp;{{comment|лож.|ложку}} дрожжей, хорошенько размешать (за {{frac|1|1|2}} часа до печенья), дать подняться и испечь на сковороде оладьи. Подаются с сахаром и корицей.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизия:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полтора {{comment|стак.|стакана}} молока.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полфунта масла.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 {{comment|лож.|ложку}} дрожжей.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 {{comment|стак.|стакан}} риса.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;5 яиц.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку соли.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>le3ok4t8k2x4xsbuaszw236dizwhxxq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Публикации в газете «Правительственный вестник»</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225679</id>
    <revision>
      <id>5727666</id>
      <timestamp>2026-07-05T18:37:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Газетные публикации по изданиям|Правительственный вестник]] [[Категория:Правительственный вестник]]»</comment>
      <origin>5727666</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="205" sha1="48d7avgjhnalzqygvae6nv8acqqfit4" xml:space="preserve">[[Категория:Газетные публикации по изданиям|Правительственный вестник]]
[[Категория:Правительственный вестник]]</text>
      <sha1>48d7avgjhnalzqygvae6nv8acqqfit4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Правительственный вестник</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1225680</id>
    <revision>
      <id>5727667</id>
      <timestamp>2026-07-05T18:37:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Газеты по алфавиту]]»</comment>
      <origin>5727667</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="57" sha1="shdjb5s10d1rknbrjx6316501oslr3x" xml:space="preserve">[[Категория:Газеты по алфавиту]]</text>
      <sha1>shdjb5s10d1rknbrjx6316501oslr3x</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/209</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225681</id>
    <revision>
      <id>5727669</id>
      <timestamp>2026-07-05T19:36:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} &lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№17}}'''{{xl|№ 17. [[w:Гренки|Гренки]] изъ бѣлаго хлѣба.}}'''&lt;/center&gt; Разрѣзать на ломти 2 черствые бѣлые хлѣба, помочить въ подслащенномъ молокѣ, обвалять въ яйцѣ. Растопить 3 ложки масла на сковородѣ и поджарить въ немъ ломти хлѣ...»</comment>
      <origin>5727669</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7130" sha1="2v67qfyvyfu4zgw90lnybu31umr2vjm" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№17}}'''{{xl|№ 17. [[w:Гренки|Гренки]] изъ бѣлаго хлѣба.}}'''&lt;/center&gt;
Разрѣзать на ломти 2 черствые бѣлые хлѣба, помочить въ подслащенномъ молокѣ, обвалять въ яйцѣ. Растопить 3 ложки масла на сковородѣ и поджарить въ немъ ломти хлѣба. Къ нимъ подавать варенье или сахаръ съ корицею.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизія:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;2 бѣлыхъ хлѣба (въ 3 {{comment|коп.|копейки}}).&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;3 ложки масла.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Корицы полвершка.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Молока 2 стакана.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Сахару {{frac|1|4}} стакана.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№18}}'''{{xl|№ 18. {{razr|Ватрушки}}.}}'''&lt;/center&gt;
Приготовить тѣсто на дрожжахъ, какъ сказано на [[../../Отдел XI/ДО#180|стр.&amp;nbsp;180]]. Выложивъ тѣсто, раскатать его кружками въ палецъ толщиною, положить по срединѣ каждаго кружка творогу, стертаго съ 1 яйцомъ, сметаною, солью по вкусу, мелкимъ сахаромъ и 1 ложкой {{comment|чухонск.|чухонского}} масла, загнуть края, защипать, смазать яйцомъ и, положивъ на сковороду, вымазанную масломъ, поставить на 15—20 минутъ въ печь. Творогъ приготовляется, какъ для варениковъ.

Можно посыпать ватрушки сверху толченой корицей и положить въ творогъ перебранный и перемытый кишмишъ ({{frac|1|4}} фунта).
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизія:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Масла 2 ложки.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Творогу полтора фунта.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Сметаны три четверти стакана.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Мелкаго сахару {{comment|пол.|половина}} стакана.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Яицъ 4 штуки.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полторы {{comment|чайн.|чайной}} ложки соли.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;

&lt;small class{{=}}&quot;note&quot;&gt;''Примѣчаніе.'' Такимъ же образомъ приготовляется большая ватрушка.&lt;/small&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
|{{nop}}
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№17}}'''{{xl|№ 17. [[w:Гренки|Гренки]] из белого хлеба.}}'''&lt;/center&gt;
Разрезать на ломти 2 черствых белых хлеба, помочить в подслащенном молоке, обвалять в яйце. Растопить 3 ложки масла на сковороде и поджарить в нем ломти хлеба. К ним подавать варенье или сахар с корицей.
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизия:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;2 белых хлеба (за 3 {{comment|коп.|копейки}}).&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;3 ложки масла.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Корицы полвершка.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Молока 2 стакана.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Сахара {{frac|1|4}} стакана.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{якорь|№18}}'''{{xl|№ 18. {{razr|Ватрушки}}.}}'''&lt;/center&gt;
Приготовить тесто на дрожжах, как сказано на [[../Отдел XI#180|стр.&amp;nbsp;180]]. Выложив тесто, раскатать его кружками в палец толщиной, положить посередине каждого кружка творог, стертый с 1 яйцом, сметаной, солью по вкусу, мелким сахаром и 1 ложкой {{comment|чухонск.|чухонского}} масла, загнуть края, защипать, смазать яйцом и, положив на сковороду, вымазанную маслом, поставить на 15—20 минут в печь. Творог приготовляется, как для вареников.

Можно посыпать ватрушки сверху толченой корицей и положить в творог перебранный и перемытый кишмиш ({{frac|1|4}} фунта).
&lt;center class{{=}}&quot;prov&quot;&gt;Провизия:&lt;/center&gt;
&lt;center style{{=}}&quot;font-size:-1&quot;&gt;
{{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}&quot;border-collapse:collapse&quot;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recLeft&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Масла 2 ложки.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Творога полтора фунта.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Сметаны три четверти стакана.&lt;/p&gt;
{{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}&quot;recRight&quot;{{!}}&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Мелкого сахара {{comment|пол.|половина}} стакана.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Яиц 4 штуки.&lt;/p&gt;
&lt;p class{{=}}&quot;recLine&quot;&gt;Полторы {{comment|чайн.|чайной}} ложки соли.&lt;/p&gt;
{{!)}}
&lt;/center&gt;

&lt;small class{{=}}&quot;note&quot;&gt;''Примечание.'' Таким же образом приготовляется большая ватрушка.&lt;/small&gt;
&lt;center&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>2v67qfyvyfu4zgw90lnybu31umr2vjm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/77</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225682</id>
    <revision>
      <id>5727672</id>
      <timestamp>2026-07-05T20:34:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727672</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4878" sha1="6sbi79ak9jzn122faikn538ywwllbpp" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iі.}}|{{sc|57}}}}&lt;/noinclude&gt;появлялось новое неопредѣленное движеніе. Еще нѣсколько раньше, лекціи извѣстнаго М. Г. Павлова пробуждали интересъ къ общимъ философскимъ вопросамъ; потомъ, болѣе сильное впечатлѣніе производили лекціи Надеждина, гдѣ широкая философская точка зрѣнія была примѣнена къ вопросамъ искусства и литературы; но и кромѣ того, стремленія новаго поколѣнія, н{{опечатка2|а|е}}зависимо отъ университета, питала сама тогдашняя литература — поэтическая дѣятельность Пушкина, критика Полевого и Надеждина. Послѣдняя имѣла вліяніе еще раньше, чѣмъ Надеждинъ вступилъ на университетскую каѳедру.

Бѣлинскій засталъ въ живыхъ Мерзлякова (онъ умеръ въ 1830), но, кажется, не бывалъ на его лекціяхъ. Въ 1831, каѳедру русской словесности занялъ извѣстный И. И. Давыдовъ, а въ концѣ этого года вступилъ въ университетъ Надеждинъ, назначенный профессоромъ теоріи изящныхъ искусствъ и археологіи, и съ перваго раза получившій большую популярность и вліяніе на слушателей. Съ 1834 началъ свои лекціи Шевыревъ, вернувшійся передъ тѣмъ изъ Италіи; онъ также произвелъ значительное впечатлѣніе своими лекціями, въ которыхъ во всякомъ случаѣ было много новаго послѣ Мерзлякова, Побѣдоносцева, да и Давыдова; но пріятное впечатлѣніе продолжалось недолго. Бѣлинскій уже не былъ тогда въ университетѣ, но первыя лекціи Шевырева были событіемъ, которымъ и Бѣлинскій былъ тогда до извѣстной степени заинтересованъ, тѣмъ больше, что слушателями Шевырева были многіе изъ университетскихъ друзей Бѣлинскаго. Но всего болѣе были привлекательны для студентовъ словеснаго факультета чтенія Надеждина, котораго успѣлъ слышать и Бѣлинскій передъ окончательнымъ оставленіемъ университета. Мы будемъ имѣть далѣе случай говорить о взглядахъ Надеждина, имѣвшихъ несомнѣнное вліяніе на образованіе критическихъ мнѣній Бѣлинскаго, и здѣсь приведемъ только нѣсколько указаній современниковъ о положеніи, занятомъ Надеждинымъ въ университетской аудиторіи.

«Надеждинъ производилъ, съ начала своего профессорства, большое впечатлѣніе своими лекціями, — разсказываетъ К. Аксаковъ. — Онъ всегда импровизировалъ. Услышавъ умную, плавную рѣчь, почуявъ, такъ-сказать, воздухъ мысли, молодое поколѣніе съ жадностью и благодарностью обратилось къ Надеждину; но скоро увидѣло, что ошиблось въ своемъ увлеченіи. Надеждинъ не удовлетворилъ серьезнымъ требованіямъ юношей; скоро замѣтили сухость его словъ, собственное безучастіе къ предмету и недостатокъ серьезныхъ занятій. Тѣмъ не менѣе, справедливо и строго оцѣнивъ Надеждина, студенты его любили и, уже не увлекаясь, охотно слушали его рѣчи. Я помню, что Станкевичъ, говоря о недостаткахъ&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6sbi79ak9jzn122faikn538ywwllbpp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/78</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225683</id>
    <revision>
      <id>5727673</id>
      <timestamp>2026-07-05T20:35:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727673</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4613" sha1="phn54m719acole799624ht0lzp6rlp9" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|58}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;Надеждина, прибавлялъ, что Надеждинъ много пробудилъ въ немъ своими лекціями, и что если онъ (Станкевичъ) будетъ въ раю, то Надеждину за то обязанъ. Тѣмъ не менѣе, благодарный ему за это пробужденіе, Станкевичъ чувствовалъ бѣдность его преподаванія. Надеждина любили за то еще, что онъ былъ очень деликатенъ съ студентами, не требовалъ, чтобъ они ходили на лекціи, не выходили во время чтенія, и вообще не любилъ никакихъ полицейскихъ пріемовъ. Это студенты очень цѣнили, — и, конечно, ни у кого не было такой тишины на лекціяхъ, какъ у Надеждина. Обладая текучею рѣчью, закрывая глаза и покачиваясь на каѳедрѣ, онъ говорилъ безъ умолку, — и случалось, что проходилъ назначенный часъ, онъ продолжалъ читать (онъ былъ крайнимъ). Однажды, до поступленія моего на второй курсъ, прочелъ онъ два часа слишкомъ, и студенты не напомнили ему, что срокъ его лекціи давно прошелъ».

Послѣ столкновенія съ профессоромъ, хранившимъ преданія Бургіевой реторики, Бѣлинскій совсѣмъ бросилъ его лекціи и, вмѣсто того, началъ ходить на лекціи Надеждина. Такъ дѣлали и многіе изъ его товарищей, и обитатель 11-го нумера съ большимъ увлеченіемъ говоритъ, въ своихъ воспоминаніяхъ, о чтеніяхъ Надеждина, которыя на мѣсто сухой и ограниченной схоластики открывали слушателямъ новый для нихъ міръ искусства, освѣщая его философскимъ пониманіемъ. «Рѣдкимъ профессорскимъ даромъ и привѣтливымъ гуманнымъ обращеніемъ, Надеждинъ возбуждалъ въ студентахъ необыкновенный энтузіазмъ; его обширная аудиторія, кромѣ студентовъ словеснаго отдѣленія, наполнялась студентами другихъ факультетовъ и сторонними слушателями». На первое время, у слушателей Надеждина, вѣроятно, еще не являлось того недовѣрчиваго отношенія къ нему, о которомъ говоритъ К. Аксаковъ.

Вліяніе Надеждина на Бѣлинскаго, вообще весьма значительное, началось, повидимому, еще раньше вступленія Надеждина въ университетъ, — статьями «Надоумки» въ «Вѣстникѣ Европы» и «Телескопомъ», — продолжалось университетскими лекціями, и завершилось въ ихъ личномъ знакомствѣ, по выходѣ Бѣлинскаго изъ университета. Здѣсь Бѣлинскій нашелъ первую систему теоретическихъ понятій, первое основаніе, съ котораго началось прочное и послѣдовательное развитіе его мнѣній.
{{---|5em}}
Возвращаемся къ послѣднему времени пребыванія Бѣлинскаго въ университетѣ. Какъ объяснимъ дальше, исторія Бѣлинскаго за это время очень темна и хронологически спутана; не знаемъ, какъ проводилъ онъ 1831—32 годы, когда именно и какъ разстался съ&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>phn54m719acole799624ht0lzp6rlp9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/79</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225684</id>
    <revision>
      <id>5727674</id>
      <timestamp>2026-07-05T20:37:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727674</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4684" sha1="56gzbf2dklm4yathushwziaudq9qyyf" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iі.}}|{{sc|59}}}}&lt;/noinclude&gt;университетомъ; вѣрно одно, что это время было для него очень тяжкое. Матеріальныя обстоятельства были крайне плохи; необходимость обращаться домой съ просьбами о деньгахъ мучила его; впереди ничего не предвидѣлось. Наконецъ онъ былъ исключенъ изъ университета и долго не писалъ объ этомъ домой, — не желая огорчать своихъ родныхъ. Соберемъ нѣсколько подробностей изъ новой напечатанной его переписки&lt;ref&gt;«Р. Старина», 1876, янв. и февраль.&lt;/ref&gt;.

Лѣтомъ 1831 (или 1832) Бѣлинскій заболѣлъ и долго не могъ поправиться. Онъ писалъ домой съ просьбой о деньгахъ на свои крайнія нужды и, между прочимъ, говорилъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«…Однимъ словомъ: еслибы я не имѣлъ крайней нужды, то никогда бы не сталъ тревожить васъ моими просьбами. Вы не можете представить себѣ, какихъ ужасныхъ усилій стоило мнѣ преодолѣть мою нерѣшимость и написать эти строки! Для меня нѣтъ ничего ужаснѣе, убійственнѣе, какъ быть кому нибудь въ тягость. Итакъ прошу васъ: или исполните мою просьбу безъ укоризнъ, ежели она покажется вамъ слишкомъ непріятною, или… мнѣ ничего не нужно»!…&lt;/blockquote&gt;

Родители послали ему денегъ и, между прочимъ, извѣщали, что послали ему еще 4 руб. асс. (цѣлковый) съ ихъ знакомой, г-жей Горнъ. Бѣлинскій отвѣчалъ, что радъ бы былъ посѣтить г-жу Горнъ, но этому мѣшаетъ «одно небольшое обстоятельство, а именно ''неимѣніе'' платья, не только ''приличнаго'', но и ''никакого''. Я не знаю, что мнѣ и дѣлать, — говорилъ онъ. Деньги нужны, а идти за ними страхъ какъ не хочется»… Наконецъ нужда заставила его отправиться за «цѣлковымъ». Эти поиски кончились трагикомической исторіей, разсказанной въ письмѣ Бѣлинскаго къ брату Константину, отъ 27 января 1832. Прежде всего ему надо было «со всего міра собирать одежду»: онъ собралъ ее у пріятелей и отправился на второй день Рождества, день холодный до крайности.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я хотѣлъ занять денегъ на извощика, ибо идти мнѣ нужно было, по крайней мѣрѣ, версты три. Къ счастію, что ни у кого не было ихъ и мнѣ никто не далъ. Являюсь къ Горнъ, а хотя чужое платье было и не совсѣмъ по мнѣ, однакоже я не уронилъ себя. Сынъ ея расцѣловался со мною, какъ со стариннымъ знакомцемъ, и повелъ меня въ гостиную къ своей матери, которая сначала меня не узнала. Я говорилъ съ нею и о томъ, и о семъ, а объ деньгахъ не рѣшался упомянуть, ибо ждалъ, чтобы она сама мнѣ ихъ вручила. Наконецъ, я увидѣлъ, что уже пора убираться во-свояси, вручилъ ей письмо, простился и ушелъ. Она оставляла меня обѣдать, но я не остался, ибо мнѣ нужны были деньги, а не&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>56gzbf2dklm4yathushwziaudq9qyyf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/80</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225685</id>
    <revision>
      <id>5727675</id>
      <timestamp>2026-07-05T20:38:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727675</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4883" sha1="tr8l4ktwwa6mbvivz50m4adn6fw2wbk" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|60}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;обѣдъ ея. Вышедши, позабылъ калоши. На другой день я пишу записку къ ея сыну, въ которой прошу его напомнить своей маменькѣ о моихъ деньгахъ и чтобы онъ велѣлъ отдать калоши, и записку сію послалъ съ сапожникомъ, который стоитъ на квартирѣ у Алексѣя Петровича. Какой же я отвѣтъ получилъ? Сына ея не было дома, и потому записку прочла она сама и сказала, что цѣлковый она возвратила моей маменькѣ и что еслибы деньги были у ней, то она бы и безъ записки сама отдала бы мнѣ. Потомъ стали искать калоши, но они сплыли и слѣдъ пропалъ. Не прикажете-ли теперь еще сходить къ г-жѣ Горнъ за цѣлковымъ?».&lt;/blockquote&gt;

Письма Бѣлинскаго домой объ его стѣсненномъ положеніи раздражали его домашнихъ. Бѣлинскій оправдывался крайней нуждой, не дававшей ему никакого другого выхода, кромѣ ихъ помощи. Между тѣмъ на него обрушилась послѣдняя бѣда: онъ былъ исключенъ изъ университета за «неспособность». Впослѣдствіи, въ письмахъ домой онъ объяснялъ свое исключеніе отчасти собственными ошибками и нерадѣніемъ, отчасти долговременною болѣзнью и наконецъ явнымъ недоброжелательствомъ одного начальствовавшаго лица. Нерадѣніе дѣйствительно было, и, какъ мы видѣли, имѣло причину отчасти въ свойствахъ тогдашняго преподаванія, отчасти въ исключительномъ увлеченіи Бѣлинскаго его литературными пристрастіями. Бѣлинскій мало ходилъ на лекціи, хотя въ тѣ времена нехожденіе на лекціи могло и не быть для студента особенной бѣдой&lt;ref&gt;Современники приводили намъ примѣръ одного студента, который спокойно прожилъ на казенномъ содержаніи девять лѣтъ, не стѣсняясь занятіями и экзаменомъ.&lt;/ref&gt;. Объ его болѣзняхъ нерѣдко упоминается въ перепискѣ; онъ страдалъ кашлемъ, одышкой, болью въ груди; въ 1831, онъ нѣсколько разъ поступалъ въ больницу. Раньше онъ чѣмъ-то навлекъ на себя неудовольствіе начальства. Но окончательной причиной исключенія изъ университета послужила, какъ говорятъ, его трагедія. Цензурныя власти совпадали тогда съ университетскимъ начальствомъ, и неблагопріятное мнѣніе, составленное объ авторѣ пьесы, отразилось на студентѣ. Цензурная власть и ректоръ, Двигубскій, пригрозилъ студенту за дерзкія мысли. Хотя Бѣлинскій написалъ послѣ домой, что положеніе его улаживается, впечатлѣніе его «дерзости» вѣроятно сохранилось, и по всѣмъ отзывамъ, какіе намъ приходилось читать и слышать, трагедія имѣла положительную роль въ исключеніи его изъ университета.

«Исторія Бѣлинскаго сильно взволновала студентовъ, — разсказываетъ одинъ современникъ, — и долго толковали о ней товарищи… Мы (студенты) съ изумленіемъ услыхали, что Бѣлинскій&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>tr8l4ktwwa6mbvivz50m4adn6fw2wbk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/81</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225686</id>
    <revision>
      <id>5727676</id>
      <timestamp>2026-07-05T20:39:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727676</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5307" sha1="bxt2q9ghrntplkfg4y1tavl3pmmnr5q" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iі.}}|{{sc|61}}}}&lt;/noinclude&gt;исключенъ изъ университета за неспособностью; конечно, никто изъ насъ не подозрѣвалъ въ немъ знаменитаго критика, какимъ онъ являлся впослѣдствіи, но все же мы почитали его однимъ изъ самыхъ умныхъ и даровитыхъ студентовъ, и въ исключеніи его видѣли вопіющую несправедливость»&lt;ref&gt;«Вотъ какъ разсказывали тогда эту исторію, — прибавляетъ тотъ же современникъ: — Бѣлинскій написалъ драму и представилъ ее на разсмотрѣніе университетскаго совѣта (т.-е. цензурнаго комитета, что было очень близко одно къ другому), который нашелъ ее безнравственною, потому что въ ней слуга убиваетъ своего господина. Это и было началомъ гоненій, воздвигнутыхъ на Бѣлинскаго, бывшаго на бѣду казеннымъ студентомъ. Послѣ разныхъ притѣсненій и долгаго пребыванія въ больницѣ, онъ былъ исключенъ изъ университета за неспособностью къ ученью, по распоряженію Д. П. Г. (Голохвастова), исправлявшаго тогда должность попечителя». «День», 1863, № 42.&lt;/ref&gt;.

Начальство, какъ говорятъ, было такъ враждебно къ Бѣлинскому, что ему не оставили даже казеннаго платья, которое обыкновенно предоставляли выходящимъ студентамъ.

Исключеніе состоялось, кажется, въ сентябрѣ 1832 г. Въ матеріалахъ для біографіи Бѣлинскаго, изданныхъ въ «Русской Старинѣ» 1876 г., это исключеніе отнесено къ сентябрю 1831 г., на основаніи нѣсколькихъ писемъ Бѣлинскаго, гдѣ дѣйствительно выставляется этотъ годъ&lt;ref&gt;Напр., въ письмѣ, помѣченномъ 21 мая 1832 г., отрывки котораго мы приведемъ дальше, Бѣлинскій говоритъ, что былъ исключенъ за девять мѣсяцевъ передъ тѣмъ, т. е. въ сентябрѣ 1831 г. Подобное указаніе годовъ и въ нѣсколькихъ другихъ письмахъ.&lt;/ref&gt;; но по обстоятельствамъ, какія упоминаются въ этихъ письмахъ Бѣлинскаго, и по сличенію отвѣтныхъ писемъ изъ дому, оказывается, что у Бѣлинскаго страннымъ образомъ повторяется одна ошибка въ обозначеніи годовъ: именно, они выставлены въ этихъ письмахъ годомъ раньше. Въ нашемъ матеріалѣ есть также письмо (приводимое ниже), гдѣ эта хронологическая ошибка очевидна&lt;ref name=&quot;стр61&quot;&gt;Обстоятельства исключенія Бѣлинскаго изъ университета остаются еще не вполнѣ извѣстны… Благодаря обязательному содѣйствію С. М. Соловьева, мы получили копіи разныхъ бумагъ, касающихся Бѣлинскаго, изъ архива московскаго университета; но онѣ не разъясняютъ дѣла до конца. Въ этихъ бумагахъ мы находимъ извѣщеніе въ правленіе университета отъ отдѣленія словесныхъ наукъ, подписанное деканомъ Каченовскимъ и секретаремъ Побѣдоносцевымъ, отъ 24 сентября 1831 года, о томъ, что членами отдѣленія произведенъ былъ экзаменъ студентамъ, которые въ минувшемъ академическомъ году за неуспѣшность въ наукахъ оставлены были на прежнихъ лекціяхъ 1 курса, и по этому экзамену Бѣлинскій не оказался въ числѣ тѣхъ, которые были сочтены достойными перевода «на ординарныя лекціи». Затѣмъ слѣдуетъ, вѣроятно вызванное предыдущимъ, прошеніе Бѣлинскаго&lt;/ref&gt;.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>bxt2q9ghrntplkfg4y1tavl3pmmnr5q</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/82</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225687</id>
    <revision>
      <id>5727677</id>
      <timestamp>2026-07-05T20:41:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727677</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5466" sha1="afhzusahtkhvrm5ba7s88mzb6v0rq2o" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|62}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
До какой степени Бѣлинскій быль смущенъ исключеніемъ изъ университета, видно изъ того, что онъ очень долго скрывалъ это обстоятельство отъ своихъ домашнихъ, которыхъ это, конечно, должно было чрезвычайно огорчить. Повидимому, онъ долго еще говорилъ въ письмахъ о продолжавшемся будто бы пребываніи въ университетѣ, потому что не доставало духу открыть имъ свою бѣду. Онъ рѣшился на это только черезъ девять мѣсяцевъ въ письмѣ 21 мая 1833 (въ «Р. Старинѣ» — 1832), — кажется, только тогда, когда стали поправляться его дѣла. Онъ писалъ къ матери:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Давно уже не писалъ я къ вамъ; не знаю, въ хорошую-ли или въ дурную сторону толкуете вы мое молчаніе. Какъ бы то ни было, но на этотъ разъ я желалъ бы не умѣть ни читать, ни писать, ни даже чувствовать, понимать и жить! Каковымъ вамъ кажется это вступленіе? Но погодите, не торопитесь: это еще цвѣтики, а вотъ скоро поподчую васъ и плодами… Не радостны были всѣ мои письма съ самаго проклятаго холернаго года; но теперь я не могу безъ ужаса и подумать о томъ ударѣ, которымъ готовлюсь поразить васъ, мою мать…

«Девять мѣсяцевъ таилъ я отъ васъ свое несчастіе, обманывалъ всѣхъ чембарскихъ, бывшихъ въ Москвѣ, лгалъ и лицемѣрилъ, скрѣпя сердце… но теперь не могу болѣе. Вѣдь когда-нибудь надобно же узнать вамъ. Можетъ даже быть, что вы уже знаете,&lt;ref follow=&quot;стр61&quot;&gt;въ правленіе университета, помѣченное 15 и поданное, кажется, 19 октября 1831 г., гдѣ онъ объясняетъ, что «по особеннымъ обстоятельствамъ не можетъ продолжать курса наукъ и желаетъ поступить въ службу въ училищный комитетъ московскаго университета въ число канцелярскихъ служителей». Вслѣдствіе того, правленіе, слушавъ прошеніе Бѣлинскаго и упомянутое выше отношеніе отдѣленія словесныхъ наукъ, — причемъ по справкѣ оказалось, что Бѣлинскій и въ прошломъ 1830 году за малоуспѣшность въ наукахъ не былъ «удостоенъ на ординарныя лекціи», — опредѣлило: Бѣлинскаго, «оказавшагося неспособнымъ къ слушанію ординарныхъ лекцій», принять въ число канцелярскихъ служителей правленія, съ жалованьемъ по 200 р. въ годъ, а изъ числа казенныхъ студентовъ исключить, — и представило объ этомъ 26 октября 1831 г. на утвержденіе попечителя Въ ноябрѣ попечитель требовалъ еще дополнительныхъ свѣдѣній по этому дѣлу, а въ декабрѣ онъ извѣстилъ правленіе, что такъ какъ въ непродолжительномъ времени должно быть преобразованіе правленія и училищнаго комитета, то и слѣдуетъ остановиться на нѣкоторое время опредѣленіемъ лицъ, представленныхъ правленіемъ для опредѣленія въ канцелярскіе служители (въ томъ числѣ Бѣлинскаго).
{{pb}}
Этимъ заканчиваются полученныя нами бумаги архива моск. университета; по нимъ, исключеніе Бѣлинскаго въ концѣ 1831 г. не было приведено въ исполненіе. По другимъ свѣдѣніямъ, Бѣлинскій еще былъ въ университетѣ въ 1832 году, и вышелъ въ концѣ этого года. Это подтверждается и замѣткой изъ бумагъ инспектора П. С. Щепкина въ «Р. Старинѣ» 1876, кн. 3, стр. 677—678.&lt;/ref&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>afhzusahtkhvrm5ba7s88mzb6v0rq2o</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/83</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225688</id>
    <revision>
      <id>5727678</id>
      <timestamp>2026-07-05T20:42:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727678</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5301" sha1="fxckw8onnojjpazbtq2dn69ji9wzs1p" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iі.}}|{{sc|63}}}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;можетъ быть, вамъ сообщено это съ преувеличеніями, а вы — женщина и мать… Чего не надумаетесь вы? При одной мысли объ этомъ сердце мое обливается кровію. Я потому такъ долго молчалъ, что еще надѣялся хоть сколько-нибудь поправить свои обстоятельства, чтобы вы могли узнать объ этомъ хладнокровнѣе… Я не щадилъ себя, употреблялъ всѣ усилія къ достиженію своей цѣли, ничего не упускалъ, хватался за каждую соломенку и, претерпѣвая неудачи, не унывалъ и не приходилъ въ отчаяніе — для васъ, только для васъ. Я всегда живо помнилъ и хорошо понималъ мои къ вамъ отношенія и обязанности, терпѣлъ все, боролся съ обстоятельствами, сколько доставало силъ, трудился и, кажется, не безъ успѣха. Вотъ въ чемъ дѣло. Вы знаете, что проходитъ уже четвертый годъ, какъ я поступилъ въ университетъ&lt;ref&gt;Изъ этого упоминанія видно, между прочимъ, что письмо писано именно въ 1833, а не въ 1832: Бѣлинскій поступилъ въ университетъ въ концѣ 1829.&lt;/ref&gt;; вы, можетъ быть, считаете по пальцамъ мѣсяцы, недѣли, дни, часы и минуты, насъ раздѣляющіе; думаете съ восхищеніемъ о томъ времени, о той блаженной минутѣ, когда, нежданный и незванный, я, какъ снѣгъ на голову, упаду въ объятія семейства кандидатомъ или, по крайней мѣрѣ, дѣйствительнымъ студентомъ!… Мечта очаровательная! И меня обольщала она нѣкогда! Но, увы! въ сентябрѣ исполнится годъ, какъ я ''выключенъ изъ университета!!!''… Предчувствую, что это будетъ вамъ стоить большихъ слезъ, тоски и даже отчаянія, — и это-то самое меня и сокрушаетъ… Но, маменька, все-таки умоляю васъ не отчаяваться и не убивать себя безплодною горестію. Есть счастіе и въ несчастіи, есть утѣшеніе и въ горести, есть благо и въ самомъ злѣ. Я видѣлъ людей въ тысячу тысячъ разъ несчастнѣе себя и потому смѣюсь надъ своимъ несчастіемъ…

«Теперь въ короткихъ словахъ разскажу вамъ мою печальную исторію. Вышедши изъ больницы, я просилъ Голохвастова, чтобы онъ, изъ уваженія къ моей долговременной болѣзни, позволилъ мнѣ въ концѣ августа или въ началѣ сентября… держать особенный экзаменъ. Онъ, хотя и не обѣщалъ исполнить моей просьбы, но и не отказалъ, а сказалъ: «хорошо, посмотримъ». Я остался въ надеждѣ, и съ половины мая до самаго сентября, несмотря на чрезвычайно худое состояніе моего здоровья, работалъ и трудился, какъ чортъ, готовясь къ экзамену. Но экзамена не дали, а вмѣсто его увѣдомили меня о всемилостивѣйшемъ увольненіи отъ университета…

«Я не буду говорить вамъ о причинахъ моего исключенія изъ университета: отчасти собственные промахи и нерадѣніе, а болѣе всего долговременная болѣзнь и подлость одного толстаго превосходительства. Нынѣ времена мудреныя и тяжелыя: подобныя происшествія очень не рѣдки»…&lt;/blockquote&gt;

Въ письмѣ къ отцу, отъ того же 21 мая, Бѣлинскій говорилъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Если это васъ огорчитъ, то одна моя мольба къ вамъ: ''ни''&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>fxckw8onnojjpazbtq2dn69ji9wzs1p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/84</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225689</id>
    <revision>
      <id>5727679</id>
      <timestamp>2026-07-05T20:43:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727679</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5120" sha1="f6z90j17ksmqvgb4e9grgbrosg12y8i" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|64}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;''слова въ упрекъ''. Если я болѣе или менѣе былъ самъ причиною сего моего несчастія, то, повѣрьте, я съ лихвою наказанъ за это самимъ собою. Надѣюсь, что вы поймете меня. Я уже не мальчикъ и свой собственный судъ для меня всего страшнѣе. Но счастливъ тотъ, кто еще можетъ остановиться во время и употребить себѣ въ пользу собственныя ошибки и суровые уроки судьбы! Я еще только выѣхалъ на своемъ челнѣ въ это открытое море свѣта, а до сего времени держался у береговъ; слѣдовательно, еще не все потеряно. Конецъ вѣнчаетъ дѣло, говорятъ умные люди. Только тогда при плескахъ вызываютъ или освистываютъ актера, когда совсѣмъ разыграетъ свою роль; только тогда можно произнести судъ человѣку, когда онъ совсѣмъ окончилъ свое поприще. Впрочемъ, какія бы ни были обстоятельства, навлекшія на меня мое несчастіе, вы можете быть всегда твердо увѣренными, что ничѣмъ предосудительнымъ не обезчестилъ имени своего отца. Я живу не ''для себя'', помню, что я крѣпкими узами связанъ съ кровными — и вотъ только поэтому-то и огорчаюсь. Итакъ, простите!…»&lt;ref&gt;Домашніе, конечно, огорчились исключеніемъ Бѣлинскаго изъ университета. Мать его сокрушалась этимъ обстоятельствомъ и объясняла его тѣмъ, что сынъ не имѣетъ истинной вѣры и надежды на Бога, — совѣтовала ему больше ходить въ церковь и оставить «модныя фортуны». — Письма изъ дому объ исключеніи — отъ половины 1833 г.&lt;/ref&gt;.&lt;/blockquote&gt;

Въ то время, когда Бѣлинскій писалъ это письмо, его внѣшнія обстоятельства принимали уже болѣе благопріятный оборотъ; это, конечно, и дало ему рѣшимость признаться передъ домашними въ своей неудачѣ. Но въ первое время по исключеніи изъ университета, предоставленный самому себѣ, Бѣлинскій очутился въ крайней нуждѣ, которая и вызывала упомянутыя усильныя просьбы его къ домашнимъ о деньгахъ. Онъ поселился на первый разъ со своими земляками и родственниками Ивановыми, изъ которыхъ одинъ служилъ небольшимъ чиновникомъ въ сенатѣ, другой былъ студентъ. Онъ искалъ себѣ уроковъ и литературной работы. Онъ купилъ французскій романъ въ 4 частяхъ («Монфермельскую молочницу» Поль-де-Кока) и принялся его переводить. «Къ Рождеству&lt;ref&gt;1832. Въ «Р. Старинѣ» поставленъ 1831.&lt;/ref&gt;, — писалъ Бѣлинскій домой, — съ великими трудами, просиживая иногда напролетъ цѣлыя ночи, а во время дня не слѣзая съ мѣста, перевелъ его, въ надеждѣ пріобрѣсти рублей 300. Но фортуна и тутъ прежестоко подшутила надо мной, въ газетахъ было объявлено о другомъ переводѣ сего самаго сочиненія, и потому я едва-едва могу получить 100 р. асс.». Потомъ былъ у него планъ отправиться «на кондицію» въ Вологду или въ Орловскую губернію. Наконецъ, въ половинѣ великаго поста 1833 г.&lt;ref&gt;Въ «Р. Старинѣ» 1832, опять ошибочно.&lt;/ref&gt; Бѣлинскій познакомился съ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>f6z90j17ksmqvgb4e9grgbrosg12y8i</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/85</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225690</id>
    <revision>
      <id>5727680</id>
      <timestamp>2026-07-05T20:44:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727680</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4557" sha1="ftbkc8lhvbgmvtkot8hfd7mxchurfys" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iі.}}|{{sc|65}}}}&lt;/noinclude&gt;Надеждинымъ и сталъ переводить для его журнала. Съ этого знакомства его литературное поприще стало опредѣляться.
{{---|5em}}
Первыя литературныя попытки Бѣлинскаго относятся къ 1831, когда онъ былъ еще студентомъ. Онъ заранѣе писалъ тогда домой съ большими ожиданіями о новомъ журналѣ, который долженъ былъ выходить съ 1831 года («Телескопъ» и «Молва»), и извѣщалъ также объ изданіи «Листка», въ которомъ самъ намѣревался участвовать.

Этотъ «Листокъ», издателемъ котораго (вѣроятно, редакторомъ) Бѣлинскій въ своихъ письмахъ называлъ нѣкоего Артемова, дѣйствительно издавался нѣсколько времени въ Москвѣ. Изданіе было довольно курьезно и теперь вѣроятно составляетъ большую библіографическую рѣдкость — въ каталогѣ Смирдина это изданіе не упомянуто. «Листокъ» сначала былъ дѣйствительно только одинъ листъ, формата въ родѣ листа писчей бумаги, на которомъ печаталось — сколько случится — разныхъ мелкихъ статеекъ, московскихъ извѣстій, стихотвореній и т. п. Издателемъ подписывался князь Д. В. Львовъ. Газетка выходила, не совсѣмъ правильно, по средамъ и субботамъ; съ 22-го №, вмѣсто прежняго формата, которымъ были недовольны читатели, она печаталась въ четвертку и уже имѣла по нѣскольку страничекъ; всего вышло 49 нумеровъ. Здѣсь, въ № 40—41, вышедшемъ 27-го мая, помѣщено стихотвореніе Бѣлинскаго, подъ названіемъ «Русская быль», въ извѣстномъ пѣсенномъ стилѣ, весьма, впрочемъ, слабое, и затѣмъ въ № 45 (10 іюня) — небольшая библіографическая статейка по поводу одной брошюры о «Борисѣ Годуновѣ» Пушкина&lt;ref&gt;«Русская быль», съ подписью «В. Б—й»; она помѣщена въ Сочин., ХІІ, стр. 525—528. Другая статейка безъ подписи. Обѣ онѣ упоминаются въ письмахъ его брата Константина, который ими очень восхищался; отцу, и даже матери, онѣ также доставили удовольствіе.&lt;/ref&gt;.

Любопытно, что въ этомъ самомъ «Листкѣ», въ числѣ другихъ стиховъ, помѣщено и два-три стихотворенія Кольцова — первыя, какія были напечатаны, написанныя въ той книжной манерѣ, въ которой Кольцовъ писалъ прежде, чѣмъ нашелъ свою настоящую поэтическую форму. Бѣлинскій упоминаетъ объ этихъ стихотвореніяхъ въ своей біографіи Кольцова и указываетъ также, что къ этому времени относится и его первое знакомство съ Кольцовымъ&lt;ref name=&quot;стр65&quot;&gt;Въ 1831, когда Кольцовъ въ первый разъ былъ въ Москвѣ, двѣ или три пьески его были напечатаны съ его именемъ въ одномъ, впрочемъ, {{перенос|до|вольно}}&lt;/ref&gt;. По всей вѣроятности, тогда же Бѣлинскій познакомился и&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ftbkc8lhvbgmvtkot8hfd7mxchurfys</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/86</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225691</id>
    <revision>
      <id>5727683</id>
      <timestamp>2026-07-05T21:09:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727683</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4998" sha1="iuz8lpff8x1i4pmtjzgsqlfjihhkc2k" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|66}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;съ Станкевичемъ, который, самъ въ то время очень юный студентъ, старался поддержать поэтическую дѣятельность Кольцова. Изъ позднѣйшей переписки видно, что Станкевичу была очень извѣстна трагедія Бѣлинскаго, надъ которой друзья вѣроятно скоро стали подшучивать вмѣстѣ съ самимъ ея авторомъ&lt;ref&gt;См. дальше въ главѣ III письмо Станкевича къ Бѣлинскому, отъ 12 авг. 1837.&lt;/ref&gt;.

«Листокъ» былъ такъ ничтоженъ, что, очевидно, никакъ не могъ помочь дѣламъ Бѣлинскаго. По выходѣ изъ университета, какъ мы сказали, Бѣлинскій думалъ пріобрѣсть какія-нибудь средства переводомъ французскаго романа. Послѣ неудачи съ однимъ, онъ сталъ переводить другой романъ того же Поль-де-Кока, «Магдалина», который и вышелъ въ 1833 г.&lt;ref&gt;«Магдалина», перев. В. Б., въ четырехъ частяхъ. М. 1833. Въ письмахъ брата его Константина упоминается объ этомъ переводѣ въ мартѣ 1833; домашніе узнали объ этой работѣ Бѣлинскаго отъ кого-то «по секрету». Позднѣе, въ іюлѣ, домашніе слышали, что Виссаріонъ переводитъ еще «Телемака» (?).&lt;/ref&gt;.

Знакомство съ Надеждинымъ открыло Бѣлинскому нѣчто въ родѣ постоянной работы: онъ переводилъ съ французскаго для «Телескопа» и «Молвы». Кромѣ того, при помощи Надеждина онъ полагалъ устроить другія свои дѣла. Это и были тѣ надежды, которыми онъ успокаивалъ своихъ домашнихъ. Свои переводы онъ указываетъ въ письмѣ къ брату Константину, 21 мая 1833, т.-е. отъ того же дня, когда онъ писалъ отцу и матери о своемъ исключеніи&lt;ref&gt;Письмо помѣчено и здѣсь 1832 годомъ; но рѣчь идетъ объ его работахъ 1833 года, и на письмѣ помѣта Константина: «получено 1833 года іюня 6 числа… съ Петромъ Ивановымъ».&lt;/ref&gt;.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я знакомъ съ Надеждинымъ: перевожу въ Молву и Телескопъ. Вотъ тебѣ перечень моихъ переводовъ; ''Лейпцигская битва, Изобрѣтеніе Азбуки, Нѣкоторыя черты изб жизни Доктора Свифта, Послѣднія минуты библіомана, День въ Калькуттѣ'' (59 и 60 №); въ Телескопѣ будутъ помѣщены ''Письмо о музыкѣ'' и ''о Богемской эпопеѣ''. Сверхъ того еще не напечатаны: ''Воспитаніе женщинъ'' (Карла Нодье), ''Графъ и Альдерманъ'', и ''Воздушные замки молодой дѣвушки'' (Юлія Жаненъ). Перевожу я болѣе изъ ''{{Lang|fr|Revue Etrangère}}'', нѣсколько изъ ''{{Lang|fr|Courier du beau monde, Revue de Paris}}'', и разную мелочь для Молвы изъ ''{{Lang|fr|Miroire}}''. Вотъ и это для тебя радость»&lt;ref name=&quot;стр66&quot;&gt;См. въ «Телескопѣ», 1833: статья «о Богемской эпопеѣ» изъ Эдгара&lt;/ref&gt;.&lt;ref follow=&quot;стр65&quot;&gt;{{перенос2|до|вольно}} плохомъ московскомъ журнальцѣ». Далѣе, упоминая о другомъ пріѣздѣ Кольцова въ Москву въ 1836 году, Бѣлинскій замѣчаетъ: «въ Москвѣ Кольцовъ коротко сблизился съ однимъ молодымъ литераторомъ, съ которымъ познакомился еще въ первый пріѣздъ свой въ Москву» (Сочин. XII, стр. 97—98). Этотъ молодой литераторъ и былъ Бѣлинскій.&lt;/ref&gt;&lt;/blockquote&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>iuz8lpff8x1i4pmtjzgsqlfjihhkc2k</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/87</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225692</id>
    <revision>
      <id>5727684</id>
      <timestamp>2026-07-05T21:10:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727684</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4741" sha1="mnm4vi0o2m36mt6cww7ie3h4uihov9i" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iі.}}|{{sc|67}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Затѣмъ однако мы не имѣемъ свѣдѣній ни о какихъ литературныхъ работахъ Бѣлинскаго до конца 1834 года, когда съ появленіемъ «Литературныхъ Мечтаній» его первая самостоятельная дѣятельность сразу приняла характеръ событія. Довольно вѣроятно, что хотя сближеніе съ Надеждинымъ видимо радовало Бѣлинскаго, переводы въ «Молвѣ» мало его обезпечивали; поэтому, онъ усиленно ищетъ себѣ уроковъ и какого-нибудь служебнаго мѣста. Первой попыткой къ этому было намѣреніе искать мѣста уѣзднаго учителя, въ бѣлорусскій учебный округъ. Въ то время пріѣхалъ въ Москву попечитель этого округа Карташевскій, къ которому Бѣлинскій и получилъ рекомендацію отъ Надеждина. Въ концѣ апрѣля 1833, Бѣлинскій подалъ Карташевскому оффиціальную просьбу. Тогда именно принимались особенныя заботы объ устройствѣ бѣлорусскаго округа, о снабженіи его русскими учителями, для привлеченія которыхъ давались имъ нѣкоторыя служебныя преимущества; пребываніе Карташевскаго въ Москвѣ вѣроятно имѣло цѣлью именно пріисканіе учителей&lt;ref&gt;См. административныя мѣры по Бѣлорусскому учебному округу, въ «Журн. Минист. Нар. Просв.» 1834.&lt;/ref&gt;. Но планъ Бѣлинскаго все-таки не состоялся. Карташевскій обѣщалъ — впредь до открытія новыхъ уѣздныхъ училищъ — дать ему мѣсто приходскаго учителя, съ жалованьемъ въ 400 р. асс. Дѣло затянулось: Карташевскій взялъ бумаги Бѣлинскаго и уѣхалъ, но мѣста не давалъ. Бѣлинскій возобновлялъ еще разъ свою просьбу, но, не получая отвѣта, вытребовалъ наконецъ назадъ свои бумаги, и несмотря на новыя обѣщанія Карташевскаго дать ему лучшее мѣсто, совсѣмъ отказался отъ намѣренія ѣхать въ Бѣлоруссію.

Онъ полагался однако на Надеждина, «какъ на каменную гору»&lt;ref&gt;На это мать отвѣчала ему совѣтомъ — не надѣяться ни на «барина», ни на сына человѣческаго, а на Спасителя и на угодниковъ.&lt;/ref&gt;, и пробовалъ искать себѣ другихъ мѣстъ — учительскаго мѣста въ московскомъ округѣ, корректорскаго при университетской типографіи. Но всѣ эти предположенія не осуществились, и единственное, чѣмъ поправились дѣла Бѣлинскаго, было то, что онъ сталъ находить себѣ уроки, между прочимъ въ аристократическихъ домахъ, напр., у кн. Волконскаго. Впослѣдствіи онъ былъ даже доволенъ, что остался въ Москвѣ, которую очень полюбилъ;&lt;ref follow=&quot;стр66&quot;&gt;Кине, № 7, стр. 273—287; «О нынѣшнемъ состояніи музыки въ Италіи», № 13—14, стр. 80—92 и 212—230. Остальные переводы, упомянутые въ письмѣ, находятся въ «Молвѣ» 1833, № 33—34, 47—51, 59—65, 71—73, съ 18-го марта до половины іюня. Переводы обыкновенно подписаны: «съ франц. В. Б.» или безъ подписи.&lt;/ref&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mnm4vi0o2m36mt6cww7ie3h4uihov9i</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/88</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225693</id>
    <revision>
      <id>5727685</id>
      <timestamp>2026-07-05T21:12:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727685</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5037" sha1="jebkepibjpdn4l5tqu8jkmfig395ups" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|68}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;думая отправиться на учительство, Бѣлинскій все-таки рѣшалъ, что это будетъ временная отлучка и что при первомъ случаѣ онъ опять вернется въ любезную Москву.

Въ 1834 г. онъ уже избавился отъ прежней нищеты. Въ маѣ этого года онъ пишетъ домой, что за переводъ «Магдалины» получилъ 200 руб., за уроки получаетъ 64 р. въ мѣсяцъ; онъ нанималъ отдѣльную комнату, за которую со столомъ и чаемъ платилъ 40 руб. въ мѣсяцъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я внѣ себя отъ восхищенія, — пишетъ онъ по этому случаю, натерпѣвшись отъ своей прежней бѣдности, — что нанялъ квартиру, гдѣ тишина и уединеніе даютъ мнѣ совершенную возможность заниматься науками… Теперь я начинаю дышать посвободнѣе, начинаю отдыхать отъ тяжелой ноши горестей и безпрерывныхъ бѣдъ, подъ тяжестію которыхъ чуть было не утратилъ совершенно и душевнаго, и тѣлеснаго здоровья». «Вообще, — говоритъ онъ въ другомъ письмѣ, — мои дѣла идутъ съ каждымъ днемъ лучше: будущность представляется мнѣ въ самой пріятной перспективѣ»…&lt;/blockquote&gt;

Къ брату онъ пишетъ отъ 17 августа 1834:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я перебрался къ Надеждину и живу у него уже двѣ недѣли. Жить мнѣ очень недурно; у меня особенная комната… и такъ я совершенно обезпеченъ со стороны содержанія. 9-го числа нынѣшняго мѣсяца (въ четвертокъ) подалъ я просьбу о поступленіи въ службу на корректорское мѣсто. Ректоръ ее принялъ, и по всему видно, что дѣло недѣли черезъ три-четыре кончится въ мою пользу, и я буду пользоваться казенною квартирою, 1,000 руб. жалованья (о чинахъ не хлопочу: это въ моихъ глазахъ сущій вздоръ; деньги лучше). Вотъ видишь-ли, и на моей улицѣ настаетъ праздникъ; терпѣлъ, терпѣлъ, да и вытерпѣлъ. Теперь Надеждинъ уѣхалъ (14-го числа) ревизовать Тульскую и Рязанскую губернію, и поручилъ мнѣ журналъ и домъ, гдѣ я теперь полный хозяинъ… пользуюсь его библіотекою, и живу припѣваючи»…&lt;/blockquote&gt;

Къ Москвѣ онъ очень привязался; у него завязались здѣсь пріятныя знакомства, дружескія связи. Въ одномъ изъ писемъ къ брату Константину, еще до 1834, онъ говорилъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«…О себѣ скажу тебѣ, что я живу довольно хорошо для своихъ обстоятельствъ. Связь съ моимъ любезнымъ Петровымъ и многими другими, можно сказать, отборными по уму, образованности, талантамъ и благородству чувствъ молодыми людьми, заставляетъ меня иногда забывать о моихъ несчастіяхъ. Въ семействѣ Петрова я принятъ, какъ родной. Его мать, добрая, умная и любезная старушка, для меня истинно вторая мать…

«О Москва, Москва! жить и умереть въ тебѣ, бѣлокаменная, есть верхъ моихъ желаній. Признаться, братъ, разстаться съ Москвою для меня все равно, что разстаться съ раемъ»…&lt;/blockquote&gt;

Еще раньше, въ упомянутомъ выше письмѣ 21 мая 1833, когда онъ думалъ ѣхать въ Бѣлоруссію, онъ съ такимъ же чувствомъ&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>jebkepibjpdn4l5tqu8jkmfig395ups</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727686</id>
      <parentid>5727685</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T21:22:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5727686</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5038" sha1="6vc8oapn6t8rod6rf7empt0w115rypm" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|68}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;думая отправиться на учительство, Бѣлинскій все-таки рѣшалъ, что это будетъ временная отлучка и что при первомъ случаѣ онъ опять вернется въ любезную Москву.

Въ 1834 г. онъ уже избавился отъ прежней нищеты. Въ маѣ этого года онъ пишетъ домой, что за переводъ «Магдалины» получилъ 200 руб., за уроки получаетъ 64 р. въ мѣсяцъ; онъ нанималъ отдѣльную комнату, за которую со столомъ и чаемъ платилъ 40 руб. въ мѣсяцъ.

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я внѣ себя отъ восхищенія, — пишетъ онъ по этому случаю, натерпѣвшись отъ своей прежней бѣдности, — что нанялъ квартиру, гдѣ тишина и уединеніе даютъ мнѣ совершенную возможность заниматься науками… Теперь я начинаю дышать посвободнѣе, начинаю отдыхать отъ тяжелой ноши горестей и безпрерывныхъ бѣдъ, подъ тяжестію которыхъ чуть было не утратилъ совершенно и душевнаго, и тѣлеснаго здоровья». «Вообще, — говоритъ онъ въ другомъ письмѣ, — мои дѣла идутъ съ каждымъ днемъ лучше: будущность представляется мнѣ въ самой пріятной перспективѣ»…&lt;/blockquote&gt;

Къ брату онъ пишетъ отъ 17 августа 1834:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я перебрался къ Надеждину и живу у него уже двѣ недѣли. Жить мнѣ очень недурно; у меня особенная комната… и такъ я совершенно обезпеченъ со стороны содержанія. 9-го числа нынѣшняго мѣсяца (въ четвертокъ) подалъ я просьбу о поступленіи въ службу на корректорское мѣсто. Ректоръ ее принялъ, и по всему видно, что дѣло недѣли черезъ три-четыре кончится въ мою пользу, и я буду пользоваться казенною квартирою, 1,000 руб. жалованья (о чинахъ не хлопочу: это въ моихъ глазахъ сущій вздоръ; деньги лучше). Вотъ видишь-ли, и на моей улицѣ настаетъ праздникъ; терпѣлъ, терпѣлъ, да и вытерпѣлъ. Теперь Надеждинъ уѣхалъ (14-го числа) ревизовать Тульскую и Рязанскую губернію, и поручилъ мнѣ журналъ и домъ, гдѣ я теперь полный хозяинъ… пользуюсь его библіотекою, и живу припѣваючи»…&lt;/blockquote&gt;

Къ Москвѣ онъ очень привязался; у него завязались здѣсь пріятныя знакомства, дружескія связи. Въ одномъ изъ писемъ къ брату Константину, еще до 1834, онъ говорилъ:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«…О себѣ скажу тебѣ, что я живу довольно хорошо для своихъ обстоятельствъ. Связь съ моимъ любезнымъ Петровымъ и многими другими, можно сказать, отборными по уму, образованности, талантамъ и благородству чувствъ молодыми людьми, заставляетъ меня иногда забывать о моихъ несчастіяхъ. Въ семействѣ Петрова я принятъ, какъ родной. Его мать, добрая, умная и любезная старушка, для меня истинно вторая мать…

«О Москва, Москва! жить и умереть въ тебѣ, бѣлокаменная, есть верхъ моихъ желаній. Признаться, братъ, разстаться съ Москвою для меня все равно, что разстаться съ раемъ»…
&lt;/blockquote&gt;

Еще раньше, въ упомянутомъ выше письмѣ 21 мая 1833, когда онъ думалъ ѣхать въ Бѣлоруссію, онъ съ такимъ же чувствомъ&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6vc8oapn6t8rod6rf7empt0w115rypm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/89</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225694</id>
    <revision>
      <id>5727687</id>
      <timestamp>2026-07-05T21:25:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727687</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4743" sha1="b6aa10losmre13z2morsp3g9v1jyvta" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|69}}}}&lt;/noinclude&gt;говоритъ о Москвѣ: «Москва для меня городъ незабвенный, родной моему сердцу, и любимѣйшая мечта моя — лѣтъ черезъ пять навсегда основать въ ней мое жительство».

{{---|5em}}

Мы уже говорили о томъ, какъ тяжелы были отношенія Бѣлинскаго къ домашнимъ. Вновь изданная переписка Бѣлинскаго даетъ много примѣровъ того невыносимаго положенія, въ какое Бѣлинскій былъ поставленъ къ своему семейству. Пьянство и нравственный упадокъ его отца, въ которомъ оставались однако благородные инстинкты натуры; бѣшеная раздражительность матери, не понимавшей ни своего положенія въ домѣ, ни отношенія къ дѣтямъ, и грубую брань которой Бѣлинскому приходилось иногда находить въ письмахъ изъ дома; постоянный раздоръ между его родителями, доходившій до послѣдней крайности; заброшенное воспитаніе его младшаго брата, даровитаго мальчика, котораго Бѣлинскій любилъ, но который непоправимо былъ испорченъ въ этой домашней обстановкѣ, — все это многіе годы было для Бѣлинскаго предметомъ тяжкой заботы и иногда приводило его въ крайнее уныніе. Онъ употреблялъ всѣ средства, какія могъ, чтобы водворить миръ въ своемъ семействѣ: обращался къ матери съ словами нѣжной любви, къ отцу съ просьбами, убѣжденіями, наконецъ строгими укорами; собирался нѣсколько разъ взять къ себѣ младшаго брата, но долго былъ не въ состояніи этого сдѣлать по нищетѣ, въ которой находился самъ; старался устроить службу другого брата Константина, котораго также хотѣлъ освободить отъ тягостной жизни дома. Его письма нерѣдко производили дома впечатлѣніе; за нимъ невольно признали право говорить тѣмъ, иногда суровымъ, языкомъ, какимъ были написаны нѣкоторыя изъ его писемъ, но затѣмъ дѣло шло опять по прежнему. Только смерть покончила раздоры его родителей. Приводимъ для образчика письмо Бѣлинскаго къ брату Константину, отъ іюня 1832 (или 1833):

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Съ каждымъ письмомъ твоимъ ты вливаешь въ мою душу по капелькѣ яду. Маменька безпрестанно плачетъ, сама не зная о чемъ, и не думая, что она этими слезами можетъ безвременно убить себя и лишить несчастное семейство матери. Хотя о папенькѣ ты ничего не пишешь (что весьма странно), но я слышалъ объ немъ ужасную исторію, которая чрезвычайно непріятное сдѣлала на меня впечатлѣніе, хотя и не удивила. Я давно предвидѣлъ, что рано или поздно, а ужъ должно было случиться съ папенькой что-нибудь подобное. При всей откровенности и благородствѣ характера, при добромъ сердцѣ, онъ страждетъ ужаснымъ недугомъ — подозрительностію… разумѣется, пустою и неосновательною. Ему кажется, что&lt;noinclude&gt;&lt;/blockquote&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>b6aa10losmre13z2morsp3g9v1jyvta</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/90</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225695</id>
    <revision>
      <id>5727688</id>
      <timestamp>2026-07-05T21:26:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727688</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5745" sha1="ocmqo9a8nytpjy19hzy7s1mbu5pu5tx" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|70}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;его жена, его дѣти, его родные всѣ стоятъ около него съ поднятыми ножами, готовые пронзить его вдругъ и только ждущіе благопріятнаго мгновенія… Ему мнится, что весь міръ противъ него въ заговорѣ, тогда какъ міръ и не думаетъ дѣлать ему зло, ибо всѣ люди заняты самими собою и дѣлаютъ зло другимъ людямъ изъ выгодъ, а что за выгоды и за пользы дѣлать это папенькѣ?… Отчего происходитъ такая ужасная недовѣрчивость къ людямъ? Оттого, что онъ имѣетъ самое дурное мнѣніе о людяхъ: они ему кажутся или подлецами, или дураками. Онъ не вѣритъ ни честности женщинъ, ни добросовѣстности мужчинъ, а между тѣмъ, о себѣ, вѣрно, самаго лучшаго понятія, какъ-будто бы на цѣломъ земномъ шарѣ онъ одинъ истинно благородный человѣкъ. Подозрительными людей дѣлаютъ обыкновенно великія несчастія, а какія несчастія претерпѣлъ отъ людей папенька? Если онъ страдалъ и теперь страдаетъ, — это отъ самого себя; онъ есть лютѣйшій врагъ, мучитель и тиранъ самого себя: не люди, а самъ виноватъ въ своихъ несчастіяхъ… конечно, онъ имѣлъ и имѣетъ враговъ, но какихъ враговъ! Да и кто ихъ не имѣетъ?… Я предвижу ужасныя слѣдствія, ужасныя несчастія, угрожающія и безъ того несчастному нашему семейству, если папенька, внявъ голосу разсудка, не перемѣнитъ своего несчастнаго характера! Сохрани Господи, ежели… что будетъ съ вами!… О себѣ я не безпокоюсь; я живу, живу, сношу терпѣливо мою судьбу, берегу себя, удаляюсь отъ всего, что можетъ сдѣлать меня несчастнымъ не для себя, а для своего семейства; для него только желаю себѣ и долголѣтія, и счастія, и здоровья, и богатства; для него единственно я сохраняю бодрость, стараюсь не упасть духомъ и выпутаться изъ оковъ, меня обременяющихъ! Для чего вы всѣ того же не дѣлаете? Сколько разъ просилъ я маменьку, чтобы она старалась укрощать пылкій до дикости и неистовства характеръ, сносила бы съ терпѣніемъ и кротостію, приличными всякой истинно благородной женщинѣ и доброй женѣ и матери семейства, всѣ несправедливости папеньки, старалась бы избѣгать съ нимъ всякихъ безполезныхъ ссоръ и тушить пламя въ самомъ его началѣ, старалась бы сохранять спокойствіе духа и твердость характера, отъ которыхъ зависитъ и тѣлесное и душевное здоровье, а слѣдовательно, и счастіе; берегла бы себя для своихъ дѣтей, для своего семейства, исполняла бы всѣ обязанности, предписываемыя женамъ божественными и человѣческими законами! И все тщетно! Мое усердіе и мои благіе совѣты она назвала грубостію и непочтеніемъ къ матери. Сколько разъ, также тщетно, я просилъ и говорилъ папенькѣ… Такъ, люби и почитай родителей, — я это всегда тебѣ совѣтую; но несмотря на то, я имѣю право сказать, что наши несчастія зависятъ отъ нихъ, что они и себя, и насъ губятъ. Они не знаютъ своихъ обязанностей, они не знаютъ, что они принадлежатъ не самимъ себѣ, а отечеству и дѣтямъ, что они должны дышать для дѣтей своихъ, стараться образовать изъ нихъ добрыхъ гражданъ для отечества, — это законъ природы, законъ Бога и самихъ людей. Они нимало не щадятъ самихъ себя, гонятъ другъ друга къ гробу, разстроиваютъ свое здоровье и душевное спокойствіе».
&lt;/blockquote&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ocmqo9a8nytpjy19hzy7s1mbu5pu5tx</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727690</id>
      <parentid>5727688</parentid>
      <timestamp>2026-07-05T21:28:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <origin>5727690</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5757" sha1="h9m502yf5nb4bi4rxcz17wfkqkrt59e" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|70}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;его жена, его дѣти, его родные всѣ стоятъ около него съ поднятыми ножами, готовые пронзить его вдругъ и только ждущіе благопріятнаго мгновенія… Ему мнится, что весь міръ противъ него въ заговорѣ, тогда какъ міръ и не думаетъ дѣлать ему зло, ибо всѣ люди заняты самими собою и дѣлаютъ зло другимъ людямъ изъ выгодъ, а что за выгоды и за пользы дѣлать это папенькѣ?… Отчего происходитъ такая ужасная недовѣрчивость къ людямъ? Оттого, что онъ имѣетъ самое дурное мнѣніе о людяхъ: они ему кажутся или подлецами, или дураками. Онъ не вѣритъ ни честности женщинъ, ни добросовѣстности мужчинъ, а между тѣмъ, о себѣ, вѣрно, самаго лучшаго понятія, какъ-будто бы на цѣломъ земномъ шарѣ онъ одинъ истинно благородный человѣкъ. Подозрительными людей дѣлаютъ обыкновенно великія несчастія, а какія несчастія претерпѣлъ отъ людей папенька? Если онъ страдалъ и теперь страдаетъ, — это отъ самого себя; онъ есть лютѣйшій врагъ, мучитель и тиранъ самого себя: не люди, а самъ виноватъ въ своихъ несчастіяхъ… конечно, онъ имѣлъ и имѣетъ враговъ, но какихъ враговъ! Да и кто ихъ не имѣетъ?… Я предвижу ужасныя слѣдствія, ужасныя несчастія, угрожающія и безъ того несчастному нашему семейству, если папенька, внявъ голосу разсудка, не перемѣнитъ своего несчастнаго характера! Сохрани Господи, ежели… что будетъ съ вами!… О себѣ я не безпокоюсь; я живу, живу, сношу терпѣливо мою судьбу, берегу себя, удаляюсь отъ всего, что можетъ сдѣлать меня несчастнымъ не для себя, а для своего семейства; для него только желаю себѣ и долголѣтія, и счастія, и здоровья, и богатства; для него единственно я сохраняю бодрость, стараюсь не упасть духомъ и выпутаться изъ оковъ, меня обременяющихъ! Для чего вы всѣ того же не дѣлаете? Сколько разъ просилъ я маменьку, чтобы она старалась укрощать пылкій до дикости и неистовства характеръ, сносила бы съ терпѣніемъ и кротостію, приличными всякой истинно благородной женщинѣ и доброй женѣ и матери семейства, всѣ несправедливости папеньки, старалась бы избѣгать съ нимъ всякихъ безполезныхъ ссоръ и тушить пламя въ самомъ его началѣ, старалась бы сохранять спокойствіе духа и твердость характера, отъ которыхъ зависитъ и тѣлесное и душевное здоровье, а слѣдовательно, и счастіе; берегла бы себя для своихъ дѣтей, для своего семейства, исполняла бы всѣ обязанности, предписываемыя женамъ божественными и человѣческими законами! И все тщетно! Мое усердіе и мои благіе совѣты она назвала грубостію и непочтеніемъ къ матери. Сколько разъ, также тщетно, я просилъ и говорилъ папенькѣ… Такъ, люби и почитай родителей, — я это всегда тебѣ совѣтую; но несмотря на то, я имѣю право сказать, что наши несчастія зависятъ отъ нихъ, что они и себя, и насъ губятъ. Они не знаютъ своихъ обязанностей, они не знаютъ, что они принадлежатъ не самимъ себѣ, а отечеству и дѣтямъ, что они должны дышать для дѣтей своихъ, стараться образовать изъ нихъ добрыхъ гражданъ для отечества, — это законъ природы, законъ Бога и самихъ людей. Они нимало не щадятъ самихъ себя, гонятъ другъ друга къ гробу, разстроиваютъ свое здоровье и душевное спокойствіе».
&lt;/blockquote&gt;
{{---|5em}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>h9m502yf5nb4bi4rxcz17wfkqkrt59e</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/91</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225696</id>
    <revision>
      <id>5727689</id>
      <timestamp>2026-07-05T21:27:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727689</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4704" sha1="6ruw9xlhbqyxo5anm93o44bf2nszfjj" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|71}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Къ концу 1834, когда Бѣлинскій уже выступилъ блестящимъ образомъ на свое литературное поприще, относится приводимый далѣе разсказъ Лажечникова, заставляющій думать, что внѣшнія обстоятельства Бѣлинскаго и теперь не были на чужой глазъ такъ благополучны, какъ то казалось ему самому. Лажечниковъ, какъ мы видѣли, былъ первымъ литературнымъ знакомцемъ Бѣлинскаго въ Москвѣ. Онъ привѣтливо встрѣтилъ Бѣлинскаго, поступавшаго въ университетъ; во время студенчества и послѣ, когда Лажечниковъ переселился директоромъ училищъ въ Тверь, откуда иногда пріѣзжалъ въ Москву, Бѣлинскій не прерывалъ этихъ сношеній, встрѣчая въ немъ интересъ къ литературѣ, который покрывалъ разницу лѣтъ, положеній и самыхъ мнѣній. Небольшое собраніе писемъ Лажечникова къ Бѣлинскому (1834—1842), находившееся въ нашемъ матеріалѣ, свидѣтельствуетъ, что онъ цѣнилъ Бѣлинскаго — еще ''до'' начала извѣстности послѣдняго. Въ первой запискѣ Лажечникова (изъ Твери, 26 ноября 1834), какую мы здѣсь находимъ, онъ извѣщаетъ Бѣлинскаго, что рекомендовалъ его «почтенному старичку», А. М. П-кому, который имѣлъ страсть печататься и въ литературѣ являлся подъ псевдонимомъ Дормедонта Прутикова&lt;ref&gt;…«Ему хочется напечатать свои юмористическія статьи. Есть въ нихъ вещи порядочныя, есть и много мусору, но грамматики ни на волосъ; иногда едва доберешься до смыслу. Возьмитесь переписать и переправить ему, вычистить годное и выкинуть негодное, словомъ — вымойте ему почище бѣлье лит.; за труды онъ будетъ признателенъ».&lt;/ref&gt;. Впослѣдствіи, Лажечниковъ разсказалъ объ этой исторіи въ своихъ воспоминаніяхъ о Бѣлинскомъ. Эти воспоминанія, писанныя долго спустя, не всегда точны, иногда отчасти прикрашены, — но въ общемъ въ нихъ есть безъ сомнѣнія черты, взятыя съ натуры.

По разсказу Лажечникова, въ первыхъ тридцатыхъ годахъ, онъ, пріѣхавши разъ изъ Твери въ Москву, хотѣлъ посѣтить Бѣлинскаго и видѣть его житье-бытье. «Бѣлинскій квартировалъ въ ''бельэтажѣ'' (слово это было подчеркнуто въ его адресѣ), въ какомъ-то переулкѣ между Трубой и Петровкой. Красивъ же былъ его ''бельэтажъ!'' Внизу жили и работали кузнецы. Пробраться къ нему надо было по грязной лѣстницѣ; рядомъ съ его коморкой была прачешная, изъ которой безпрестанно неслись къ нему испаренія мокраго бѣлья и вонючаго мыла. Каково было дышать этимъ воздухомъ, особенно ему, съ слабой грудью! Каково было слышать за дверями упоительную бесѣду прачекъ и подъ собой стукотню отъ молотовъ русскихъ циклоповъ, если не подземныхъ, то {{перенос|под|польныхъ}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6ruw9xlhbqyxo5anm93o44bf2nszfjj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/92</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225697</id>
    <revision>
      <id>5727691</id>
      <timestamp>2026-07-05T21:29:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727691</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4725" sha1="mbwq9ozwr51qvlu2d4u2ef5th3l0f3a" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|72}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|под|польныхъ}}! Не говорю о бѣднѣйшей обстановкѣ его комнаты, не запертой (хотя я не засталъ хозяина дома), потому что въ ней нечего было украсть. Прислуги никакой; онъ ѣлъ, вѣроятно, то, что ѣли его сосѣдки. Сердце мое облилось кровью… Я спѣшилъ бѣжать отъ смраду испареній, обхватившихъ меня… скорѣе на чистый воздухъ, чтобы хоть нѣсколько облегчить грудь отъ всего, что{{акут}} я видѣлъ, что{{акут}} я прочувствовалъ въ этомъ убогомъ жилищѣ литератора, заявившаго Россіи уже свое имя»…

Они придумывали вмѣстѣ средства, какъ выдти Бѣлинскому изъ этого положенія, и наконецъ рѣшили, чтобъ онъ поступилъ въ домашніе секретари къ упомянутому богатому барину, принимавшему имя Прутикова. Занятія секретаря должны были состоять въ исправленіи грамматическихъ и другихъ погрѣшностей въ сочиненіяхъ его превосходительства. Прутиковъ не разъ обращался съ подобными просьбами къ Лажечникову, но когда тотъ уклонился отъ этого, онъ уже просто просилъ найти ему въ помощники «надежнаго» студента. Лажечниковъ рекомендовалъ ему Бѣлинскаго.

«Вскорѣ онъ водворенъ въ аристократическомъ домѣ, пользуется не только чистымъ, даже ароматическимъ воздухомъ, имѣетъ прислугу, которая летаетъ по его мановенію, имѣетъ хорошій столъ, отличныя вина, слушаетъ музыку разныхъ европейскихъ знаменитостей (одна дочь его прев—ва музыкантша), располагаетъ огромной библіотекой, будто собственной, однимъ словомъ, катается, какъ сыръ въ маслѣ. Но вскорѣ заходятъ тучи надъ этой блаженной жизнью. Оказывается, что за нее надо подъ часъ жертвовать своими убѣжденіями, собственной рукой писать имъ приговоры, дѣйствовать противъ совѣсти. И вотъ, въ одно прекрасное утро, Бѣлинскій исчезаетъ изъ дома, начиненнаго всѣми житейскими благами, исчезаетъ съ своимъ добромъ, завязаннымъ въ носовой платокъ, и съ сокровищемъ, которое онъ носитъ въ груди своей. Его превосходительству оставлена записка съ извиненіемъ нижеподписавшагося покорнаго слуги, что онъ не сроденъ къ должности домашняго секретаря…»

Впослѣдствіи, когда Прутиковъ явился въ печати, Бѣлинскій не усумнился оцѣнить его по заслугамъ съ свойственною ему откровенностію, чѣмъ этотъ авторъ былъ, конечно, до послѣдней степени раздраженъ&lt;ref name=&quot;стр72&quot;&gt;Смотри рецензію «Провинціальныхъ бредней и записокъ Дормедонта Прутикова» въ Сочин. Бѣлинскаго, т. II, изд. 2-е, стр. 197—204.
{{pb}}
П—кій былъ человѣкъ стараго вѣка, по своему времени хорошо свѣтски образованъ, безъ малѣйшаго таланта и даже безъ хорошаго знанія {{перенос|рус|скаго}}&lt;/ref&gt;.&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mbwq9ozwr51qvlu2d4u2ef5th3l0f3a</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/93</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225698</id>
    <revision>
      <id>5727692</id>
      <timestamp>2026-07-05T21:32:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727692</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4929" sha1="8wjsg42xs1bjpw9mf6ecncay04sx58u" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|73}}}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Что же далъ Бѣлинскому университетъ?

Впослѣдствіи врагамъ Бѣлинскаго доставляло немалое удовольствіе — называть его «недоучившимся студентомъ», даже «семинаристомъ», чѣмъ онъ никогда не былъ, и другими подобными названіями, которыя казались убійственны тѣмъ, кто въ дипломѣ видѣлъ доказательство не только учености, но и ума. Приведенные выше разсказы людей, бывшихъ въ университетѣ въ одно время съ Бѣлинскимъ, совершенно согласны въ характеристикѣ факультета, долженствовавшаго сообщить Бѣлинскому ту ученость, которая поставила бы его внѣ подобныхъ нареканій. Бѣлинскій, какъ «доучившійся» студентъ (еслибы обстоятельства не помѣшали ему таковымъ сдѣлаться), былъ бы, конечно, несмотря на свой дипломъ, все тѣмъ же человѣкомъ. Студенты вообще ''въ ту пору'' узнавали мало отъ своихъ наставниковъ, исключая только Надеждина, — а отъ Надеждина Бѣлинскій, кажется, принялъ все, что{{акут}} могъ тогда принять. Константинъ Аксаковъ, человѣкъ совсѣмъ иныхъ мнѣній, чѣмъ Бѣлинскій, много лѣтъ спустя, сознавался, что университетъ того времени (а при Аксаковѣ онъ былъ отчасти въ лучшемъ состояніи, чѣмъ при Бѣлинскомъ), если оказывалъ сильное дѣйствіе на умы юношества, то вовсе не своей оффиціальной ученостью — отчасти очень стараго покроя, — а тѣмъ нравственнымъ возбужденіемъ, которое само возникало въ средѣ одушевленной молодежи, и питалось ея собственными идеальными задатками: и въ это время только два-три профессора давали опору и сочувствіе стремленіямъ и любознательности юношества. Съ этой стороны университетъ доставилъ Бѣлинскому все, что{{акут}} было возможно: съ университета начинаются тѣсныя нравственныя связи, которыя наложили свою печать на все дальнѣйшее развитіе Бѣлинскаго и остались его лучшими пріобрѣтеніями и воспоминаніями изъ той тяжелой поры его жизни.

Мы сочли не лишнимъ напомнить эти факты — не столько для того, чтобы опровергать эти старыя нареканія (которыя, впрочемъ, начинаютъ вновь показываться), сколько для того, чтобъ указать, какъ въ самыхъ университетскихъ условіяхъ не измѣнялись въ сущности тѣ пути, которыми и раньше шло умственное воспитаніе Бѣлинскаго. Университетъ не далъ ему школьной учености, — какъ не далъ и множеству его товарищей; но его мысль сдѣлала тѣмъ не менѣе большіе успѣхи, — его собственной работой, которая шла&lt;ref follow=&quot;стр72&quot;&gt;{{перенос2|рус|скаго}} языка, но одержимый страстью печататься. «Провинціальныя бредни» помѣщались прежде въ «Новомъ Живописцѣ», выходившемъ въ приложеніи къ «Телеграфу» Полевого. См. напр. «Московскій Телеграфъ» 1830. Книга II: 1) 1-е апрѣля; 2) фехтованіе; 3) экипажи; 4) приличіе. Кн. VIII: 5) обѣдъ.&lt;/ref&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>8wjsg42xs1bjpw9mf6ecncay04sx58u</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/94</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225699</id>
    <revision>
      <id>5727693</id>
      <timestamp>2026-07-05T21:34:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727693</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4702" sha1="a7zbebihy301hzqi7o7eivdqogd5oq3" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|74}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;въ тѣсномъ союзѣ съ умственной работой замѣчательнаго круга друзей. Его старый учитель очень вѣрно опредѣляетъ совершавшійся теперь и продолжавшійся послѣ ходъ развитія Бѣлинскаго.

«Бѣлинскаго я такъ долго и коротко зналъ, — говоритъ Поповъ, — что могу разсказать весь тайный процессъ его умственнаго развитія.

«…Въ гимназіи онъ учился не столько въ классахъ, сколько изъ книгъ и разговоровъ. Такъ было и въ университетѣ. Всѣ познанія его сложились изъ русскихъ журналовъ, не старѣе двадцатыхъ годовъ, и изъ русскихъ же книгъ. Недостающее же въ томъ пополнилось тѣмъ, что{{акут}} онъ слышалъ въ бесѣдахъ съ друзьями. Вѣрно, что въ Москвѣ умный Станкевичъ имѣлъ сильное вліяніе на своихъ товарищей. Думаю, что для Бѣлинскаго онъ былъ полезнѣе университета. Сдѣлавшись литераторомъ (говоритъ Поповъ уже о болѣе позднемъ времени), Бѣлинскій постоянно находился между небольшимъ кружкомъ людей, если не глубоко ученыхъ, то такихъ, въ кругу которыхъ обращались всѣ современныя, живыя и любопытныя свѣдѣнія. Эти люди, бо{{акут}}льшею частію молодые, кипѣли жаждой познаній, добра и чести. Почти всѣ они, зная иностранные языки, читали столько же иностранныя, сколько и русскія книги и журналы. Каждый изъ нихъ не былъ профессоръ, но всѣ вмѣстѣ по части философіи, исторіи и литературы постояли бы противъ цѣлой Сорбонны. Въ этой-то школѣ Бѣлинскій оказалъ огромные успѣхи. Друзья и не замѣчали, что были его учителями, а онъ, вводя ихъ въ споры, горячась съ ними, заставлялъ ихъ выкладывать передъ нимъ всѣ свои познанія, глубоко вбиралъ въ себя слова ихъ, на лету схватывалъ замѣчательныя мысли, развивалъ ихъ далѣе и объемистѣе, чѣмъ тѣ, которые ихъ высказывали. Такимъ образомъ, не погружаясь въ бездну старыхъ русскихъ книгъ, не читая ничего на иностранныхъ языкахъ&lt;ref&gt;Это выраженіе не совсѣмъ точно: Бѣлинскій еще съ уѣзднаго училища перечиталъ много старой русской литературы. — По-французски онъ въ послѣднее время читалъ довольно много.&lt;/ref&gt;, онъ зналъ все замѣчательное въ русской и иностранныхъ литературахъ. Въ этой-то школѣ выросъ талантъ его и возмужало его русское слово».

«У насъ Бѣлинскому учиться было ''негдѣ'', — читаемъ мы въ напечатанныхъ недавно отрывкахъ изъ бумагъ князя В. Ѳ. Одоевскаго: — рутинизмъ нашихъ университетовъ не могъ удовлетворить его логическаго въ высшей степени ума; пошлость бо{{акут}}льшей части нашихъ профессоровъ порождала въ немъ лишь презрѣніе; нелѣпыя преслѣдованія — неизвѣстно за что{{акут}} — развили въ немъ желчь, которая&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>a7zbebihy301hzqi7o7eivdqogd5oq3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Мир божий 1896 12 -UC-.pdf/8</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225700</id>
    <revision>
      <id>5727698</id>
      <timestamp>2026-07-05T22:57:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lordakryl</username>
        <id>39519</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: «мне СОДЕРЖАНІЕ. 78% :12 MAIN 1. ЕКАТЕРИНА П И ПРОСВЕТИТЕЛЬНЫЯ ИДЕИ ЗАПАДА. (По поводу столѣтней годовщины смерти 1796 г., 6 ноября). Проф. Новорос. унив. Р. Виппера. 2. ВЪ СВТЯХЪ. Повѣсть Вацлава Сѣрошевскаго. (Окончаніе). 3. БАЙРОНЪ И ГЕТЕ. (Литературная параллель Дж. Мадзини). П...»</comment>
      <origin>5727698</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4752" sha1="lr8nlmboq0lmmhnot6zc9noozw0w4wa" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;Lordakryl&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;мне
СОДЕРЖАНІЕ. 78% :12
MAIN
1. ЕКАТЕРИНА П И ПРОСВЕТИТЕЛЬНЫЯ ИДЕИ ЗАПАДА. (По поводу
столѣтней годовщины смерти 1796 г., 6 ноября). Проф. Новорос. унив.
Р. Виппера.
2. ВЪ СВТЯХЪ. Повѣсть Вацлава Сѣрошевскаго. (Окончаніе).
3. БАЙРОНЪ И ГЕТЕ. (Литературная параллель Дж. Мадзини). Переводъ
съ англійскаго Т. Криль
4. о цѣнности жиЗНИ. (Изложеніе и критика пессимизма). Прив.-доцента
Г. Челпанова. (Окончание).
5. ОБЪЯСНЕНІЕ. (Этюдъ) А. Вербицкой.
СТР.
183
43
62
83
6. ОсновныЯ ПОНЯТІЙ И ВОПРОСЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМІЯ. П. Струве. 105
7. &lt;&lt;ТАБУ». Разсказъ Стефана Жеромскаго. Переводъ съ польскаго В. 30-
леневской.
8. ПИСЕМСКІЙ. Ив. Иванова (Окончаніе)
9. СЭРЬ ДЖОРЖЬ ТРЕССЕДИ. Романъ Гемпфри Уордъ. Переводъ съ ан-
глійскаго А. Анненской. (Окончаніе).
10. ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ ВСЕЛЕННОЙ. Космологическія
письма Гери. Клейна. Переводъ съ третьяго нѣмецкаго изданія К. Пят-
ницкого. (Окончание).
11. ОЧЕРКИ ПО ИСТОРІЙ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ. П. Н. Милюкова. (Обон-
чаніе)..
116
126
168
201
239
292
12. КРИТИЧЕСКІЯ ЗАМЕТЕН. Историческія драмы Ибсена, - «Скверные бо-
гатыря». - Классическая простота этой драмы, - «Претенденты на ко-
рону», «Игнаръ изъ Эстрота» и «Праздникъ въ Сольгаугѣ». - Достоин-
ства и недостатки этихъ произведеній. - Общее ихъ значеніе для харак-
теристики самого Ибсена. - К. Вагнеръ, его «Молодежь» и «Мужество»,
как образцы французской мѣщанской морали. А. Б..
13. РАЗНЫЯ РАЗНОСТИ. На родинѣ. Совѣщаніе предсѣдателей губернскихъ
земскихъ управь въ Нижнемъ-Новгородѣ. -- Гончары кустари въ Полтав-
ской губерній. - Русская Калифорнія. - Народный театръ въ деревиѣ.
Печальный инцидентъ. Памати В. О. Португалова и А. И. Батуева.. 304
14. За границей. Фабрика, принадлежащая самимъ рабочимъ. - Столѣтіе
открытія Дженнера. Разсказъ Нансена о своей экспедиціи. - Исторія
одной книги.
-
313
324
267
15. Изъ иностранныхъ журналовъ. «Revue de Paris».
16. ПРИЛОЖЕНІЯ: 1) основныя Идки зоологіи въ ихЪ ИСТОРИЧЕСКОМъ
РАЗВИТІИ СЪ ДРЕВНЕЙШИХЪ ВРЕМЕНЪ ДО ДАРВИНА. (La philo-
sophie zoologique). Эдмона Перье. Переводъ съ франц, доктора зоологін
А. М. Никольскаго в К. П. Пятницкаго. (Окончаніе).
17. 2 ИСТОРІЯ ЦИВИЛИЗАЦІЙ. Г. Дюнудра. Средніе и новые вѣка. Переводъ
съ франц. А. Позенъ, подъ редакціей Д. А. Коропчевскаго. (Окончаніе). 395
18. БИБЛЮГРАФИЧЕСКІЙ отдѣлъ ЖУРНАЛА «МІРЪ БОЖІЙ». Беллетри-
стика. - Исторія литературы. - Юридическія науки. - Политическая эко-
номія и статистика. - Медицина и гигіена. Содержаніе библіографическаго
отдѣла за 1896 г. - Новости иностранной литературы. - Новые книги,
поступавшія въ редакцію.
19. АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВЪ И СТАТЕЙ ЗА ПЯТИЛЬТІЕ
1892-1896 rr...
20. СОДЕРЖАНІЕ ПОСтоянныхъ отдѣловъ за 1896 г. .
21. КЪ ЖУРНАЛЬНОЙ СТАТИСТИКВ.
22. ОБЪЯВЛЕНІЯ.
1
42
52
55&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>lr8nlmboq0lmmhnot6zc9noozw0w4wa</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/95</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225701</id>
    <revision>
      <id>5727703</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:07:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727703</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4889" sha1="5l1dxqgaqj0grd4at9hwbyprziuhd86" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іi.}}|{{sc|75}}}}&lt;/noinclude&gt;примѣшалась въ его своебытное философское развитіе и доводила его безстрашную силлогистику до самыхъ крайнихъ предѣловъ»&lt;ref&gt;«Русскій Архивъ», 1874 г., стр. 341. Вся замѣтка кн. Одоевскаго о Бѣлинскомъ, къ которой мы еще возвратимся, любопытна, какъ мнѣніе человѣка, стоявшаго внѣ партій, и въ свое время значительнаго въ литератур{{опечатка2|ѣ|ѣ.}}&lt;/ref&gt;.

Но если университетъ еще не былъ тогда умственнымъ центромъ, какимъ сталъ впослѣдствіи, въ немъ и теперь собрана была значительная доля силъ, дѣйствовавшихъ — въ ту или другую сторону — въ тогдашней литературѣ, что{{акут}} помогло Бѣлинскому съ первыхъ шаговъ освоиться съ тогдашнимъ положеніемъ литературныхъ понятій и партій; а главное, — въ рядахъ слушателей тогдашняго университета собрался цѣлый кругъ даровитыхъ юношей, столько же увлекаемыхъ интересами мысли и нравственными идеалами. Этотъ кругъ доставилъ потомъ русской литературѣ и общественности замѣчательныхъ дѣятелей, и въ немъ-то Бѣлинскій нашелъ — теперь же и послѣ — горячо любимыхъ друзей, ему сочувствовавшихъ, раздѣлявшихъ его стремленія, а иногда и доставлявшихъ имъ серьёзную поддержку. Главнымъ образомъ замѣчательны были два кpyжка{{гравис}} которые составились тогда среди университетской молодежи и представляли два разныя направленія, бродившія въ умахъ. Участниками ихъ были почти исключительно студенты первой половины тридцатыхъ годовъ, или ближайшихъ къ нимъ. Бѣлинскій былъ еще студентомъ, когда въ университетѣ былъ Герценъ, у котораго съ Огаревымъ, Сатинымъ и др. составился одинъ кружокъ; при Бѣлинскомъ поступилъ въ университетъ Станкевичъ, ставшій вскорѣ главою другого кружка{{гравис}}. Въ это же время были въ университетѣ пріятель Станкевича, А. П. Ефремовъ; И. П. Клюшниковъ, мистическій философъ и поэтъ кружка{{гравис}}; другой поэтъ, романтикъ, В. И. Красовъ; К. С. Аксаковъ (окончившій курсъ въ 1835), въ то время еще близкій съ Бѣлинскимъ и его друзьями. Нѣсколько раньше кончили курсъ другія лица, различнымъ образомъ связанныя съ тѣмъ или другимъ изъ упомянутыхъ кружковъ: Я. М. Невѣровъ (1832), одинъ изъ первыхъ и ближайшихъ друзей Станкевича; Вадимъ Пассекъ (1830), одно время принадлежавшій къ кругу Герцена; H. X. Кетчеръ (кончившій курсъ въ московской медико-хирургической академіи, 1829) и Е. Ѳ. Коршъ (1828). Внѣ университета и уже нѣсколько позднѣе, Бѣлинскій нашелъ преданнаго друга въ В. П. Боткинѣ, имя котораго занимаетъ важное мѣсто въ его біографіи.

Тяжелыя испытанія, вынесенныя Бѣлинскимъ въ его трудныя {{Lang|de|Lehrjahre}}, не заставили его упасть духомъ. Чтобы дать понятіе объ его нравственномъ настроеніи, приводимъ слова, сказанныя&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>5l1dxqgaqj0grd4at9hwbyprziuhd86</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/96</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225702</id>
    <revision>
      <id>5727704</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:07:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727704</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2532" sha1="8sc7e77e390vs6wauuclwquw7i82qr5" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|76}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;имъ въ письмѣ къ матери, еще въ то время, когда его внѣшнія обстоятельства были очень неблагопріятны:

&lt;blockquote class=&quot;bq-line-height-125&quot;&gt;«Я нигдѣ и никогда не пропаду, несмотря на всѣ гоненія жестокой судьбы: чистая совѣсть, увѣренность въ незаслуженности несчастій, нѣсколько ума, порядочный запасъ опытности, а болѣе всего нѣкоторая твердость въ характерѣ — не дадутъ мнѣ погибнуть. Не только не жалуюсь на мои несчастія, но еще радуюсь имъ: собственнымъ опытомъ узналъ я, что школа несчастія есть самая лучшая школа. Будущее не страшитъ меня. Перебираю мысленно всю жизнь мою, и хотя съ какимъ-то горестнымъ чувствомъ вижу, что я ничего не сдѣлалъ хорошаго, замѣчательнаго, зато не могу упрекнуть себя ни въ какой низости, ни въ какой подлости, ни въ какомъ поступкѣ, клонящемся ко вреду ближняго….» (письмо 20 сентября, 1833).
&lt;/blockquote&gt;

Его поддержала сила его идеальныхъ стремленій, надежда на широкую дѣятельность въ будущемъ; его поддержалъ и кругъ друзей-идеалистовъ, тѣхъ «отборныхъ по уму, образованности, талантамъ и благородству чувствъ молодыхъ людей» (т.-е. кpyжка{{гравис}} Станкевича), о которыхъ онъ говоритъ въ приведенномъ выше письмѣ. Оттого, въ своемъ первомъ произведеніи Бѣлинскій, внѣшняя жизнь котораго была такъ мало отрадна, является со всей увлекающей свѣжестью сильнаго таланта и убѣжденія.
{{^|5em}}
{{---|5em}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>8sc7e77e390vs6wauuclwquw7i82qr5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/97</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225703</id>
    <revision>
      <id>5727705</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:09:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727705</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3251" sha1="ozzb5vu2klvdxxabdmew7ecm7mwaedc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
{{heading|15|ГЛАВА III.|id=глава3}}
{{heading|3|«Литературныя Мечтанія». — Отношеніе Бѣлинскаго къ Надеждину и Станкевичу. — Общій характеръ кружка Станкевича — Отношеніе къ дѣйствительности. — Впечатлѣніе, произведенное первыми трудами Бѣлинскаго въ литературѣ: старыя партіи; Пушкинъ; оцѣнка Гоголя, — Личныя подробности о дружескомъ кругѣ Бѣлинскаго: Станкевичъ, М. Б., В. Боткинъ, Кольцовъ, — Матеріальныя обстоятельства. — Изданіе «Телескопа». — Запрещеніе его.|a=justify}}
{{heading|44|1834-1836.}}
{{---|3em}}
Въ 1834 году, съ сентября мѣсяца, начался въ «Молвѣ» рядъ статей, подъ названіемъ «Литературныя Мечтанія. Элегія въ прозѣ». Съ этихъ статей открывается серьёзная литературная дѣятельность Бѣлинскаго. Это былъ талантливо, съ юношескимъ жаромъ написанный, живой и иногда блестящій обзоръ исторической судьбы русской литературы. Установивъ понятіе литературы въ идеалистическомъ смыслѣ, и сличая съ нимъ объемъ и положеніе русской литературы отъ Кантемира и до новѣйшаго времени, Бѣлинскій приходилъ къ убѣжденію, что у насъ «нѣтъ литературы» — въ томъ широкомъ, возвышенномъ стилѣ, какъ онъ ее понималъ: у насъ есть только нѣсколько писателей. Онъ съ увѣренностью высказываетъ этотъ отрицательный выводъ, но именно въ немъ и находитъ залогъ богатаго будущаго развитія: этотъ выводъ важенъ и дорогъ какъ первое сознаніе объ истинномъ значеніи литературы; съ него и должны были начаться ея дѣйствительное развитіе и успѣхи.

«Литературныя Мечтанія» произвели большое впечатлѣніе, и справедливо: съ этихъ поръ начинается переломъ въ русской критикѣ. Здѣсь впервые критика являлась какъ сознательно и горячо прочувствованная система мнѣній, смыслъ которыхъ не ограничивался одной областью эстетическихъ явленій, а, напротивъ, {{перенос|прости|рался}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ozzb5vu2klvdxxabdmew7ecm7mwaedc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/98</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225704</id>
    <revision>
      <id>5727706</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:10:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727706</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4712" sha1="hj4usc9w5588s4w6ibm84hjo6au3pjc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|78}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|прости|рался}} далеко за ихъ предѣлы, въ пониманіе цѣлой жизни общества. И до Бѣлинскаго бывали въ нашей литературѣ примѣры художественнаго пониманія и серьезныхъ философскихъ воззрѣній, но до Бѣлинскаго въ русской критикѣ еще не было такой цѣльности взгляда, силы убѣжденія и искренняго чувства. Его общія мнѣнія не разъ потомъ мѣнялись, но всегда это былъ глубоко убѣжденный человѣкъ, страстно защищавшій свою мысль, и эта нравственная сила была главное, что при первомъ появленіи дало ему видное мѣсто и значеніе въ литературѣ.

«Литературныя Мечтанія» были достойнымъ началомъ его дѣятельности. Въ нихъ уже выказались основныя черты его критическаго таланта и его нравственнаго характера. Статья написана съ одушевленіемъ, какое могло принадлежать только человѣку, исполненному глубокаго интереса къ литературѣ, съ ясностью представленій, показывавшей, что высказанныя понятія были для автора результатомъ серьёзнаго размышленія.

Историковъ нашей литературы уже занималъ вопросъ о ближайшемъ опредѣленіи развитія тѣхъ взглядовъ, какіе выражены въ статьѣ Бѣлинскаго. Но еще біографъ Станкевича справедливо замѣтилъ, что прилежный, кропотливый бібліографъ могъ бы разобрать, какому эстетическому и философскому ученію и какому именно лицу принадлежатъ теоріи и положенія, которыя стала высказывать критика Бѣлинскаго въ пору его дѣятельности въ «Телескопѣ», и что, однако, было бы большой ошибкой, если бы изыскатель вздумалъ уменьшить заслугу самаго автора&lt;ref&gt;Анненковъ, Біогр. Станкевича, стр. 72 и слѣд.&lt;/ref&gt;. Въ самомъ дѣлѣ, съ этой первой поры и до конца, Бѣлинскій, откуда бы ни почерпалъ исходныя основанія своихъ взглядовъ, никогда не былъ пассивнымъ передавателемъ чужой системы; напротивъ, даже въ періоды самыхъ сильныхъ увлеченій тою или другой идеей, онъ высказывалъ ее, только переработавъ ее въ своей мысли и своемъ чувствѣ. Мы увидимъ далѣе много наглядныхъ примѣровъ подобной работы: разъ принявъ извѣстную точку зрѣнія, Бѣлинскій не останавливался, продолжалъ критически повѣрять и испытывать ея послѣдствія и, если потомъ убѣждался въ ея ошибочности, онъ никогда не колебался ее отвергнуть. Противорѣчіе идей или теорій, представлявшихся его мысли, производило въ немъ внутреннюю борьбу, всегда для него тяжкую; но, разъ попавъ въ нее, онъ не останавливался, пока не разрѣшалъ мучившихъ его противорѣчій и не выходилъ къ новому взгляду, составлявшему новую ступень развитія. И тогда надъ нимъ бывалъ совершенно безсиленъ всякій&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>hj4usc9w5588s4w6ibm84hjo6au3pjc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/99</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225705</id>
    <revision>
      <id>5727707</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:11:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727707</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4557" sha1="9vbyqtcclyvduwr664i9sx5jfpau86h" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іii.}}|{{sc|79}}}}&lt;/noinclude&gt;авторитетъ, какой бы онъ ни былъ грозный и повелительный. Здѣсь и обнаруживалась вся та самостоятельность, которая отличала его и которая не должна быть забываема, когда идетъ рѣчь объ источникахъ и внѣшнихъ поводахъ его мнѣній. Очевидно, это была все таже черта, которую мы замѣчали въ его самомъ раннемъ развитіи.

Тѣмъ не менѣе, изслѣдованіе вопроса о происхожденіи взглядовъ Бѣлинскаго остается интереснымъ, какъ разъясненіе, во-первыхъ, личнаго характера писателя, во-вторыхъ, исторической преемственности идей литературнаго развитія; оно объяснитъ положеніе Бѣлинскаго между окружавшими его умственными и нравственными вліяніями при первомъ вступленіи на литературное поприще.

Очень распространено мнѣніе, что Бѣлинскій въ «Литературныхъ Мечтаніяхъ», какъ вообще въ статьяхъ первыхъ годовъ его дѣятельности, былъ выразителемъ воззрѣній кружка Станкевича&lt;ref&gt;Анненк., стр. 39 и далѣе.&lt;/ref&gt;. Это справедливо, говоря вообще; но слѣдуетъ при этомъ не терять изъ виду, что въ самомъ кружкѣ Бѣлинскій, какъ увидимъ, имѣлъ однако независимое положеніе и самъ оказывалъ большое вліяніе на мнѣнія кружка{{гравис}}. Съ другой стороны, въ «Литературныхъ Мечтаніяхъ» видѣли многіе только развитіе взглядовъ Надеждина, которыя тогда имѣли вліяніе и на цѣлый кружокъ.

При появленіи статьи въ «Молвѣ», первое впечатлѣніе многихъ товарищей Бѣлинскаго было, что она была написана самимъ Надеждинымъ: они встрѣтили въ ней много мыслей, уже знакомыхъ имъ по статьямъ и лекціямъ этого профессора. Г. Прозоровъ разсказываетъ, въ своихъ воспоминаніяхъ, что, посѣщая Бѣлинскаго по его выходѣ изъ университета, когда тотъ жилъ съ своими родственниками Ивановыми, однажды онъ началъ читать Бѣлинскому свою статью, въ которой излагались понятія о природѣ, какъ откровеніи творческихъ идей, извлеченныя изъ Шеллинговой философіи и выслушанныя Прозоровымъ отъ Надеждина, — Бѣлинскій поспѣшно остановилъ его. «Не читай, пожалуйста, — сказалъ онъ, — у меня самого носятся въ душѣ подобныя мысли о творчествѣ природы, которымъ я не успѣлъ еще дать формы, и не хочу, чтобъ кто-нибудь подумалъ, что я занялъ ихъ у другихъ и выдаю за свои». Разсказчикъ замѣчаетъ, что эти мысли и были потомъ высказаны Бѣлинскимъ въ его первой статьѣ.

Этотъ анекдотъ, которому нѣтъ основанія не довѣрять, показываетъ, что понятія Бѣлинскаго были дѣйствительно еще близки къ тому содержанію, какое давалъ Надеждинъ. Далѣе Прозоровъ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>9vbyqtcclyvduwr664i9sx5jfpau86h</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/100</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225706</id>
    <revision>
      <id>5727708</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:16:23Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727708</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5107" sha1="jtbxewpv9l00vfu3km30qafcjfn2lal" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|80}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;говоритъ объ этомъ еще болѣе положительно. «Кто только посѣщалъ лекціи Надеждина, — замѣчаетъ онъ, — не хотѣлъ вѣрить, что эти «Мечтанія» писаны Бѣлинскимъ, а не Надеждинымъ: такъ они были проникнуты духомъ самого редактора «Телескопа» и «Молвы». Составляя (тогда) записки полнаго курса эстетики Надеждина и будучи членомъ литературнаго студенческаго общества, я могу хорошо отличить, что въ этихъ «Мечтаніяхъ» принадлежитъ Надеждину, и что Бѣлинскому». Самъ Станкевичъ, бывши студентомъ, занимался составленіемъ лекцій Надеждина, и Прозоровъ (какъ онъ разсказываетъ) сообщилъ ему въ пособіе записки эстетики профессора московской духовной академіи Доброхотова, — того самаго, о которомъ Надеждинъ упоминаетъ въ своей автобіографіи&lt;ref&gt;«Р. Вѣстникъ», 1856, № 5, стр. 64. Надеждинъ съ большой похвалой отзывается объ этомъ профессорѣ. Московская академія вообще отличалась тогда философскимъ направленіемъ, и Надеждинъ въ особенности указываетъ, какъ замѣчательныхъ профессоровъ философіи, которыхъ онъ слушалъ, — Кутневича, ученика Фесслера, и извѣстнаго Голубинскаго, который еще долго послѣ дѣйствовалъ на этомъ поприщѣ. Надеждинъ упоминаетъ (въ «Молвѣ» 1832, № 20), что въ одной изъ духовныхъ академій давно уже переведены сочиненія Канта, Фихте, Шеллинга, Якоби.&lt;/ref&gt;. Вообще, этотъ товарищъ Бѣлинскаго думаетъ, что, отдавая всю должную справедливость дѣятельности Бѣлинскаго, надо сказать, что въ первые ея годы онъ былъ только сознательнымъ органомъ идей Надеждина, который, «найдя въ Бѣлинскомъ человѣка, одареннаго эстетическимъ пониманіемъ, вполнѣ способнаго развивать его мысли и излагать ихъ въ изящной формѣ, сообщилъ молодому таланту философско-художественное направленіе для послѣдующей независимой дѣятельности». Подобное мнѣніе мы слышали отъ другого современника, — бывшаго секретаря студенческихъ «литературныхъ вечеровъ».

Въ содержаніи «Литературныхъ Мечтаній» дѣйствительно не трудно найти черты, близко напоминающія Надеждина, и въ общихъ философскихъ взглядахъ съ долей пантеизма, и въ понятіяхъ о значеніи искусства, и наконецъ во взглядѣ на русскую литературу. Теоретическія понятія и взглядъ на искусство, высказанныя Бѣлинскимъ&lt;ref&gt;Соч. Бѣлинскаго, I, стр. 23 и д.&lt;/ref&gt;, не отступали въ сущности отъ положеній Надеждина, излагавшаго ихъ и въ своихъ лекціяхъ, и въ печати&lt;ref name=&quot;стр80&quot;&gt;Эстетическіе взгляды Надеждина высказаны, напр., въ его латинской диссертаціи, переведенные отрывки которой были помѣщены въ старомъ «Вѣстн. Европы» и «Атенеѣ» 1830 г.; затѣмъ въ статьяхъ — «Необходимость, значеніе и сила эстетическаго вкуса» въ «Телескопѣ» 1831. № 10; историческій обзоръ теорій изящнаго, въ критической статьѣ по поводу книги {{перенос|Бах|мана}}&lt;/ref&gt;. Точно также&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>jtbxewpv9l00vfu3km30qafcjfn2lal</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/101</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225707</id>
    <revision>
      <id>5727709</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:18:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727709</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5542" sha1="ory29ld6l340w5zhek6xu3vriflhjws" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iiі.}}|{{sc|81}}}}&lt;/noinclude&gt;много общаго находится у него съ Надеждинымъ и въ мнѣніяхъ о русской литературѣ: если Бѣлинскій начинаетъ съ сомнѣнія о самомъ существованіи русской литературы, ставитъ высокія требованія, подъ которыя мало подходило ея наличное содержаніе, и самымъ рѣшительнымъ образомъ отвергаетъ трескучій романтизмъ и шарлатанскую пустоту тогдашней ходячей литературы и пр., то въ этомъ онъ имѣлъ уже предшественника въ Надеждинѣ. Надеждину наша литература также казалась безплоднымъ пустыремъ, на которомъ только изрѣдка возникаютъ прекрасные цвѣты, почти приводящіе въ недоумѣніе своимъ появленіемъ. Надеждинъ видѣлъ мало отраднаго въ старыхъ преданіяхъ русской литературы и въ самой исторіи: древняя русская жизнь представлялась ему «дремучимъ лѣсомъ безличныхъ именъ, толкущихся въ пустотѣ безжизненнаго хаоса», и онъ даже спрашиваетъ: «имѣемъ ли мы прошедшее, — жилъ ли подлинно народъ русскій въ это длинное тысячелѣтіе»? Возникновеніе умственной жизни онъ начинаетъ только съ Петра, и литература, или вся образованность русская съ тѣхъ поръ казалась ему только слабой копіей европейскаго просвѣщенія, гдѣ «все европейское забрасывается (къ намъ) рикошетами, чрезъ тысячи скачковъ и переломовъ, и потому долетаетъ въ слабыхъ издыхающихъ отголоскахъ». Въ «Телескопѣ» онъ съ язвительностью прежняго Надоумки говоритъ о новѣйшемъ романтизмѣ и пр.&lt;ref name=&quot;стр81&quot;&gt;См., напр., отчетъ о литературѣ русской за 1831 годъ, въ «Телескопѣ», 1832, № 1, стр. 147 и д.; № 8, стр. 509; № 14, стр. 237 и т. д. Для образчика его мнѣній можетъ служить одна цитата: «Тяжело, а должно признаться, — говоритъ Надеждинъ, — что доселѣ наша словесность была, если можно такъ выразиться, барщиною европейской; она обрабатывалась руками русскими не по-русски; истощала свѣжіе неистощимые соки юнаго русскаго духа для воспитанія произрастеній чуждыхъ, не нашихъ. Что у насъ теперь своего? Поэтическій нашъ метръ выкованъ на германской наковальнѣ; проза представляетъ вавилонское смѣшеніе всѣхъ европейскихъ идіотизмовъ, нароставшихъ поочередно слоями на дикую массу русскаго неразработаннаго слова. Какими произведеніями можемъ мы похвалиться, какъ нашими собственными? Театръ у насъ представлялъ всегда жалкую пародію французской чопорной сцены; объ эпопеяхъ и говорить нечего; лирическое одушевленіе временъ очаковскихъ выливалось въ оффиціальныхъ формулахъ, общихъ всей Европѣ; въ балладахъ, коими смѣнилось царство одъ, развертывалась нѣмецкая трескучая фантасмагорія; современныя поэтическія мечты, думы, грёзы отзываются, или по крайней мѣрѣ, хотятъ отзываться, {{перенос|байро|низмомъ}}&lt;/ref&gt;.&lt;ref follow=&quot;стр80&quot;&gt;{{перенос2|Бах|мана}}, переведенной г. Чистяковымъ, въ «Телескопѣ» 1832, № 5, 6 и 8; «О современномъ направленіи изящныхъ искусствъ» въ Учен. Зап. Моск. Университета, 1833; наконецъ рядъ критическихъ статей и отзывовъ о тогдашней романтической литературѣ… О Надеждинѣ и его положеніи въ литературѣ до Бѣлинскаго см. вообще въ «Очеркахъ Гогол. періода», ст. 4-я.&lt;/ref&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ory29ld6l340w5zhek6xu3vriflhjws</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/102</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225708</id>
    <revision>
      <id>5727710</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:20:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727710</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5840" sha1="a8em2ktw3y7ghp0x5jjp1nuifrwej9z" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|82}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Едва ли можно сомнѣваться, что Бѣлинскій, когда писалъ «Литературныя Мечтанія», имѣлъ въ виду или оставался подъ впечатлѣніемъ того тона, который господствовалъ въ сужденіяхъ Надеждина. Замѣчено было, что самое названіе статьи указываетъ на прямое происхожденіе ея отъ «Литературныхъ Опасеній» Надеждина, намекаетъ, что наша, такъ называемая, литература не больше какъ мечта, и что думать о ней — значитъ наводить на себя элегическую тоску. Въ самой статьѣ авторъ ссылается на Никодима Аристарховича Надоумку&lt;ref&gt;Извѣстный псевдонимъ, подъ которымъ Надеждинъ писалъ въ «Вѣстникѣ Европы» Каченовскаго.&lt;/ref&gt;, и, между прочимъ, замѣчая, что не нужно дѣлать большихъ сборовъ, чтобы рѣшать вопросы о русской&lt;ref follow=&quot;стр81&quot;&gt;{{перенос2|байро|низмомъ}}. Такимъ образомъ благодатный весенній возрастъ словесности, запечатлѣваемый у народовъ, развивающихся изъ самихъ себя, свободною естественностію и оригинальною самообразностью, у насъ, напротивъ, обреченъ былъ въ жертву рабскому подражанію и искусственной принужденности»… Авторъ, впрочемъ, не хочетъ ставить этого въ укоръ русскому характеру — то же испытали и другія, болѣе нашей зрѣлыя литературы: шведская, датская, голландская, которымъ также пришлось жить заимствованною жизнью… Но эти чужіе насильственные наросты не могли на-долго укрѣпиться на нашей почвѣ; они скоро выцвѣтали и опадали: «они возникали и увядали по минутнымъ прихотямъ, по эфемернымъ капризамъ моды — отсюда та непостоянная вѣтренность и измѣнчивость вкуса, въ коей нельзя не упрекнуть нашу словесность». Упомянувъ рядъ различныхъ направленій, которыя принимала на этомъ пути наша литература отъ Ломоносова до Пушкина, авторъ замѣчаетъ: «…Такъ все кружилось въ неудержимомъ вихрѣ превратности… Пустота, единственное слѣдствіе безумнаго расточенія силъ, обнаружила сама себя повсюду. Война между классицизмомъ и романтизмомъ, свирѣпствовавшая въ послѣднія времена на поляхъ нашей словесности истинною ''ватрахоміомахіею'', довершила разочарованіе самоувѣренности, не хотѣвшей дотолѣ признаваться въ своей внутренней ничтожности. Взаимное ожесточеніе партій ниспровергло всѣ репутаціи, оборвало всѣ хоругви, запятнало всѣ имена, коими гордилась и красилась наша литература. Что должно было отсюда послѣдовать? Пораженная въ своихъ знаменитѣйшихъ представителяхъ, литература онѣмѣла, подобно ратному полю послѣ кровопролитной сѣчи; и минувшій 1831 годъ является молчаливымъ, пустыннымъ кладбищемъ, на которомъ изрѣдка возникали призраки усопшихъ воспоминаній, тѣни сраженныхъ героевъ»… Но онъ привѣтствуетъ «Бориса Годунова», сказку Жуковскаго, романы Загоскина, какъ разсвѣтъ русской народной поэзіи и литературы, и предчувствуетъ ихъ новое развитіе… «''Въ русской словесности близокъ долженъ быть поворотъ искусственнаго рабства и принужденія, въ коемъ она доселѣ не могла дышать свободно, къ естественности, къ народности''».
{{pb}}
Поворотъ дѣйствительно вскорѣ и наступилъ, съ Гоголемъ и Кольцовымъ. Бѣлинскому предстояло, покинувъ старое «кладбище», указать новые пути литературы, объяснить и защитить значеніе ея новаго расцвѣтанія.&lt;/ref&gt;&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>a8em2ktw3y7ghp0x5jjp1nuifrwej9z</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/103</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225709</id>
    <revision>
      <id>5727711</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:22:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727711</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4852" sha1="pfgjqcdsorv7wkjbo7w7dfd3a1a14ar" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iiі.}}|{{sc|83}}}}&lt;/noinclude&gt;литературѣ, Бѣлинскій вспоминаетъ мудрое правило своего предшественника, что глупо, для переѣзда черезъ лужу на челнокѣ, раскладывать передъ собою морскую карту. Эта фраза знаменательна для обоихъ критиковъ.

Но при всемъ указанномъ родствѣ ихъ понятій, литературный характеръ Бѣлинскаго съ перваго раза выдѣляется ему только свойственными чертами. Бѣлинскій не повторялъ Надеждина, но былъ его прямымъ продолжателемъ. Самъ Надеждинъ, выступившій въ литературѣ противникомъ романтизма и его теоретическаго защитника, Полевого, дѣйствовалъ однако вовсе не въ смыслѣ защиты литературной старины (какъ тогда многимъ казалось), а въ томъ же смыслѣ преобразованія и расширенія литературы, въ какомъ раньше дѣйствовалъ самъ Полевой и романтическая школа. Въ своей автобіографіи, писанной, когда время уже завершило всѣ споры, Надеждинъ (нѣкогда злѣйшій литературный врагъ Полевого) отдаетъ ему справедливость: «Извѣстна главная тенденція этого весьма талантливаго и во всякомъ случаѣ замѣчательнаго русскаго писателя. Онъ былъ въ полномъ смыслѣ разрушителемъ всего стараго, и въ этомъ отношеніи дѣйствовалъ благотворно на просвѣщеніе, пробуждая застой, который болѣе или менѣе обнаруживался всюду». Надеждинъ вмѣшался въ споръ между классицизмомъ и романтизмомъ, и сталъ противъ послѣдняго. Ему казалось, что самый вопросъ былъ поставленъ тогда невѣрно. «По несчастію, всему у насъ суждено быть заимствованнымъ». На европейскомъ западѣ борьба классиковъ и романтиковъ имѣла смыслъ, была явленіемъ естественнымъ. «У насъ не было ничего подобнаго. Не было классицизма, потому что не было строгаго классическаго образованія въ томъ смыслѣ, какъ это понимала западная Европа; тѣмъ болѣе не было романтизма, ибо это также было чуждо Россіи. Но, по привычкѣ называть все свое именемъ европейскимъ, слова эти зашли къ намъ». Утвердилось мнѣніе, что у насъ также есть свои классики, — старые писатели прошлаго вѣка, — и романтики, къ которымъ относили писателей новыхъ, особенно Жуковскаго и Пушкина. Надеждинъ считалъ все это недоразумѣніемъ (что было отчасти справедливо), и вмѣстѣ съ тѣмъ негодовалъ (повидимому, не совсѣмъ искреннно, изъ угожденія Каченовскому) на униженіе того, «чѣмъ по справедливости гордилась отечественная словесность», т.-е. старыхъ писателей, и возставалъ (совершенно искренно) противъ запальчиво высказаннаго мнѣнія романтиковъ о несовмѣстности романтизма съ какими бы то ни было правилами, и противъ ихъ ненависти ко всему, основаному на преданіи, и даже ко «всему ученому». (Полевой считалъ тогда это ученое — «школьнымъ», {{перенос|схола|стическимъ}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>pfgjqcdsorv7wkjbo7w7dfd3a1a14ar</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/104</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225710</id>
    <revision>
      <id>5727712</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:23:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727712</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4781" sha1="npydvbj5v2qq8o4guwr0dxkop0h6pe1" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|84}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|схола|стическимъ}}). Надеждинъ, безъ сомнѣнія, далеко превосходилъ Полевого научностью своихъ критическихъ пріемовъ и объемомъ эстетическихъ воззрѣній, и его вліянію надо въ значительной степени приписать то, что съ этого времени теряетъ кредитъ и романтическая натянутость въ самой литературѣ: со стороны теоріи, романтически-эклектическая школа была подорвана еще раньше, чѣмъ явился Гоголь. Съ этихъ поръ критика могла впредь существовать только на основѣ теоретической системы, принимавшей эти результаты. Такого рода критикою и была критика Бѣлинскаго. Дѣло, сдѣланное Надеждинымъ, стало вкладомъ въ цѣлую литературу, и отношеніе къ нему Бѣлинскаго не было, поэтому, какимъ-нибудь личнымъ заимствованіемъ, подражаніемъ ученика учителю, а просто продолженіемъ ''впередъ'' дѣла, оставленнаго предшественникомъ. Между ними необходимо остались точки соприкосновенія, — но только на первое время, въ томъ пунктѣ, гдѣ остановился одинъ, и откуда выходилъ другой. Это была историческая преемственность. Ведя далѣе сравненіе содержанія, можно подобнымъ образомъ сблизить Бѣлинскаго и съ другими предшественниками — съ Полевымъ, кн. Одоевскимъ, Веневитиновымъ. Такое сближеніе опять не было бы лишено основанія, но оно значило бы только, что Бѣлинскій вообще усвоилъ то, что дѣлала литература до тѣхъ поръ, стремясь выработать себѣ новое содержаніе, и только велъ дальше начатое дѣло. Но, во всякомъ случаѣ, изъ своихъ предшественниковъ онъ стоялъ всего ближе къ Надеждину.

Затѣмъ была между Надеждинымъ и Бѣлинскимъ другая разница, — въ характерѣ дѣятельности отражались и личные характеры, и эта разница окончательно раздѣлила ихъ. Надеждинъ былъ человѣкъ сильнаго ума, но ума холоднаго: у него были, особенно въ первое время, порывы горячаго интереса къ литературѣ, но никогда они не овладѣвали имъ вполнѣ: для него были возможны не только уступки, но и положительныя сдѣлки съ своимъ настоящимъ образомъ мыслей&lt;ref&gt;Впослѣдствіи, самъ Бѣлинскій указалъ на это очень недвусмысленно; см. Сочин., т. IV, стр. 441—443.&lt;/ref&gt;. Современники, знавшіе его съ этого времени, говорили намъ о немъ въ такомъ же смыслѣ: онъ оставилъ въ нихъ впечатлѣніе человѣка большого ума и таланта, но себялюбца, не имѣвшаго убѣжденій. Его слушатели въ университетѣ, увлекаясь его блестящими лекціями, скоро однако замѣтили въ немъ недостатокъ любви къ своему предмету, и его отношеніе къ литературѣ дѣйствительно имѣло въ себѣ извѣстную долю индифферентизма: онъ успѣлъ опредѣлить нѣсколько отдѣльныхъ и важныхъ пунктовъ въ&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>npydvbj5v2qq8o4guwr0dxkop0h6pe1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/105</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225711</id>
    <revision>
      <id>5727713</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:26:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727713</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4736" sha1="po6nj1qs86wmqgy5ugo2p6b7qvuev42" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iiі.}}|{{sc|85}}}}&lt;/noinclude&gt;вопросѣ, но, по указаннымъ свойствамъ, не могъ бы никогда овладѣть цѣлымъ движеніемъ. Наконецъ, его литературный стиль, при многихъ достоинствахъ, былъ тяжелъ; Надеждинъ отличался большимъ знаніемъ языка, смѣло владѣлъ имъ, выражался образно, но его изложеніе было тѣмъ не менѣе сухо и книжно, и напоминало о школѣ. Бѣлинскій, къ которому онъ относился тогда съ высоты величія, былъ человѣкъ совсѣмъ иного характера: для него немыслимо было равнодушное и двойственное отношеніе къ дѣлу; онъ взялся за критику, потому что его художественные, поэтическіе интересы были потребностью его природы, и такой же потребностью была пропаганда того, что онъ считалъ вѣрнымъ пониманіемъ искусства; онъ не могъ довольствоваться, какъ Надеждинъ, отрывочными экскурсіями въ область литературы, а весь жилъ въ ней, весь былъ занятъ защитой ея достоинства, истолкованіемъ ея лучшихъ произведеній, борьбой противъ рутины и непониманія. Его «элегія» была вмѣстѣ и диѳирамбомъ. Во внѣшней формѣ его критики не было ничего схоластическаго и книжнаго; это была теперь, какъ всегда, живая, одушевленная рѣчь, положенная на бумагу. Воспользовавшись тѣмъ, что сдѣлано было Надеждинымъ, Бѣлинскій повелъ дѣло по-своему.

Еще менѣе можно ставить Бѣлинскаго въ подчиненное отношеніе къ кружку Станкевича. Если Бѣлинскій въ «Литературныхъ Мечтаніяхъ» выразилъ воззрѣніе всего круга Станкевича (какъ говоритъ біографія послѣдняго), то это выраженіе было однако самостоятельное, и приведенный выше разсказъ Прозорова любопытнымъ образомъ свидѣтельствуетъ, какъ Бѣлинскій оберегалъ независимость своей мысли отъ постороннихъ указаній. Близость взглядовъ, выраженныхъ Бѣлинскимъ, со взглядами Станкевича и его кружка{{акут}} изобильно подтверждается письмами Станкевича, писанными раньше появленія «Мечтаній»&lt;ref&gt;Напримѣръ, понятія о значеніи искусства и личное увлеченіе имъ, стр. 16; восторженное увлеченіе театромъ, стр. 27; сравненіе Мочалова и Каратыгина, стр. 10, 14, 78 и пр.; восхищеніе Гофманомъ, стр. 71; отзывы о Сенковскомъ, Кукольникѣ, Вельтманѣ (см. переписку Станкевича, въ книгѣ Анненкова).&lt;/ref&gt; и позднѣе; но сходство объясняется только общностью молодыхъ впечатлѣній, между прочимъ и подъ вліяніемъ Надеждина. Не забудемъ, что въ ту пору (1834) это былъ еще чисто студенческій кружокъ, и самъ Станкевичъ еще не далеко отошелъ отъ того содержанія, какое было въ университетскомъ обиходѣ. Кружокъ далъ Бѣлинскому многое, но положеніе Бѣлинскаго въ его средѣ было тѣмъ не менѣе самобытное и {{перенос|своеобраз|ное}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>po6nj1qs86wmqgy5ugo2p6b7qvuev42</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/106</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225712</id>
    <revision>
      <id>5727714</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:27:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727714</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4552" sha1="egrpjmdpfimnp9hdhrhpeee1grh5ck7" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|86}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|своеобраз|ное}}; въ мнѣніяхъ «кружка{{акут}}» многое было вкладомъ самого Бѣлинскаго.
{{---|5em}}
Въ чемъ же заключалось умственное содержаніе кружка{{акут}}?

Наиболѣе полный очеркъ личности Станкевича и круга друзей, котораго онъ былъ центромъ, сдѣланъ былъ въ книгѣ г. Анненкова, къ которой мы и обращаемъ читателя, желающаго найти подробности. Затѣмъ, живая характеристика кружка{{акут}} находится въ воспоминаніяхъ автора «Былого и Думъ»: такъ какъ этотъ авторъ отсутствовалъ изъ Москвы съ 1835 до 1839 года, то самъ могъ знать только первые годы кружка{{акут}} и затѣмъ то время, когда Станкевича давно уже не было въ Москвѣ, Бѣлинскій переселялся въ Петербургъ и самый кружокъ перестраивался. Наконецъ, менѣе извѣстны, но также не лишены интереса воспоминанія Константина Аксакова, который въ тѣ времена былъ въ дружескихъ отношеніяхъ со Станкевичемъ и съ Бѣлинскимъ и принадлежалъ къ кружку.

Кружокъ сталъ собираться впервые, когда Станкевичъ и Бѣлинскій были еще студентами. Указанныя воспоминанія и сохранившаяся переписка живо рисуютъ идеальное настроеніе, которое владѣло юношами московскаго университета первыхъ тридцатыхъ годовъ. Люди, разошедшіеся потомъ въ совершенно различныя стороны въ своемъ теоретическомъ пониманіи, одинаково ведутъ отсюда свою нравственную генеалогію. «Спасительны эти товарищескія отношенія, въ которыхъ только слышна ''молодость человѣка'', — говоритъ одинъ: — и этотъ человѣкъ здѣсь не аристократъ и не плебей, не богатый и не бѣдный, а просто человѣкъ. Такое чувство равенства, въ силу человѣческаго имени, давалось университетомъ и званіемъ студента»&lt;ref&gt;К. Аксаковъ, «День», 1862, № 39.&lt;/ref&gt;. «Пестрая молодежь, — говоритъ другой современникъ, — пришедшая сверху, снизу, съ юга и сѣвера, быстро сплавлялась въ компактную массу товарищества. Общественныя различія не имѣли у насъ того оскорбительнаго вліянія, которое мы встрѣчаемъ въ англійскихъ школахъ и казармахъ…; студентъ, который бы вздумалъ у насъ хвастаться своей ''бѣлой костью'' или богатствомъ, былъ бы отлученъ отъ «воды и огня», замученъ товарищами… Молодежь была прекрасная въ нашъ курсъ (начала 30-хъ годовъ). Именно въ это время пробуждались у насъ больше и больше теоретическія стремленія. Семинарская выучка и шляхетская лѣнь равно исчезали, не замѣняясь еще нѣмецкимъ утилитаризмомъ, удобряющимъ умы наукой, какъ поля навозомъ, для усиленной жатвы. {{перенос|По|рядочный}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>egrpjmdpfimnp9hdhrhpeee1grh5ck7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/107</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225713</id>
    <revision>
      <id>5727715</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:31:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727715</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4878" sha1="sy8gj50nxrmvsnu85b1odxlcosho549" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iiі.}}|{{sc|87}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|По|рядочный}} кругъ студентовъ не принималъ больше науку за необходимый, но скучный проселокъ, которымъ скорѣе объѣзжаютъ въ коллежскіе ассесоры. Возникавшіе вопросы вовсе не относились къ табели о рангахъ. Съ другой стороны, научный интересъ не успѣлъ еще выродиться въ доктринаризмъ; наука не отвлекала отъ вмѣшательства въ жизнь, страдавшую вокругъ. Это сочувствіе съ нею необыкновенно поднимало ''гражданскую'' нравственность студентовъ. Мы и наши товарищи говорили въ аудиторіи открыто все, что приходило въ голову»…

Такова была общая почва, на которой зарождалось умственное движеніе — новый всходъ, появившійся послѣ поколѣнія двадцатыхъ годовъ. Что здѣсь складывалось такое же историческое явленіе, — показало дальнѣйшее развитіе; въ этихъ кружкахъ дѣйствительно созрѣли умственные интересы, которымъ предстояло двинуть впередъ общественное сознаніе. Эти интересы были еще въ броженіи, выражались крайнимъ идеализмомъ, но въ молодежи потребность выработать новое содержаніе и посвятить его общему благу была серьёзна; потому она и принесла свои результаты.

Два студенческіе кружка{{акут}}, въ которыхъ собрались наиболѣе одушевленные юноши, образовались въ одно время; но при общемъ идеализмѣ совершенно расходились въ направленіяхъ. Кружокъ Герцена (окончившаго курсъ въ 1833) съ самаго начала увлекался общественными теоріями, подъ вліяніемъ преданій двадцатыхъ годовъ, политической литературы и событій въ западной Европѣ; знакомство съ сенъ-симонизмомъ окончательно установило соціальное направленіе его стремленій. Кружокъ Станкевича первоначально воспитался прямо на философіи, выслушанной у Павлова и Надеждина, и увлекаемый заманчивою перспективою рѣшеній для глубочайшихъ вопросовъ человѣческой мысли, отдался исканію этихъ рѣшеній, пренебрегая всѣмъ остальнымъ, какъ ничтожнымъ въ сравненіи съ этими всеобъемлющими вопросами. Оба кружка{{акут}} знали другъ о другѣ, но между ними не было симпатіи: мало понимая другъ друга, одни считали своихъ противниковъ фантазёрами, безплодными и безчувственными къ животрепещущимъ вопросамъ общества; тѣ въ свою очередь смотрѣли свысока на «политиковъ» и пренебрегали «мелкимъ» либерализмомъ. «Имъ не нравилось наше почти исключительно политическое направленіе, — говоритъ современникъ, тогда враждебный кругу Станкевича, — намъ не нравилось ихъ почти исключительно умозрительное. Они насъ считали фрондерами и французами, мы ихъ сентименталистами и нѣмцами».

Бѣлинскій, съ самаго начала увлекавшійся поэтическими и отвлеченно-моральными интересами, рано присоединился къ кругу {{перенос|Стан|кевича}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>sy8gj50nxrmvsnu85b1odxlcosho549</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/108</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225714</id>
    <revision>
      <id>5727716</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:33:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727716</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4879" sha1="ogfdmoue2otsal2jfx2439ge8rkvim6" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|88}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|Стан|кевича}}; онъ встрѣчалъ здѣсь тѣ же стремленія, и вмѣстѣ съ тѣмъ личность Станкевича произвела на него то привлекательное дѣйствіе, вліяніе котораго уцѣлѣло въ Бѣлинскомъ на многіе годы, и которое Станкевичъ производилъ вообще на всѣхъ, съ кѣмъ онъ сближался. Біографъ Станкевича вѣрно опредѣляетъ тонъ мыслей, господствовавшихъ въ этомъ кружкѣ, когда въ немъ окончательно установилось влеченіе къ философскимъ занятіямъ, подъ первыми сильными впечатлѣніями идей Шеллингова пантеизма. «Какимъ-то торжествомъ, свѣтлымъ радостнымъ чувствомъ исполнилась жизнь, когда указана была возможность объяснить явленія природы тѣми же самыми законами, какимъ подчиняется духъ человѣческій въ своемъ развитіи, закрыть, повидимому, навсегда пропасть, раздѣляющую два міра, и сдѣлать изъ нихъ единый сосудъ для вмѣщенія вѣчной идеи и вѣчнаго разума. Съ какою юношескою и благородной гордостію понималась тогда часть, предоставленная человѣку въ этой всемірной жизни! По свойству и праву мышленія, онъ переносилъ видимую природу въ самого себя, разбиралъ ее въ нѣдрахъ собственнаго сознанія, словомъ, становился ея центромъ, судьею и объяснителемъ. Природа была поглощена имъ и въ немъ же воскресала для новаго, разумнаго и одухотвореннаго существованія… Чѣмъ свѣтлѣе отражался въ немъ самомъ вѣчный духъ, всеобщая идея, тѣмъ полнѣе понималъ онъ ея присутствіе во всѣхъ другихъ сферахъ жизни. На концѣ всего воззрѣнія стояли нравственныя обязанности, и одна изъ необходимыхъ обязанностей — высвобождать въ себѣ самомъ божественную часть міровой идеи отъ всего случайнаго, нечистаго и ложнаго, для того, чтобы имѣть право на блаженство дѣйствительнаго, разумнаго существованія».

Такова была дѣйствительно та исходная точка, изъ которой выходили философскія исканія кpyжка{{акут}}, и къ которой примкнули умозрительныя исканія Бѣлинскаго. На много лѣтъ, до самаго переѣзда въ Петербургъ, — гдѣ начался новый періодъ его мысли, — Бѣлинскій весь былъ поглощенъ тѣмъ стремленіемъ — «утвердить на мысли и разумѣ всѣ самыя тонкія эстетическія ощущенія человѣка», — которое отличало вообще кружокъ Станкевича и наконецъ доходило до крайностей, шутливо описываемыхъ авторомъ «Былого и Думъ».

Станкевичъ естественно сдѣлался средоточіемъ кружка{{акут}}, задавшагося идеальными стремленіями. «Болѣзненный, тихій по характеру, поэтъ и мечтатель, — говоритъ тотъ же современникъ, — Станкевичъ естественно долженъ былъ больше любить созерцаніе и отвлеченное мышленіе, чѣмъ вопросы жизненные и чисто практическіе; его артистическій идеализмъ къ нему шелъ, это былъ {{перенос|побѣд|ный}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ogfdmoue2otsal2jfx2439ge8rkvim6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/109</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225715</id>
    <revision>
      <id>5727717</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:34:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727717</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4798" sha1="leubyl0jj4x14dha1p7bu07m0kb6p5v" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава iiі.}}|{{sc|89}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|побѣд|ный}} вѣнокъ, выступавшій на его блѣдномъ, предсмертномъ челѣ юноши». Этотъ артистическій идеализмъ дѣйствовалъ на другихъ тѣмъ сильнѣе, что соединялся съ мягкостью чувства, а также и съ юмористической складкой ума, смягчавшими суровые порывы, какіе бывали у Бѣлинскаго; личныя поэтическія наклонности Станкевича, тонкое художественное пониманіе сопровождалось безспорнымъ философскимъ талантомъ, который далъ ему возможность перегнать своихъ учителей, едва онъ оставилъ университетскую аудиторію. Можно сказать, что Станкевичъ первый началъ у насъ серьёзное изученіе Гегеля, и ввелъ его въ программу, которую нужно было пройти нашей образованности. Наконецъ, Станкевичъ вообще сталъ выше всего кружка{{акут}} по своему образованію, знакомству съ иностранной литературой, особенно нѣмецкой и французской. Бѣлинскій въ этомъ послѣднемъ отношеніи многое пріобрѣлъ именно изъ этого источника. Любопытная переписка Станкевича, собранная въ изданіи г. Анненкова, наглядно рисуетъ его личность, и даетъ образчикъ философско-поэтическихъ стремленій, бесѣдъ и занятій кружка{{гравис}}.

На первомъ планѣ стояли интересы литературные, которые мало-по-малу развивались отъ непосредственнаго увлеченія поэтическимъ содержаніемъ до соединенія его съ философскими основаніями. При всемъ различіи характеровъ и прежней исторіи, было много сходнаго въ томъ умственномъ процессѣ, который шелъ у Станкевича и у Бѣлинскаго еще ранѣе ихъ тѣснаго дружескаго сближенія. Выше указаны примѣры того, какъ совпадали ихъ литературныя мнѣнія. Философія и поэзія поглощали всѣ ихъ интересы.

Шекспиръ, Гёте, Шиллеръ были постоянно на языкѣ у этихъ восторженныхъ почитателей искусства; первый стоялъ превыше всего, какъ предметъ безусловнаго поклоненія; Гёте, но особенно Шиллеръ, подвергались различнымъ истолкованіямъ, и Бѣлинскій — въ періодъ своихъ абстрактныхъ увлеченій — нѣсколько разъ перемѣнялъ свои мнѣнія о послѣднемъ, отъ пламеннаго восторга до настоящей вражды!

Немудрено, что, рядомъ съ этимъ, въ кружкѣ издавна пользовался великимъ уваженіемъ Гофманъ, который не мало способствовалъ этому увлеченію эстетическими интересами. Сочиненія Гофмана съ этихъ поръ и до половины сороковыхъ годовъ усердно переводились друзьями кружка{{акут}} — въ «Телескопѣ», «Наблюдателѣ» и «Отеч. Запискахъ». Можно сказать, что сочиненія Гофмана, который въ своихъ фантастическихъ повѣстяхъ такъ часто обращался къ вопросамъ искусства, съ такимъ энтузіазмомъ и глубокимъ пониманіемъ говорилъ о немъ, — что сочиненія Гофмана были для кружка{{гравис}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>leubyl0jj4x14dha1p7bu07m0kb6p5v</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/110</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225716</id>
    <revision>
      <id>5727718</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:35:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727718</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4685" sha1="oi21bffv9dg8w2o8mwyvjjpefvaqt8g" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|90}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;настоящимъ курсомъ эстетики. Гофманъ и надолго послѣ остался въ числѣ писателей, возбуждавшихъ любовь и удивленіе Бѣлинскаго. Любопытно, что на Гофманѣ (какъ дальше увидимъ) въ первый разъ сошлись вкусы обоихъ тогдашнихъ кружковъ въ области идеализма.

Такой же общей была у друзей страсть къ театру. «Театръ становится для меня атмосферою», — пишетъ Станкевичъ въ одномъ письмѣ (въ маѣ 1833), и его театральные восторги невольно напоминаютъ извѣстныя страницы о театрѣ, которыя были написаны Бѣлинскимъ въ первой же его статьѣ: — «Театръ! любите ли вы театръ, какъ я люблю его, то-есть всѣми силами души вашей, со всѣмъ энтузіазмомъ, со всѣмъ изступленіемъ, къ которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлѣній изящнаго? Или, лучше сказать, можете ли вы не любить театра больше всего на свѣтѣ, кромѣ блага и истины? И въ самомъ дѣлѣ, не сосредоточиваются ли въ немъ всѣ чары, всѣ обаянія, всѣ обольщенія изящныхъ искусствъ?.. Театръ, — о, это истинный храмъ искусства, при входѣ въ который вы мгновенно отдѣляетесь отъ земли, освобождаетесь отъ житейскихъ отношеній!.. Ступайте, ступайте въ театръ, живите и умрите въ немъ, если можете!» &lt;ref&gt;Сочинен., I, 96—99.&lt;/ref&gt;. До такого паѳоса дошла страсть, которая и прежде внушала ему мысль самому вступить на поприще драматическаго писателя. Храмъ искусства, соединявшій въ себѣ всѣ обольщенія изящнаго и освобождавшій отъ житейскихъ отношеній, служилъ для этихъ энтузіастовъ и изученіемъ самой жизни — имъ казалось, что театръ исчерпываетъ ее изображеніемъ человѣческихъ страстей и моральныхъ столкновеній, и поэтическое наслажденіе опять сливалось съ философскими умозаключеніями.

Была еще одна область искусства, постиженіе которой входило въ программу кружка. Станкевичъ былъ самъ музыкантъ, страстный любитель, и музыка составляла для него необходимое дополненіе его поэтическихъ изученій. Любимая музыка, какъ и любимая литература, была нѣмецкая, прежде всего Бетховенъ, затѣмъ Шубертъ: какъ параллельно шли поэтическія стремленія, обнаружилось, когда Станкевичъ, давно восхищавшійся, между прочимъ, балладой «Erlkönig», напалъ однажды случайно на знаменитую музыку Шуберта къ этой пьесѣ. «Я чуть съ ума не сошелъ», пишетъ онъ къ своему другу, и это было, вѣроятно, очень близкимъ изображеніемъ его восторга. Въ музыкѣ, какъ и въ поэзіи, не довольствовались общимъ впечатлѣніемъ, и, напротивъ, старались отдать себѣ точный эстетическій отчетъ; Гофманъ и здѣсь былъ {{перенос|совѣтни|комъ}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>oi21bffv9dg8w2o8mwyvjjpefvaqt8g</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/111</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225717</id>
    <revision>
      <id>5727719</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:37:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727719</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4791" sha1="dzru2ggpqrrlq1mpr2evhgh6pnzou7r" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іii.}}|{{sc|91}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|совѣтни|комъ}}. Нѣсколько позднѣе въ кружкѣ друзей явился еще человѣкъ съ такимъ же культомъ музыки, какой былъ у Станкевича, В. П. Боткинъ. Но Бѣлинскій мало понималъ музыку; она производила на него дѣйствіе только въ рѣдкихъ, исключительныхъ случаяхъ; но съ голоса друзей и Гофмана, онъ также считалъ ее необходимымъ элементомъ полнаго эстетическаго развитія, и потому съ печалью, а иногда съ досадою жаловался на этотъ недостатокъ, который казался ему прискорбной «неполнотой натуры».

«Строгое пониманіе, какъ задачи искусства, такъ и вообще человѣческаго признанія, было въ природѣ Станкевича и лучшихъ людей его круга», — говоритъ его біографъ, и это замѣчаніе особенно должно быть распространено на Бѣлинскаго. «Качество это только развилось отъ чтенія и общихъ размышленій, имъ порожденныхъ… Для Станкевича и избранныхъ друзей его не было въ нравственномъ мірѣ пустыхъ или маловажныхъ вещей. Къ каждому явленію этого міра они подступали весьма серьёзно… Каждый предметъ литературы казался имъ сто{{гравис}}ющимъ того, чтобы изслѣдовать его генеалогію, причину и обстоятельства его происхожденія; часто умъ, серьёзно настроенный, заходилъ слишкомъ далеко въ этихъ поискахъ и не видалъ ближайшей, ограниченной и ничтожной причины, породившей явленіе. Они грѣшили доблестными недостатками, свойственными всякой благородной молодости. Никогда не могло придти въ голову Станкевичу и его друзьямъ, напримѣръ, что новая русская трагедія не есть плодъ стремленія выразить свой взглядъ на ту или другую сторону прежней жизни, а только первый опытъ человѣка, набивающаго себѣ руку вообще на трагедіи. Все было для нихъ событіемъ, порождавшимъ пренія, надежды, заключенія, а иногда длинную серьёзную переписку»&lt;ref&gt;Біогр. Станкевича, стр. 70.&lt;/ref&gt;. Въ перепискѣ Бѣлинскаго найдется не одно подтвержденіе этихъ словъ; дѣло въ томъ, что друзьямъ приходилось за{{гравис}} ново установлять вопросы, которые дѣйствительно бывали чужды для тогдашней литературы и къ которымъ они прилагали всю юношескую впечатлительность. Стремленіе отыскать мысль, отвлеченную философскую подкладку, во многихъ случаяхъ блистательно вознаграждалось глубокими опредѣленіями — каково, напримѣръ, въ особенности первое опредѣленіе Гоголя, не понятаго, какъ извѣстно, на первое время, даже лучшими умами тогдашней литературы; съ другой стороны, оно вело и къ преувеличеніямъ. Впослѣдствіи Бѣлинскій самъ подшучивалъ надъ своими увлеченіями этого времени.

«Строгое пониманіе человѣческаго призванія» сближало {{перенос|дру|зей}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>dzru2ggpqrrlq1mpr2evhgh6pnzou7r</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/112</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225718</id>
    <revision>
      <id>5727720</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:40:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727720</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4775" sha1="1s0s8nif0talk6esyfsbdk5bupex87n" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|92}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|дру|зей}} и въ ихъ личной жизни: между ними не было тайнъ; характеръ, житейскія отношенія, поступокъ, опредѣлялись и подводились подъ свою категорію, вырабатывался свой кодексъ морали. Я передъ вами открытъ», говорилъ Станкевичъ ближайшимъ друзьямъ, а въ томъ числѣ Бѣлинскому, и дѣйствительно переписка друзей свидѣтельствуетъ о полной искренности и чрезвычайномъ довѣріи другъ къ другу. Нѣсколько позднѣе, тотъ же характеръ отношеній возникъ у Бѣлинскаго съ Боткинымъ. Они были совершенно открыты другъ передъ другомъ, взаимно повѣряли себя, дѣлились самыми интимными мыслями и ощущеніями… Бѣлинскій съ ревностью и сурово примѣнялъ моральный кодексъ прежде всего къ самому себѣ — его переписка представляетъ цѣлый рядъ безпощадныхъ самообличеній; противъ нѣкоторыхъ біографу приходится защищать его самого. Но среди крайностей, въ которыя онъ впадалъ, выростало въ немъ то высокое нравственное чувство, которое впослѣдствіи — какъ это хорошо извѣстно по разсказамъ — давало ему въ его кругу неоспариваемый авторитетъ.

Какъ въ этомъ періодѣ кружокъ относился къ дѣйствительности?

Относительно Бѣлинскаго въ тридцатыхъ годахъ надо отличать двѣ главныя и весьма различныя ступени, которыя, впрочемъ, трудно опредѣлить отчетливо, потому что именно за это время матеріалъ для біографіи особенно скуденъ. Мы видѣли, что еще до университета у Бѣлинскаго было извѣстное критическое отношеніе къ жизни, къ общественнымъ предразсудкамъ и т. д. Во время пребыванія въ университетѣ, когда писалась трагедія, и въ первое время послѣ, Бѣлинскій, повидимому, оставался въ этомъ либеральномъ настроеніи, очень непохожемъ на тотъ крайній консерватизмъ, какой внушили ему потомъ вліянія гегелевской философіи. — Для объясненія этого, зайдемъ нѣсколько впередъ.

Въ концѣ тридцатыхъ годовъ, въ періодѣ крайняго гегеліянства, Бѣлинскій сталъ злостно нападать на (нѣкогда боготворимаго) Шиллера, вслѣдствіе ''тенденціозности'' его поэзіи, которая теперь казалась ему не согласной съ законами объективнаго творчества. Станкевичъ, который былъ всегда горячимъ поклонникомъ Шиллера, возставалъ противъ этой вражды, и Бѣлинскій, въ 1839, когда эта вражда успѣла въ немъ перебродить, такъ оправдывалъ свой непріязненный взглядъ на германскаго поэта. «Тутъ вмѣшались личности, — говоритъ онъ въ письмѣ къ Станкевичу: Шиллеръ ''тогда'' (т.-е. въ періодъ крайняго гегеліянства) былъ мой личный врагъ, и мнѣ стоило труда обуздывать мою къ нему ненависть и держаться въ предѣлахъ возможнаго для меня приличія. За что эта {{перенос|нена|висть}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>1s0s8nif0talk6esyfsbdk5bupex87n</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/113</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225719</id>
    <revision>
      <id>5727721</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:40:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727721</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4768" sha1="ox9qwuwqq0216pw67hc7ogq0ir9w604" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іii.}}|{{sc|93}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|нена|висть}} — За субъективно-нравственную точку зрѣнія, за страшную идею долга, за абстрактный героизмъ, за прекраснодушную войну съ дѣйствительностью, за все за это, отъ чего страдалъ я во имя его». Онъ вспоминаетъ время, когда былъ величайшимъ поклонникомъ Шиллера; въ особенности драмы его, — говоритъ Бѣлинскій, — «наложили на меня дикую вражду къ общественнымъ порядкамъ, во имя абстрактнаго идеала общества, оторваннаго отъ географическихъ и историческихъ условій развитія, построеннаго на воздухѣ; бросили меня въ абстрактный героизмъ, внѣ котораго я все презиралъ, все ненавидѣлъ (и еслибъ ты зналъ, какъ дико и болѣзненно!) и въ которомъ и очень хорошо, несмотря на свой неестественный и напряженный восторгъ, сознавалъ себя — нулемъ&lt;ref&gt;См. подробнѣе въ письмѣ къ Станкевичу 29 сентября — 8 октября, 1839 (гл. V).&lt;/ref&gt;.

Настроеніе, описанное здѣсь Бѣлинскимъ: «абстрактный героизмъ», «дикая вражда къ общественнымъ порядкамъ» должны относиться именно къ началу тридцатыхъ годовъ, къ университетской жизни и къ первымъ тѣснымъ связямъ съ кружкомъ Станкевича. Въ разныхъ степеняхъ и оттѣнкахъ оно вѣроятно продолжалось и послѣ, до тѣхъ поръ, когда кружокъ окончательно принялъ положеніе гегелевской философіи о «разумной дѣйствительности».

О взглядахъ самаго кpyжка{{гравис}} на общественные предметы, за это время, можно привести еще одно показаніе — современника, принадлежавшаго къ самому кружку, Константина Аксакова, хотя, высказанное долго спустя (въ 1855 г.), оно не достаточно отчетливо и не свободно отъ позднѣйшихъ взглядовъ автора: Аксаковъ сохранилъ самую теплую память и высокое понятіе о личности Станкевича; онъ признаетъ кружокъ Станкевича замѣчательнымъ явленіемъ въ умственной исторіи нашего общества, хотя самъ потомъ сталъ въ совершенно враждебное отношеніе къ вышедшимъ изъ него дѣятелямъ. «Въ этомъ кружкѣ, — говоритъ Аксаковъ, — выработалось уже общее воззрѣніе на Россію, на жизнь, на литературу, на міръ — воззрѣніе, большею частію ''отрицательное. Искусственность россійскаго классическаго патріотизма, претензіи,'' наполнявшія нашу литературу, усилившаяся фабрикація стиховъ, ''неискренность печатнаго лиризма'', все это породило справедливое желаніе простоты и искренности, породило сильное нападеніе на всякую фразу и эффектъ; и то, и другое высказалось въ кружкѣ Станкевича, быть можетъ, впервые, какъ мнѣніе цѣлаго общества людей. Какъ всегда бываетъ, отрицаніе лжи доводило и здѣсь до односторонности; но, надобно отдать справедливость, односторонность эта&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ox9qwuwqq0216pw67hc7ogq0ir9w604</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/114</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225720</id>
    <revision>
      <id>5727722</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:41:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727722</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4962" sha1="6b8v7gdx6ai5ohtm1a8k5b4as0j2jim" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|94}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;не была крайняя, была искренняя; нападеніе на претензію, иногда даже и тамъ, гдѣ ея не было, — ''не переходило'' само ''въ претензію'', какъ это часто бываетъ, и какъ это было въ другихъ кружкахъ. Одностороннѣе всего были нападенія на Россію, возбужденныя ''казенными ей похвалами''»… К. Аксаковъ говоритъ, что ему, юношѣ, еще многаго не передумавшему, подобные разговоры и «нападенія на Россію», какъ онъ выражается, были иногда тяжелы, но онъ видѣлъ въ кружкѣ постоянный умственный интересъ, стараніе опредѣлить нравственные предметы, и не могъ оторваться отъ него… Мы видимъ, впрочемъ, что по словамъ самого Аксакова, «нападенія» направлялись противъ лжи, неискренности, казенныхъ похвалъ, словомъ, противъ вещей, возмущавшихъ простое нравственное чувство, не искаженное лицемѣріемъ. Дальше видно, что собственнаго либерализма здѣсь вовсе не было… «Кружокъ Станкевича отличался самостоятельностью мнѣнія, свободнаго отъ всякаго авторитета; позднѣе, эта свобода перешла въ буйное отрицаніе авторитета, выразившееся въ критическихъ статьяхъ Бѣлинскаго. Что всего замѣчательнѣе, кружокъ этотъ, будучи свободомысленъ, не любилъ ни фрондёрства, ни либеральничанья, боясь, вѣроятно, той же неискренности, той же претензіи, которыя были ему ненавистнѣе всего; даже вообще, политическая сторона занимала его мало… Очевидно, что этотъ кружокъ желалъ правды, серьёзнаго дѣла, искренности и истины. Это стремленіе, осуществляясь иногда односторонне, было само по себѣ справедливо, и есть явленіе вполнѣ русское. Насмѣшливость и иногда горькая шутка часто звучали въ этихъ студенческихъ бесѣдахъ. Такой кружокъ не могъ быть увлеченъ никакимъ авторитетомъ»… О самомъ Станкевичѣ, котораго Аксаковъ признаетъ человѣкомъ необыкновеннаго и глубокаго ума, которому въ спорахъ должны были уступать даже щегольскіе діалектики того времени, какъ Надеждинъ и М. Б., — Аксаковъ замѣчаетъ: «Онъ имѣлъ сильное значеніе въ своемъ кругу, но это значеніе было вполнѣ свободно и законно, и отношеніе друзей къ Станкевичу, невольно признававшихъ это превосходство, было проникнуто свободною любовью, безъ всякаго чувства зависимости»….

По всей вѣроятности, «абстрактный героизмъ» началъ сглаживаться именно подъ вліяніемъ кружка{{акут}}. «Нападенія на Россію», о которыхъ говоритъ Аксаковъ и которыхъ, впрочемъ, не слѣдуетъ преувеличивать, могли отражать еще прежній взглядъ Бѣлинскаго, и во многомъ были раздѣляемы и Станкевичемъ. На что направлялись «нападенія», мы отчасти видѣли: Бѣлинскій издавна относился враждебно — напримѣръ, къ крѣпостному праву, къ испорченности дворянскаго сословія, къ невѣжеству, грубости или лицемѣрію {{перенос|дру|гого}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6b8v7gdx6ai5ohtm1a8k5b4as0j2jim</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/115</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225721</id>
    <revision>
      <id>5727723</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:42:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727723</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4925" sha1="hee0xotsbev3k976bjhxukm41bgiwen" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іii.}}|{{sc|95}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|дру|гого}} сословія, которому принадлежало нравственное руководительство надъ народомъ; о первомъ можетъ свидѣтельствовать его трагедія, о послѣднемъ мы слышали указанія положительныя. Но тогдашнія мнѣнія Бѣлинскаго не представляли какой-нибудь опредѣленной политической мысли, напр., даже въ томъ туманно-идеалистическомъ родѣ, какъ было въ тогдашнемъ кружкѣ Герцена. Точка зрѣнія Бѣлинскаго была при этомъ только отвлеченно-нравственная: какъ въ своемъ личномъ развитіи они стремились къ извѣстному нравственному совершенству, уразумѣнія котораго искали въ философіи и въ искусствѣ, такъ жизнь общественную разсматривали съ той же моральной точки зрѣнія; ихъ мало занимала «политическая сторона», вѣроятно они мало и знали ее — но, принимая данное положеніе вещей, возмущались только вообще нарушеніями нравственныхъ требованій, нарушеніями закона и человѣколюбія и т. п. Бѣлинскій, по своему страстному характеру, безъ сомнѣнія, высказывался и въ этомъ направленіи всѣхъ рѣзче и рѣшительнѣе, но и для него, при всѣхъ его увлеченіяхъ «абстрактнымъ героизмомъ», главное лежало не здѣсь, а именно въ разъясненіи личнаго нравственнаго идеала. Поэтому впослѣдствіи онъ могъ такъ легко перейти къ крайнему консерватизму по общественнымъ предметамъ: отказываясь отъ прежняго либерализма, онъ думалъ только вѣрнѣе служить личному нравственному идеалу.

Ниже будутъ приведены мнѣнія Бѣлинскаго изъ послѣдующаго періода его развитія, періода полнаго признанія дѣйствительности, предполагаемой «разумною»: эти мнѣнія (окончательно имъ выработанныя уже ''безъ'' Станкевича) могутъ показаться неожиданными, почти невѣроятными, — но тѣмъ не менѣе, въ личномъ развитіи Бѣлинскаго они кажутся намъ успѣхомъ. Въ самомъ дѣлѣ, какъ ни странна была консервативная точка зрѣнія, принятая Бѣлинскимъ, какъ ни велики крайности, къ какимъ она привела его потомъ, — но это былъ по крайней мѣрѣ систематическій взглядъ, который стоялъ выше прежняго, какъ сознательная точка зрѣнія надъ неяснымъ, и потому именно непрочнымъ инстинктомъ. Прежній моральный либерализмъ потому и могъ не удержаться при встрѣчѣ съ новыми понятіями, что не былъ достаточно защищенъ отъ нихъ теоретически. Бѣлинскій былъ въ высокой степени правдивъ въ своихъ мнѣніяхъ: у него не было достаточно аргументовъ противъ новаго взгляда, и онъ его принялъ. Между прочимъ, поэтому особенно становится любопытна и поучительна исторія его развитія: въ немъ логически переработывалось то содержаніе, какое представляла русская жизнь, и результатъ, достигнутый Бѣлинскимъ къ концу его поприща, получаетъ тѣмъ бо{{гравис}}льшую выразительность.
{{---|5em}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>hee0xotsbev3k976bjhxukm41bgiwen</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/116</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225722</id>
    <revision>
      <id>5727724</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:43:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727724</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4885" sha1="ihm9jciqt2pdzsh17iiznc92s632rkh" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|96}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Говоря о кружкѣ Станкевича, не можемъ обойти характеристики, сдѣланной въ одномъ изъ историческихъ трудовъ, посвященныхъ этому времени. Личность Станкевича подвергнута здѣсь весьма суровой критикѣ: его развитіе представляется такъ-сказать барскимъ, его интересы — «пропріетерскою» или помѣщичьею прихотью, и результатъ ихъ опредѣляется какъ эстетическій квіетизмъ, примиреніе со всѣмъ существующимъ и личное самоуслажденіе въ кружкѣ подобныхъ же дилеттантовъ, «обезпеченныхъ» въ житейскомъ отношеніи и потому спокойно признававшихъ или не замѣчавшихъ даннаго порядка вещей. Положеніе Бѣлинскаго въ этомъ кругѣ, и согласіе съ нимъ, является какъ временное, преходящее заблужденіе человѣка, уже не пропріетерскаго положенія и настоящимъ назначеніемъ котораго была именно борьба противъ рутины и общественной несправедливости, но который — подъ вліяніемъ Станкевича — отвлекся отъ своей настоящей дороги соблазномъ эстетическаго эпикуреизма и мелькавшей надеждой найти истину въ туманной философіи кpyжка{{гравис}}. Бѣлинскій не былъ самимъ собой, когда отдавался этимъ вліяніямъ; его собственная натура была слишкомъ не похожа на натуру его друзей и влекла его совсѣмъ въ иную сторону, — временами она и прорывалась среди навѣянныхъ на него идей, и только тогда, когда онъ свергъ съ себя эти оковы эстетически-эпикурейскаго доктринерства, онъ явился во всей своей силѣ, и оказалъ все свое истинное вліяніе&lt;ref&gt;Статьи г. Скабичевскаго, въ «Отеч. Зап.»&lt;/ref&gt;.

Должно отдать справедливость автору, что онъ весьма послѣдовательно излагаетъ свой взглядъ и обставляетъ его внимательнымъ изученіемъ мнѣній кружка{{акут}} и современныхъ имъ сочиненій Бѣлинскаго. Тѣмъ не менѣе, согласиться съ его характеристикой нельзя. Авторъ несправедливъ прежде всего и главнымъ образомъ въ томъ, что забываетъ о важномъ условіи исторической вѣрности — о характерѣ общества и обстановкѣ, среди которыхъ совершалась исторія кpyжка{{гравис}} и Бѣлинскаго. Слова «эстетическій квіетизмъ», «обезпеченное» эпикурейство, со всѣмъ осужденіемъ, какое въ нихъ заключается, могли бы быть справедливы, еслибъ факты, ими обозначенные, происходили въ наше время, въ нашихъ условіяхъ; но это осужденіе несправедливо, когда примѣняется къ тому періоду нашей литературы. На самомъ дѣлѣ это былъ вовсе не квіетизмъ и очень плохое эпикурейство, прежде всего потому, что система мнѣній, обозначаемая этими именами, не была чѣмъ-нибудь законченнымъ и установившимся, а напротивъ, въ глазахъ всѣхъ членовъ кpyжка{{гравис}}, и въ ту самую пору, это была переходная ступень, «{{перенос|мо|ментъ}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ihm9jciqt2pdzsh17iiznc92s632rkh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/117</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225723</id>
    <revision>
      <id>5727725</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:45:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727725</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4765" sha1="3gruk08idmhkza2tsmk7sngyad0fwzq" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іii.}}|{{sc|97}}}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|мо|ментъ}}», какъ любили тогда выражаться, на которомъ никто не успокоивался, и который, напротивъ, стремились развивать дальше — куда бы ни привело развитіе. Двѣ-три цитаты покажутъ, что истинный взглядъ Станкевича и былъ именно таковъ. Въ декабрѣ 1835, защищая философію отъ своего петербургскаго друга, Станкевичъ пишетъ: «…Ходъ человѣческаго ума, его стройное развитіе и приращеніе, вѣчная истина, облекающаяся въ разныя одежды, соотвѣтственно вѣку и народу, и все болѣе и болѣе являющая свою сущность — какое явленіе можетъ быть занимательнѣе?.. Философію я не считаю своимъ призваніемъ; она можетъ быть ступень, черезъ которую я перейду къ другимъ занятіямъ: но прежде всего я долженъ удовлетворить этой потребности. И не столько манитъ меня ''рѣшеніе вопросовъ'', которые болѣе или менѣе рѣшаетъ вѣра, сколько самый ''методъ'' какъ выраженіе послѣднихъ успѣховъ ума. Я еще болѣе хочу убѣдиться въ достоинствѣ человѣка и, признаюсь, хотѣлъ бы убѣдить потомъ другихъ и пробудить въ нихъ высшіе интересы». Любопытно читать въ другомъ его письмѣ слова, заключавшія въ себѣ вѣрное указаніе на то, что{{акут}} и считается его исторической заслугой: «Не знаю, достанетъ ли у меня терпѣнія и силъ, но я займусь философіей. Скучны формы, въ которыя она заключена; но мы ''потерпилмъ за будущее поколѣніе'' и, можетъ быть, съ божіею помощію ''облегчимъ трудъ его''»&lt;ref&gt;Переп., стр. 155, 159.&lt;/ref&gt;. Постоянно занятый отыскиваніемъ философской истины, онъ никогда не говоритъ, чтобъ извѣстная система вполнѣ удовлетворила его, — онъ все ждетъ разрѣшенія впереди. Бѣлинскій, всегда страстный въ своихъ порывахъ, легче Станкевича готовъ былъ принять за несомнѣнную истину то, чему вѣрилъ въ данную минуту, — но вся исторія его мнѣній показываетъ, какъ сильно было надъ нимъ новое, не представлявшееся прежде доказательство. «Чтобы любить истину, должно жертвовать ей своими задушевными мыслями, привычками, предубѣжденіями», — говорилъ онъ въ эти годы, доказывая необходимость анализа и разрушенія ложныхъ авторитетовъ; и самъ онъ никогда не останавливался жертвовать истинѣ самыми задушевными своими мыслями. Словомъ, если одно время Бѣлинскій былъ защитникомъ общественнаго status quo, его мнѣнія все-таки не были квіетизмомъ, какъ и мнѣнія Станкевича. Въ самомъ крайнемъ развитіи этого бытового консерватизма были столь сильные идеальные запросы, что настоящіе защитники общественной неподвижности никогда бы не могли назвать его своимъ.

Немного было и эпикурейства въ этихъ «наслажденіяхъ» {{перенос|ис|кусствомъ}}&lt;noinclude&gt;

{{примечания|title=}}&lt;/noinclude&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3gruk08idmhkza2tsmk7sngyad0fwzq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/118</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225724</id>
    <revision>
      <id>5727726</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:46:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727726</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4924" sha1="cfbp05yijz8o7lcym2qsv86frtasqag" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|98}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|ис|кусствомъ}}, въ этихъ философскихъ бесѣдахъ друзей за стаканами чаю. Естественно было, что люди, занятые вопросами философіи и искусства, предались имъ исключительно, какъ спеціальному своему дѣлу, и забывали все остальное, — но, по тогдашнему пониманію вообще, это остальное все включалось въ вопросы философіи и искусства, а въ этихъ послѣднихъ и былъ для людей того времени единственный путь самосознанія, какой только они могли себѣ представить. Намъ легко теперь видѣть ихъ ошибки, — когда завершился весь тотъ періодъ не только нашей, но и европейской образованности, когда Шеллингъ и Гегель оба сданы въ архивъ, какъ рѣшенныя дѣла. Но должно вспомнить то обаяніе, какимъ окружена была философія въ тѣ десятилѣтія, чтобы признать совершенно законнымъ увлеченіе того молодого поколѣнія. Философія казалась настоящимъ откровеніемъ, и не одни наши юноши были тогда убѣждены, что проникнуть въ ея истины — значитъ уже разомъ рѣшить всѣ вопросы, какіе можетъ представить жизнь природы и жизнь человѣка. Друзья Станкевича, и самъ онъ, принимали очень серьёзно свои поэтическіе интересы: ими естественно овладѣвалъ восторгъ (кажущійся эстетическимъ эпикурействомъ), когда имъ казалось, что восхищающее ихъ поэтическое произведеніе — трагедія Шекспира, стихотвореніе Гёте, повѣсть Гоголя — подтверждаютъ или объясняютъ имъ извѣстное философское положеніе; но, съ другой стороны, противорѣчіе философскихъ догматовъ съ собственной мыслью, чувствомъ, жизнью бывало имъ знакомо, и дѣлалось источникомъ тягостныхъ сомнѣній, у Бѣлинскаго особенно.

Когда философія понималась ими какъ единственная основа, на которой возможно истолкованіе жизни, они естественно стали перебирать ея аргументацію. Не всѣ находили одинаковый выходъ — это зависѣло отъ склада ума и характера; но есть основанія думать, что Станкевичъ не остановился на одномъ эстетическомъ эпикурействѣ. Въ своей перепискѣ съ Бѣлинскимъ изъ-за-границы, Станкевичъ возставалъ противъ нападеній на Шиллера, которыя дѣлалъ тогда Бѣлинскій съ своей «консервативной» точки зрѣнія. Грановскій, жившій съ Станкевичемъ за границей и дѣлившій его основныя понятія, по пріѣздѣ въ Москву (въ 1839), также не могъ сойтись съ тогдашними взглядами Бѣлинскаго. Изъ того и другого надо заключать, что понятія Станкевича не ограничились эстетическимъ эпикурействомъ и общественнымъ консерватизмомъ.

Увлеченіе философіей развивается въ тѣ годы кpyжка{{гравис}}, когда сами участники его были почти юношами. Станкевичу въ 1834 году былъ всего двадцать одинъ годъ; Бѣлинскій былъ не много старше его по лѣтамъ; это была и вообще законная пора идеализма и на&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>cfbp05yijz8o7lcym2qsv86frtasqag</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/119</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225725</id>
    <revision>
      <id>5727727</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:49:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727727</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4938" sha1="sn2tz3nw59moutbn7zlfc9nzilrweg2" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул||{{sc|глава іii.}}|{{sc|99}}}}&lt;/noinclude&gt;половину поэтическаго, на половину отвлеченнаго пониманія жизни, лежавшей еще впереди. Но при всей юношеской незрѣлости, ихъ пониманіе было уже, въ тогдашнихъ условіяхъ, шагомъ впередъ — сравнительно съ тѣмъ, что{{гравис}} господствовало въ литературѣ. Съ «Литературными Мечтаніями» роль Надеждина въ литературѣ можно было считать конченной; понятія кpyжка{{гравис}} Станкевича уже тогда стали выше романтическаго эклектизма Полевого и выше теоретическихъ понятій пушкинскаго круга — а это были главныя силы тогдашней (1834—1836) журналистики, съ которыми можно было бы ихъ сравнивать. Понятія кpyжка{{акут}} уже тѣмъ составляли силу, что были сознательной и цѣльной теоріей; она была выше ходячихъ мнѣній, потому что въ ней былъ методъ и возможность дальнѣйшаго развитія.

Въ самомъ началѣ эстетическое эпикурейство оказало, кромѣ этой отвлеченной, и положительную услугу. Дружескій кружокъ питалъ и укрѣпилъ то эстетическое пониманіе, которое было, можно сказать, врожденнымъ инстинктомъ Бѣлинскаго, и стало потомъ такимъ сильнымъ воспитательнымъ средствомъ въ его рукахъ.

Наконецъ натура Бѣлинскаго была дѣйствительно натура «бойца», какъ о немъ говорятъ, — натура страстная, возбужденная и раздраженная съ дѣтства. Но свойство натуры вовсе не предполагало, чтобы его ''мысль'' шла непремѣнно тѣмъ, а не другимъ путемъ. Къ свойству натуры надо прибавить еще свойство ума, логическая послѣдовательность котораго дѣлала то, что, принявъ извѣстную мысль, Бѣлинскій развивалъ ее до послѣднихъ результатовъ, даже до такихъ, гдѣ его непосредственное чувство возмущалось противъ его теоретическаго вывода, — и оставить ложную точку зрѣнія онъ могъ только тогда, когда цѣлыя массы аргументовъ собирались, чтобы низложить ее. Бѣлинскій проходилъ и ошибочныя точки зрѣнія, — особенно въ начавшійся вскорѣ періодъ его гегеліянскихъ увлеченій; но Станкевичъ нисколько не былъ въ этомъ виноватъ, и Бѣлинскій ушелъ въ этомъ направленіи дальше всего своего круга. Философская школа въ то время была почти единственная, въ которой могъ воспитаться строгій послѣдовательный образъ мыслей; и она дѣйствительно оказала Бѣлинскому великую пользу; она сразу поставила его во главѣ русской критики, выше всѣхъ его предшественниковъ и современниковъ, которые питались эклектическими сентенціями французскаго и нѣмецкаго романтизма, и даже такихъ проницательныхъ цѣнителей искусства, образованныхъ самой ихъ художественной природой, каковы были Пушкинъ и Гоголь. — Для того, чтобы энергія Бѣлинскаго направилась, наконецъ, на вопросы общественной жизни, нужно было знаніе этой жизни, а этого знанія у Бѣлинскаго въ то время не было.
{{---|5em}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>sn2tz3nw59moutbn7zlfc9nzilrweg2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Belinskiy yego zhizn i perepiska.pdf/120</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225726</id>
    <revision>
      <id>5727728</id>
      <timestamp>2026-07-06T04:51:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>TheyStoleMyNick</username>
        <id>124258</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5727728</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="4939" sha1="ee5jdd35c8qnqk78zdipf60nmrowz3k" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;TheyStoleMyNick&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;{{колонтитул|{{sc|100}}|{{sc|в. г. бѣлинскій}}|}}&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
Съ перваго появленія на литературномъ поприщѣ, Бѣлинскій обратилъ на себя вниманіе и читателей, и литературныхъ кружковъ; это вниманіе было еще усилено его дальнѣйшими работами. Уже вскорѣ Бѣлинскій пріобрѣлъ самыя теплыя сочувствія у людей, умѣвшихъ понимать и дорожить успѣхами литературы, и особенно въ новомъ литературномъ поколѣніи&lt;ref&gt;О впечатлѣніи, произведенномъ первыми трудами Бѣлинскаго ср. Воспоминанія Панаева (Соврем. 1861, февр. 636—638), г. Тургенева (Вѣстн. Европы, 1869, апр. 695—697).
{{pb}}
Лажечниковъ, жившій тогда въ Твери, въ письмѣ отъ 26 ноября 1834, спрашивалъ Бѣлинскаго: «Что вы подѣлываете? Что Ник. Ив. (Надеждинъ)? Чьи это у него такія бойкія, умныя «Мечтанья» (Литературныя)? Описаніе царствованія Екатерины насъ восхищаетъ. Увѣдомьте съ первою почтою, кто авторъ ихъ? также нѣтъ-ли еще литературныхъ тайнъ?» Комплиментъ былъ вѣроятно неподдѣльный.&lt;/ref&gt;. Въ то же время стала обнаруживаться и вражда, которая потомъ разрослась до настоящей ненависти. Не говоря о томъ озлобленіи, которое возымѣла противъ него компанія Греча и Булгарина, вмѣстѣ съ Сенковскимъ, вѣрно понявшая въ немъ своего непримиримаго врага&lt;ref&gt;Они уже съ этого времени начали противъ Бѣлинскаго весьма неблаговидные походы; ср. полемическія статьи Бѣлинскаго въ Сочин. I, 483—489, 492—506; II, 274 и слѣд.&lt;/ref&gt;; не говоря о томъ, что на Бѣлинскаго смотрѣли косо и университетскіе писатели, какъ Погодинъ и Шевыревъ, особенно послѣдній, котораго странныя литературныя притязанія Бѣлинскій сначало мягко, но потомъ весьма рѣшительно изобличалъ&lt;ref&gt;Относительно Шевырева. въ особенности статья {{опечатка2|»|«}}O критикѣ и литературныхъ мнѣніяхъ Моск. Наблюдателя», Сочин. II, стр. 75 и слѣд.&lt;/ref&gt;; не говоря, наконецъ, о той враждѣ, которую навлекала Бѣлинскому его критическая строгость со стороны всякихъ задѣтыхъ авторскихъ самолюбій — Бѣлинскаго встрѣтилъ не совсѣмъ дружелюбно и кружокъ Пушкина. Повидимому, онъ имѣлъ съ критикой Бѣлинскаго много общаго и въ здравыхъ эстетическихъ понятіяхъ, и въ сужденіи о многихъ фактахъ старой и новой литературы, и въ восторженномъ признаніи Пушкинской поэзіи; тогдашнія мнѣнія Бѣлинскаго, повидимому, не должны были вызывать со стороны этого кружка{{гравис}} особенныхъ возраженій, — тѣмъ не менѣе, инстинкты были различны, и Бѣлинскій не имѣлъ здѣсь сочувствія. Пушкинскій кружокъ былъ равнодушенъ къ нѣмецкой философіи; увлеченіе москвичей самому Пушкину казалось чрезмѣрнымъ — нѣмецкая философія казалась ему полезной развѣ тѣмъ, что отвлекала отъ французскаго либерализма&lt;ref&gt;Сочин. Пушкина, изд. 1871, т. V, стр. 876.&lt;/ref&gt;. Но была и другая причина несочувствія: въ Пушкинскомъ кружкѣ продолжали {{перенос|хра|ниться}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ee5jdd35c8qnqk78zdipf60nmrowz3k</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Александра Николаевна Иванова</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1225727</id>
    <revision>
      <id>5727735</id>
      <timestamp>2026-07-06T06:47:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Обавторе | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= Иванова | ФАМИЛИЯ        = Иванова  | ИМЕНА          = Александра Николаевна | ВАРИАНТЫИМЁН   =  | ОПИСАНИЕ       = советский ботаник | ДРУГОЕ         =  | ДАТАРОЖДЕНИЯ   =  | МЕСТОРОЖДЕНИЯ  =  | ДАТАСМЕРТИ     =  | МЕСТОСМЕРТИ    =  | ИЗОБРАЖЕНИЕ    =  | ВИКИДАННЫЕ...»</comment>
      <origin>5727735</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3454" sha1="tdobv642zmhb7c5ubuffhw58j4y709p" xml:space="preserve">{{Обавторе
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= Иванова
| ФАМИЛИЯ        = Иванова 
| ИМЕНА          = Александра Николаевна
| ВАРИАНТЫИМЁН   = 
| ОПИСАНИЕ       = советский ботаник
| ДРУГОЕ         = 
| ДАТАРОЖДЕНИЯ   = 
| МЕСТОРОЖДЕНИЯ  = 
| ДАТАСМЕРТИ     = 
| МЕСТОСМЕРТИ    = 
| ИЗОБРАЖЕНИЕ    = 
| ВИКИДАННЫЕ     = 
| ВИКИПЕДИЯ      = 
| ВИКИЦИТАТНИК   = 
| ВИКИСКЛАД      = 
| ВИКИЛИВРУ      = 
| ЭСБЕ           = 
| Google         = 
}}
== Библиография ==
=== Книги ===
* Тунговое дерево  / А. Н. Иванова, Г. И. Канчавели. - Москва : Сельхозгиз, 1939 (Ленинград). - 132 с. : ил.; 20 см.
* Культура тунгового дерева  : Утв. Гл. упр. чайной пром-сти НКПП СССР. - Москва ; Ленинград : Пищепромиздат, 1939 (Москва). - 24 с. : ил.; 19 см. - (Учебник для курсов повышенного типа).
* Культура чая   / И. М. Бережной, А. Н. Иванова и И. М. Селецкий. - Москва : Сельхозгиз, 1950 (тип. &quot;Кр. пролетарий&quot;). - 268 с. : ил.; 20 см. - (Учебники и учебные пособия для сельско-хозяйственных техникумов).
* Агротехника выращивания чайного растения и опыт передовиков чайного хозяйства : диссертация ... кандидата сельскохозяйственных наук : 06.00.00. - [Москва], 1953. - 210 с. : ил.
* Агротехника выращивания чайного растения и опыт передовиков чайного хозяйства : Автореферат дис., представл. на соискание учен. степени кандидата с.-х. наук / Груз. с.-х. ин-т М-ва сельского хозяйства и заготовок СССР. - Москва : [б. и.], 1953. - 12 с.; 21 см. —  [https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01005800323?page=1&amp;rotate=0&amp;theme=white скан в РГБ]
* Субтропические культуры   : Сборник статей. /  сост.: А. Н. Иванова - Москва : Сельхозгиз, 1959. - 248 с. : ил.; 20 см.
* Чай и цитрусовые культуры Китая, Индии, Цейлона  / А. Н. Иванова, канд. с.-х. наук. - Москва : Сельхозгиз, 1959. - 195 с. : ил.; 21 см.

=== Статьи ===
* Пять лет промышленного развития тунга /  Иванова А. Н. // Советские субтропики, Москва, 1935, № 11, С. 90—93 

=== Энциклопедические статьи ===
{{#categorytree:Словарные статьи Александры Николаевны Ивановой|mode=pages}}

{{АП|ГОД=|ВОВ=Работник}}
[[Категория:Писатели СССР]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Авторы первого издания БСЭ]]
[[Категория:Писатели России]]</text>
      <sha1>tdobv642zmhb7c5ubuffhw58j4y709p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>О красоте Петрограда (Курбатов)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225728</id>
    <revision>
      <id>5727758</id>
      <timestamp>2026-07-06T09:18:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Семён Семёныч</username>
        <id>26505</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОРЫ = [[Автор:Владимир Яковлевич Курбатов|В. Курбатов]] | НАЗВАНИЕ = О красоте Петрограда | ДАТАПУБЛИКАЦИИ= 1915 | ИСТОЧНИК= О красоте Петрограда. — Петроград, 1915. | ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire | СТИЛЬ=text }}__NOTOC____NOEDITSECTION__  == О красоте Петрограда. == &lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;Лекции...»</comment>
      <origin>5727758</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="25376" sha1="lsp8mdve6muselueiu261jmisvrvvfm" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОРЫ = [[Автор:Владимир Яковлевич Курбатов|В. Курбатов]]
| НАЗВАНИЕ = О красоте Петрограда
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ= 1915
| ИСТОЧНИК= О красоте Петрограда. — Петроград, 1915.
| ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire
| СТИЛЬ=text
}}__NOTOC____NOEDITSECTION__

== О красоте Петрограда. ==
&lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;Лекции В. Я. Курбатова в Александровском зале Городской Думы 9, 14, 18 и 23 апреля 1915 г.&lt;/p&gt;

I. Образование и расцвет петроградского барокко.
&lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;(Эпоха Петра и Елизаветы).&lt;/p&gt;

Искусство Петрограда является непосредственным продолжением великого русла русского искусства, хотя и кажется, что был временный разрыв в момент основания нового города, назначенного для иных целей, чем остальные русские. Русское искусство стремилось издавна к двум главным идеалам: северному (новгородскому) и срединному (московскому).

Первый характеризуется стремлением к возможной простоте и ясности, т. е. является идеалом классическим (Спас Нередица), а второй к возможной сложности («столповые» храмы, охваченные галлереей в Москве и Ярославле), т. е. является барочным.

Русское искусство, благодаря развитию архитектуры иконописи, выработало колоссальное мастерство и свободу применения форм. Оно не могло ответить в первый момент нуждам строительства нового города, как не могло ответить им и все европейское зодчество.

Петр при основании Петербурга уже думал о его красоте, откуда название «Парадиз», но вначале не мог найти крупных архитекторов. (Д. Трезини, Шедель). После Полтавы приглашаются лучшие зодчие, которых только мог достать Петр (Шедель и Леблон), но им удалось сделать очень мало, а помощникам и преемникам их пришлось считаться с теоретическими влияниями и французскими, и английскими.

При Анне Иоанновне Земцев постепенно переходит от ранне-петербургских замыслов к русским идеалам (Церковь Св. Симеония), а Пьетро Трезини вносит итальянские приемы.

Еще Петр наметил планировки целых частей города (первый проект Леблона и три перспективы, расходящие от Адмиралтейства), впоследствии заботы о красоте города продолжались. Петербург поражал красотою широких и длинных улиц, а также садами, о которых заботился Петр и устраивал при своих многочисленных дворцах в городе и на взморье. Обстановка домов создавалась под английским и голландским влиянием, в церковной же обстановке чувствовалось влияние Москвы.

{{---|width=15%}}

Эпоха императрицы Елизаветы была временем расцвета русского барокко, потому что уроки иностранного искусства были уже использованы и появился гений (В. В. Растрелли), впитавший все, что дали предыдущие эпохи. Растрелли часть детства и отрочества провел в Петербурге и мог ознакомиться с задачами зодчества молодой столицы. Заграничные поездки познакомили его с мастерством западного барокко, достигшего полного расцвета во Франции. Во время пребывания двора в Москве Растрелли сроднился с московским зодчеством предыдущих эпох и сам строил в Москве. При Елизавете Растрелли мог развернуть свое знание и талант, перейдя от третьего зимнего дворца, выполненного под французским влиянием, к богато украшенным одноэтажным дворцам (Перово и летний), а затем ко все большей роскоши и строгости стиля (Аничков дворец, Пажеский корпус и дом Строганова). Почти всем своим постройкам Растрелли придавал художественную целостность (двор Аничкова дворца, проект расширения петергофских фонтанов, переделка петергофского дворца). Идеал гражданской постройки по представлению Растрелли заключается в большом просторе (усадебный прием) и обилии воздуха и света (боковые флигеля Зимнего дворца, галлереи Царского Села).

Растрелли достиг высшего совершенства как в частностях, так и в планах грандиознейших сооружений (царскосельский дворец с Мон—Бижу и Эрмитажем, Зимний и Смольный). Он развил московский идеал церковного строительства, так как дал великолепные решения для пятиглавия (Сергиева пустынь, Царское Село и Петергоф), для шатровой церкви (Новый Иерусалим) и, наконец, в Смольном достиг одновременно высшего идеала как русского церковного строительства, так и европейского церковного строительства эпохи барокко.

Растрелли дал многочисленные и превосходные образцы дворцовых обстановок (Строганов, Зимний) и церковного устройства (Сергиева пустынь, Царское Село). Растрелли был окружен целым роем учеников, создавших как под руководством учителя, так и самостоятельно ряд церквей (в том числе Собор Николы Морского и колпинскую церковь) и домов (Саввы Яковлева). Растрелли помогали великолепные резчики и живописцы (Валерьяни).

Елизаветинский Петербург состоял таким образом из ряда великолепных усадеб, окруженных садами, и являлся исключительным по роскоши и блеску и первоклассным по красоте городом и притом городом русским.

II. Переход от барокко к классицизму.
&lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;(Время Императрицы Екатерины II и Императора Павла І).&lt;/p&gt;

В последних произведениях Растрелли достиг не только высшего предела блеска и роскоши, но и высшего совершенства и строгости, подготовив тем переход к искусству спокойному и ясному (классический идеал). Это проявилось тотчас после него, как сказалось на западе после самых блестящих мастеров барокко (Ванвителли после Бернини, Роберт де Котт после Фр. Манеара и Лево). В Петербурге сверх того было много простора для стройки и даже служебные здания воздвигались первоклассными мастерами (Тучков Буян). Первый крупный после Растрелли мастер Ринальди начал с изящных ораниенбаумских построек, перешел к спокойным и изящным формам Владимирского собора и закончил почти равномерным фасадом Мраморного дворца и спокойными Орловскими воротами (Царское Село). Фельтен дал скромные образцы церковных построек (Армянская, Св. Анны, Св. Екатерины) грандиозного, но несложного фасада Старого Эрмитажа и главное был творцом «берегового гранита» Невы, решетки Летнего сада и полукруглой формы Дворцовой площади.

Кокоринов, начавший в стиле Растрелли (Генерал-Прокурорский дом), и Баженов, принесший и желавший развить идеалы Кл. Перро и Габриэля (Александровская половина Смольного), пытались развернуть грандиозные замыслы, но это им не удалось. Делямотт, исходивший подобно Баженову из стремлений французского зодчества, дал столь грандиозные сооружения как Академия Художеств и Новая Голландия, а в Малом Эрмитаже и костеле Св. Екатерины дошел до такой ясности замысла, что почти подошел к классицизму. Последним отзвуком барокко было сооружение при Императоре Павле Михайловского замка и всей прилегающей площади.

{{---|width=15%}}

Стремление к классицизму возникло в ХVI веке по двум причинам: естественной — т. е. стремлению к простоте и совершенству основных форм и искусственной — т. e. теоретическим увлечениям формами античного творчества, что привело к ложно классицизму. Только в России классицизм мог достигнуть величайшего выражения, потому что, во-первых, страна уже обладала высокой художественной культурой, а во вторых — политические идеалы того времени были просты и несложны.

Первые русские попытки (Старова) по существу слишком сложны и ложноклассичны; первые работы Гваренги (царскосельский концертный зал) хотя относительно просты, но по существу ложноклассичны. Только в России Гваренги мог сделаться и сделался настоящим классиком, допуская и отступления от классицизма только для московских построек. Стиль его упрощался и крепчал по мере перехода от Эрмитажного театра и Александровского дворца к Государственному Банку, Английскому дворцу, Академии Наук, Бирже, Мариинской больнице, институтам и Кабинету Его Величества. Внутренние отделки от сравнительно пышных эрмитажных и Зимнего дворца переходят к строжайшим (зало в доме гр. Шереметева, в доме Кушелева-Безбородко и Смольном Институте). Вокруг Гваренги группировались второстепенные мастера (например, Русска — автор Конногвардейских казарм).

Петербург к концу XVIII века продолжал быть собранием громадных усадеб, построеннных в двух противоположных стилях (классицизма и барокко), Нева была уже окована гранитом и окаймлена дворцами.

III. Столица русской империи.
&lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;(Время Императора Александра I и начало царствования Николая I).&lt;/p&gt;

Гваренги дал образцы совершеннейшего классицизма, казавшегося немного холодным и не подобающим столице Империи, войска которой должны были вступить в столицы величайшего из властителей нового мира (Париж). Этому требованию ответили Воронихин, Захаров и Росси. Воронихин, сын крестьянина Пермской губернии, исходил из образцов английского элладизма, доведенного до предела Камероном в Павловске. Однако, Воронихину удалось найти новую форму храма, близкую к идее московских и ярославских папертей, и построить храм обширный и прозрачный внутри (Казанский собор). Для гражданского здания он сумел применить самую совершенную форму колонн, но в самом неожиданном сочетании (Горный Институт).

Захаров исходил из идей французского ложноклассицизма, но Петербург дал ему возможность такого размаха, при котором самые фантастичные мечтания ложноклассицизма стали реальными (Адмиралтейство).

Воронихин сумел не только задумывать великолепные украшения дворцов и храмов, но и привлекать к ним лучших исполнителей (Щедрина, Мартоса, Прокофьева, Боровиковского и т. д.), а Захаров дал возможность Щедрину выполнить самые грандиозные декоративные фигуры из существовавших. Немного ранее Козловский создал один из совершеннейших памятников ХVІІІ века (Суворовский). Первоклассным скульпторам заказывались кладбищенские памятники.

{{---|width=15%}}

Войска, возвращавшиеся из Парижа, вошли в Петербург через последнее произведение Гваренги — Нарвские ворота, которые пышнее его работ 1803 года. Прием Гваренги был применен Росси для Аничковских павильонов, а последние были началом отделки целого участка города, выполненного, правда, позже. Росси соединил строгость и торжественность классицизма Гваренги с высшею пышностью и логичностью барокко (в том числе и Баженова). Аничковские павильоны и Елагин дворец по замыслу еще барочны, Михайловский дворец уже строго классичен. Арка Штаба является самою грандиозною, торжественною и строгою постройкою всего европейского зодчества. Театральная улица заключает многие приемы барокко, хотя остается в высшей мере классичной, а внутренняя отделка Александринского театра является пределом пышности.

Вновь задуманные планы городских участков частью строго классичны (Михайловская площадь), но не всегда подчинены простейшей форме, потому что мастерство позволяло считаться и с прежними постройками и условиями жизни, а садовая архитектура создавала величайшие образцы пейзажного садоводства.

Рядом с Росси работали Стасов, творец не столь строгих, но совершенных построек (Троицкий и Преображенский соборы, Конюшенная церковь, Московские ворота) и ряд второстепенных мастеров (Михайловы, Филиппов и т. п.). Петербург от арки Главного Штаба до окраин состоял из зданий в высшей степени строгих, аристократичных, среди которых возвышались перлы мировой архитектуры. Убранство набережной, мосты и фонари дополняли совершенство стиля.

Упадок начался с вторжения теоретического ложноклассицизма (Томон и Монферран) и, главное, немецкого экклектизма (Кленце, Тон, Штакеншнейдер).

IV. Императорские летние резиденции под Петроградом.
&lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;(Стрельна, Петергоф, Царское село и Павловск).&lt;/p&gt;

Идея выселения за город появляется впервые в ХVII веке (перенос Людовиком XIV резиденции из Версаля в Париж). После чего в Европе появляется ряд дворцов, выстроенных или на пустом месте или при деревушках. Создавая свой «Парадиз», Петр задумал первые загородные дворцы и неизбежные при них парки. Садовая архитектура является самостоятельным отделом искусства и высшим образцом ее являются произведения Ленотра. Леблон не понял идей своего учителя Ленотра, а потому план летнего сада далеко не совершенен, наоборот, первый план Стрельны является и оригинальным и совершенным.

Замысел Петергофа еще более финален, как резиденция «владыки моря». Петр для Петергофа выбрал совершеннейшие формы и нашел отличных исполнителей (Леблон и Пино). Замысел Петра был понят и доведен до конца Елизаветой Петровной и Растрелли, но там не хватало места для резиденции «Дщери Петровой». В Царском Селе Растрелли мог развернуть как замысел дворца, почетного двора, архитектурных садов, двух самых пышных павильонов, какие знает история искусства (Эрмитаж и Мон—Бижу), а внутри дворца достигнуть ошеломляющей роскоши.

Екатерина ІІ нарушила замыслы Елизаветы, но зато добавила одно из самых грандиозных садовых сооружений барокко (Агатовые комнаты, Камеронова галлерея, Пантдус), самые уютные комнаты с драгоценнейшей и изящнейшей отделкой Камерона.

{{---|width=15%}}

Как за расцветом барокко в архитектуре следовал классицизм, так от архитектурных садов перешли к пейзажным паркам. Первым образцом последних в России был ручей Царского Села с многочисленными павильонами Камерона, Гваренги и др. Камерон исходил из форм английского элладизма, но мог развернуть свои замыслы только в Павловске, где ему было предоставлено устроить дворец, парк и все парковые постройки. Для дворца он допустил самые серьезные отступления от типа Палладиевой ротонды, для парка придумал самую свободную по замыслу постройку (Аполлонова Колоннада) и первую по простоте и серьезности (Храм Дружбы). Украшения Павловска продолжались со времени основания до смерти Императрицы Марии Феодоровны и при том так, что каждый следующий мастер начинал как продолжатель и ученик предыдущего. Камерону помогал там Бренна, а затем Воронихин, Воронихина сменил Росси и рядом с ним работал Гонзаго. Благодаря вниманию и заботам Императрицы все работы были согласованы. В настоящее время внутреннее убранство дворца сохраняет до мелочей убранство начала XIX века, а парк — вид, приданный ему Гонзаго. Части парка, созданные Камероном, принадлежат к лучшим образцам пейзажного стиля, а части, созданные Гонзаго, величайшим образцом этого стиля. Таким образом, Павловск является последним совершеннейшим и совершенно цельным образцом великого искусства XVIII века.

[[Категория:Санкт-Петербург]]
[[Категория:Владимир Яковлевич Курбатов]]</text>
      <sha1>lsp8mdve6muselueiu261jmisvrvvfm</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5727760</id>
      <parentid>5727758</parentid>
      <timestamp>2026-07-06T09:26:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Семён Семёныч</username>
        <id>26505</id>
      </contributor>
      <origin>5727760</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="25498" sha1="fty703m1jfinxrz66pze26ijse0l3a0" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОРЫ = [[Автор:Владимир Яковлевич Курбатов|В. Курбатов]]
| НАЗВАНИЕ = О красоте Петрограда
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ= 1915
| ИСТОЧНИК= О красоте Петрограда. — Петроград, 1915.
| ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire
| СТИЛЬ=text
}}__NOTOC____NOEDITSECTION__

== О красоте Петрограда. ==
&lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;Лекции В. Я. Курбатова в Александровском зале Городской Думы 9, 14, 18 и 23 апреля 1915 г.&lt;/p&gt;

&lt;p style=&quot;text-align:center;font-weight:bold;&quot;&gt;I. Образование и расцвет петроградского барокко.&lt;/p&gt;
&lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;(Эпоха Петра и Елизаветы).&lt;/p&gt;

Искусство Петрограда является непосредственным продолжением великого русла русского искусства, хотя и кажется, что был временный разрыв в момент основания нового города, назначенного для иных целей, чем остальные русские. Русское искусство стремилось издавна к двум главным идеалам: северному (новгородскому) и срединному (московскому).

Первый характеризуется стремлением к возможной простоте и ясности, т. е. является идеалом классическим (Спас Нередица), а второй к возможной сложности («столповые» храмы, охваченные галлереей в Москве и Ярославле), т. е. является барочным.

Русское искусство, благодаря развитию архитектуры иконописи, выработало колоссальное мастерство и свободу применения форм. Оно не могло ответить в первый момент нуждам строительства нового города, как не могло ответить им и все европейское зодчество.

Петр при основании Петербурга уже думал о его красоте, откуда название «Парадиз», но вначале не мог найти крупных архитекторов. (Д. Трезини, Шедель). После Полтавы приглашаются лучшие зодчие, которых только мог достать Петр (Шедель и Леблон), но им удалось сделать очень мало, а помощникам и преемникам их пришлось считаться с теоретическими влияниями и французскими, и английскими.

При Анне Иоанновне Земцев постепенно переходит от ранне-петербургских замыслов к русским идеалам (Церковь Св. Симеония), а Пьетро Трезини вносит итальянские приемы.

Еще Петр наметил планировки целых частей города (первый проект Леблона и три перспективы, расходящие от Адмиралтейства), впоследствии заботы о красоте города продолжались. Петербург поражал красотою широких и длинных улиц, а также садами, о которых заботился Петр и устраивал при своих многочисленных дворцах в городе и на взморье. Обстановка домов создавалась под английским и голландским влиянием, в церковной же обстановке чувствовалось влияние Москвы.

Эпоха императрицы Елизаветы была временем расцвета русского барокко, потому что уроки иностранного искусства были уже использованы и появился гений (В. В. Растрелли), впитавший все, что дали предыдущие эпохи. Растрелли часть детства и отрочества провел в Петербурге и мог ознакомиться с задачами зодчества молодой столицы. Заграничные поездки познакомили его с мастерством западного барокко, достигшего полного расцвета во Франции. Во время пребывания двора в Москве Растрелли сроднился с московским зодчеством предыдущих эпох и сам строил в Москве. При Елизавете Растрелли мог развернуть свое знание и талант, перейдя от третьего зимнего дворца, выполненного под французским влиянием, к богато украшенным одноэтажным дворцам (Перово и летний), а затем ко все большей роскоши и строгости стиля (Аничков дворец, Пажеский корпус и дом Строганова). Почти всем своим постройкам Растрелли придавал художественную целостность (двор Аничкова дворца, проект расширения петергофских фонтанов, переделка петергофского дворца). Идеал гражданской постройки по представлению Растрелли заключается в большом просторе (усадебный прием) и обилии воздуха и света (боковые флигеля Зимнего дворца, галлереи Царского Села).

Растрелли достиг высшего совершенства как в частностях, так и в планах грандиознейших сооружений (царскосельский дворец с Мон-Бижу и Эрмитажем, Зимний и Смольный). Он развил московский идеал церковного строительства, так как дал великолепные решения для пятиглавия (Сергиева пустынь, Царское Село и Петергоф), для шатровой церкви (Новый Иерусалим) и, наконец, в Смольном достиг одновременно высшего идеала как русского церковного строительства, так и европейского церковного строительства эпохи барокко.

Растрелли дал многочисленные и превосходные образцы дворцовых обстановок (Строганов, Зимний) и церковного устройства (Сергиева пустынь, Царское Село). Растрелли был окружен целым роем учеников, создавших как под руководством учителя, так и самостоятельно ряд церквей (в том числе Собор Николы Морского и колпинскую церковь) и домов (Саввы Яковлева). Растрелли помогали великолепные резчики и живописцы (Валерьяни).

Елизаветинский Петербург состоял таким образом из ряда великолепных усадеб, окруженных садами, и являлся исключительным по роскоши и блеску и первоклассным по красоте городом и притом городом русским.

&lt;p style=&quot;text-align:center;font-weight:bold;&quot;&gt;II. Переход от барокко к классицизму.&lt;/p&gt;
&lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;(Время Императрицы Екатерины II и Императора Павла І).&lt;/p&gt;

В последних произведениях Растрелли достиг не только высшего предела блеска и роскоши, но и высшего совершенства и строгости, подготовив тем переход к искусству спокойному и ясному (классический идеал). Это проявилось тотчас после него, как сказалось на западе после самых блестящих мастеров барокко (Ванвителли после Бернини, Роберт де Котт после Фр. Манеара и Лево). В Петербурге сверх того было много простора для стройки и даже служебные здания воздвигались первоклассными мастерами (Тучков Буян). Первый крупный после Растрелли мастер Ринальди начал с изящных ораниенбаумских построек, перешел к спокойным и изящным формам Владимирского собора и закончил почти равномерным фасадом Мраморного дворца и спокойными Орловскими воротами (Царское Село). Фельтен дал скромные образцы церковных построек (Армянская, Св. Анны, Св. Екатерины) грандиозного, но несложного фасада Старого Эрмитажа и главное был творцом «берегового гранита» Невы, решетки Летнего сада и полукруглой формы Дворцовой площади.

Кокоринов, начавший в стиле Растрелли (Генерал-Прокурорский дом), и Баженов, принесший и желавший развить идеалы Кл. Перро и Габриэля (Александровская половина Смольного), пытались развернуть грандиозные замыслы, но это им не удалось. Делямотт, исходивший подобно Баженову из стремлений французского зодчества, дал столь грандиозные сооружения как Академия Художеств и Новая Голландия, а в Малом Эрмитаже и костеле Св. Екатерины дошел до такой ясности замысла, что почти подошел к классицизму. Последним отзвуком барокко было сооружение при Императоре Павле Михайловского замка и всей прилегающей площади.

Стремление к классицизму возникло в ХVI веке по двум причинам: естественной — т. е. стремлению к простоте и совершенству основных форм и искусственной — т. e. теоретическим увлечениям формами античного творчества, что привело к ложно классицизму. Только в России классицизм мог достигнуть величайшего выражения, потому что, во-первых, страна уже обладала высокой художественной культурой, а во вторых — политические идеалы того времени были просты и несложны.

Первые русские попытки (Старова) по существу слишком сложны и ложноклассичны; первые работы Гваренги (царскосельский концертный зал) хотя относительно просты, но по существу ложноклассичны. Только в России Гваренги мог сделаться и сделался настоящим классиком, допуская и отступления от классицизма только для московских построек. Стиль его упрощался и крепчал по мере перехода от Эрмитажного театра и Александровского дворца к Государственному Банку, Английскому дворцу, Академии Наук, Бирже, Мариинской больнице, институтам и Кабинету Его Величества. Внутренние отделки от сравнительно пышных эрмитажных и Зимнего дворца переходят к строжайшим (зало в доме гр. Шереметева, в доме Кушелева-Безбородко и Смольном Институте). Вокруг Гваренги группировались второстепенные мастера (например, Русска — автор Конногвардейских казарм).

Петербург к концу XVIII века продолжал быть собранием громадных усадеб, построенных в двух противоположных стилях (классицизма и барокко), Нева была уже окована гранитом и окаймлена дворцами.

&lt;p style=&quot;text-align:center;font-weight:bold;&quot;&gt;III. Столица русской империи.&lt;/p&gt;
&lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;(Время Императора Александра I и начало царствования Николая I).&lt;/p&gt;

Гваренги дал образцы совершеннейшего классицизма, казавшегося немного холодным и не подобающим столице Империи, войска которой должны были вступить в столицы величайшего из властителей нового мира (Париж). Этому требованию ответили Воронихин, Захаров и Росси. Воронихин, сын крестьянина Пермской губернии, исходил из образцов английского элладизма, доведенного до предела Камероном в Павловске. Однако, Воронихину удалось найти новую форму храма, близкую к идее московских и ярославских папертей, и построить храм обширный и прозрачный внутри (Казанский собор). Для гражданского здания он сумел применить самую совершенную форму колонн, но в самом неожиданном сочетании (Горный Институт).

Захаров исходил из идей французского ложноклассицизма, но Петербург дал ему возможность такого размаха, при котором самые фантастичные мечтания ложноклассицизма стали реальными (Адмиралтейство).

Воронихин сумел не только задумывать великолепные украшения дворцов и храмов, но и привлекать к ним лучших исполнителей (Щедрина, Мартоса, Прокофьева, Боровиковского и т. д.), а Захаров дал возможность Щедрину выполнить самые грандиозные декоративные фигуры из существовавших. Немного ранее Козловский создал один из совершеннейших памятников ХVІІІ века (Суворовский). Первоклассным скульпторам заказывались кладбищенские памятники.

Войска, возвращавшиеся из Парижа, вошли в Петербург через последнее произведение Гваренги — Нарвские ворота, которые пышнее его работ 1803 года. Прием Гваренги был применен Росси для Аничковских павильонов, а последние были началом отделки целого участка города, выполненного, правда, позже. Росси соединил строгость и торжественность классицизма Гваренги с высшею пышностью и логичностью барокко (в том числе и Баженова). Аничковские павильоны и Елагин дворец по замыслу еще барочны, Михайловский дворец уже строго классичен. Арка Штаба является самою грандиозною, торжественною и строгою постройкою всего европейского зодчества. Театральная улица заключает многие приемы барокко, хотя остается в высшей мере классичной, а внутренняя отделка Александринского театра является пределом пышности.

Вновь задуманные планы городских участков частью строго классичны (Михайловская площадь), но не всегда подчинены простейшей форме, потому что мастерство позволяло считаться и с прежними постройками и условиями жизни, а садовая архитектура создавала величайшие образцы пейзажного садоводства.

Рядом с Росси работали Стасов, творец не столь строгих, но совершенных построек (Троицкий и Преображенский соборы, Конюшенная церковь, Московские ворота) и ряд второстепенных мастеров (Михайловы, Филиппов и т. п.). Петербург от арки Главного Штаба до окраин состоял из зданий в высшей степени строгих, аристократичных, среди которых возвышались перлы мировой архитектуры. Убранство набережной, мосты и фонари дополняли совершенство стиля.

Упадок начался с вторжения теоретического ложноклассицизма (Томон и Монферран) и, главное, немецкого экклектизма (Кленце, Тон, Штакеншнейдер).

&lt;p style=&quot;text-align:center;font-weight:bold;&quot;&gt;IV. Императорские летние резиденции под Петроградом.&lt;/p&gt;
&lt;p style=&quot;text-align:center&quot;&gt;(Стрельна, Петергоф, Царское село и Павловск).&lt;/p&gt;

Идея выселения за город появляется впервые в ХVII веке (перенос Людовиком XIV резиденции из Версаля в Париж). После чего в Европе появляется ряд дворцов, выстроенных или на пустом месте или при деревушках. Создавая свой «Парадиз», Петр задумал первые загородные дворцы и неизбежные при них парки. Садовая архитектура является самостоятельным отделом искусства и высшим образцом ее являются произведения Ленотра. Леблон не понял идей своего учителя Ленотра, а потому план летнего сада далеко не совершенен, наоборот, первый план Стрельны является и оригинальным и совершенным.

Замысел Петергофа еще более финален, как резиденция «владыки моря». Петр для Петергофа выбрал совершеннейшие формы и нашел отличных исполнителей (Леблон и Пино). Замысел Петра был понят и доведен до конца Елизаветой Петровной и Растрелли, но там не хватало места для резиденции «Дщери Петровой». В Царском Селе Растрелли мог развернуть как замысел дворца, почетного двора, архитектурных садов, двух самых пышных павильонов, какие знает история искусства (Эрмитаж и Мон-Бижу), а внутри дворца достигнуть ошеломляющей роскоши.

Екатерина ІІ нарушила замыслы Елизаветы, но зато добавила одно из самых грандиозных садовых сооружений барокко (Агатовые комнаты, Камеронова галлерея, Пантдус), самые уютные комнаты с драгоценнейшей и изящнейшей отделкой Камерона.

Как за расцветом барокко в архитектуре следовал классицизм, так от архитектурных садов перешли к пейзажным паркам. Первым образцом последних в России был ручей Царского Села с многочисленными павильонами Камерона, Гваренги и др. Камерон исходил из форм английского элладизма, но мог развернуть свои замыслы только в Павловске, где ему было предоставлено устроить дворец, парк и все парковые постройки. Для дворца он допустил самые серьезные отступления от типа Палладиевой ротонды, для парка придумал самую свободную по замыслу постройку (Аполлонова Колоннада) и первую по простоте и серьезности (Храм Дружбы). Украшения Павловска продолжались со времени основания до смерти Императрицы Марии Феодоровны и при том так, что каждый следующий мастер начинал как продолжатель и ученик предыдущего. Камерону помогал там Бренна, а затем Воронихин, Воронихина сменил Росси и рядом с ним работал Гонзаго. Благодаря вниманию и заботам Императрицы все работы были согласованы. В настоящее время внутреннее убранство дворца сохраняет до мелочей убранство начала XIX века, а парк — вид, приданный ему Гонзаго. Части парка, созданные Камероном, принадлежат к лучшим образцам пейзажного стиля, а части, созданные Гонзаго, величайшим образцом этого стиля. Таким образом, Павловск является последним совершеннейшим и совершенно цельным образцом великого искусства XVIII века.

[[Категория:Санкт-Петербург]]
[[Категория:Владимир Яковлевич Курбатов]]</text>
      <sha1>fty703m1jfinxrz66pze26ijse0l3a0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>На Босфоре в 1735 году (Кочубинский)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1225729</id>
    <revision>
      <id>5727764</id>
      <timestamp>2026-07-06T09:32:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Семён Семёныч</username>
        <id>26505</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | НАЗВАНИЕ=На Босфоре в 1735 году | АВТОР =[[Автор:Александр Александрович Кочубинский|Александр Кочубинский]] | ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1897 | ИСТОЧНИК= Вестник Европы, 1897, книга 10. — Санкт-Петербург, 1897. СС. 87—121. | ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire | СТИЛЬ=text }}__NOTOC____NOEDITSECTION__  == ﻿На Босфор...»</comment>
      <origin>5727764</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="138694" sha1="954a4uvkfdk3s34u53665ionuebov13" xml:space="preserve">{{Отексте
| НАЗВАНИЕ=На Босфоре в 1735 году
| АВТОР =[[Автор:Александр Александрович Кочубинский|Александр Кочубинский]]
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1897
| ИСТОЧНИК= Вестник Европы, 1897, книга 10. — Санкт-Петербург, 1897. СС. 87—121.
| ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire
| СТИЛЬ=text
}}__NOTOC____NOEDITSECTION__

== ﻿На Босфоре в 1735 году ==
«Il trattato del Prut — tanto onorifico per li Turchi, quanto vergognoso per li Russi», т.-e. «Прутский договор (1711 года) был настолько же почетен для турок, насколько постыден для русских», — этими немногими словами резко отмечает современный венецианский дипломат (30-х годов прошлого столетия), Николай Эриццо (Erizzo), тогда посланник республики в Вене, роковое значение, для восточной политики Петра Великого, его смелого, крайне рискованного шага, — а именно, одним движением за Дунай снести Турцию и создать совсем новые отношения, но без предварительной определенной программы для всех этих отношений, на юго-востоке Европы&lt;ref&gt;Отчет Эриццо в сенат, в октябре 1738 года, в издании Венской Академии наук — Fontes rerum Austriacarum, t. XXII, p. 175.&lt;/ref&gt;.

Прошло четверть века после этой злополучной «прутской акции», как назывался у современников поход Петра на «освобождение» христиан Турции, но всякий раз воспоминание о той эпохе исполняло высоким душевным самодовольствием правительствующего турка на Босфоре.

«Россия, — писал в 1736 году великий визирь венскому кабинету, жалуясь на ее резкое, вызывающее поведение — уже давно короны шведскую и польскую аттаковала, и как уведомлялось, что она и на турецкие границы ''предосудительные'' предложения в намерении имеет, то она со стороны Оттоманской Порты некоторым обнадеживанием, что такие непристойные дела не удадутся, ''часто от сна возбуждаема была''. А так как Россия, не взирая на то, ''довольно'' от сна не проснулась, и дела в рассуждение не приняла, того ради напоследи ее главный начальник при реке Пруте сетью правоверных пойман, и ''в слезах и плаче содержан был''&lt;ref&gt;Моск. Гл. Арх. мин. ин. дел, Турецкие дела, 1736, св. 38 в., № 9.&lt;/ref&gt;.

Запомнил также хорошо июльское событие 1711 года на Пруте и всякий простой турок, особенно же один магометанин-серб из фанатически преданного султану и по настоящий день западного угла Балкан, из Боснии. Здесь, на своем необыкновенно грациозном наречии, серб-магометанин распевает и доныне историческую песню о подвиге своих предков на Пруте над московом, над его «главным начальником», — конечно, сложенную еще под свежим впечатлением события. Эта любопытная песнь сделалась только недавно известною, после австрийской оккупации Боснии: народная муза сербов-магометан была раньше почти неизвестна. Мы имеем в виду оффициозное издание песен местного правительства в Боснии (Босне, у итальянцев Bossina), исполненное под редакцией трудолюбивого Косты Гёрмана (Hörmann), тотчас же после оккупации: «Narodne pjesme muhamedovaca u Bosni i Herzegovini (V, Sarajevo, 1888). Надо прибавить, что рослые и храбрые босняки исполняли обыкновенно передовую, казачью службу в войнах турок с нами. Для примера сошлемся на эпоху турецкой войны при императрице Анне Иоанновне, 1735—1739 годов: визирь с главным войском стоял около года у Исакчи, по ту сторону Дуная, а отряды босняков в то же время были расположены по деревням средней Бессарабии, около тогдашнего Кишинева, в ожидании нашего движения на Дунай.

«Вблизи Прута, вблизи холодной реки, — поет серб-магометанин: — видна была масса белых палаток и целых сто пушек. Царь Петр пишет султану: иди себе в Медину, потому что Стамбул моя отчина, как Джаба в Медине — твоя; а не хочешь, так сразимся, и сабля укажет, чей Стамбул! Общий переполох: султан за уступку, но в совете — против; и подняли на ноги всю Болгарию, и итальянцы обещали помочь. В лагере Петра царица видела недобрый сон; тяжело kralju od Rusije, но он приказал готовиться к бою, а зятя своего Шеремет-бана (т.-е. Шереметева) отправляет против босняков. Турки штурмуют русский лагерь раз, другой, но только при третьей аттаке овладели орудиями, а Каплан-паша берет в плен самого Петра. Является к визирю сама царица, и просит визиря: «сохрани мне жизнь моего царя, требуй денег, сколько ты хочешь». Визирь склонился и выдал царю и царице паспорт на имя татарского хана:

{{poemx1||
«Ты не тронь ни царя, ни царицы,
Пусть идут себе в свою Россию,
Я уже здесь с ними помирился».
}}

Но пред султаном обвиняли визиря:
{{poemx1||
«Мы схватили-было короля,
У тебя что взять хотел Стамбул;
Но визирь пускает на свободу
И в Россию отправляет целым».
}}

Прибывает курьер (чауш) на Прут за визирем. Визирь заплакал, совершил турецкое омовение, и — исчез.
{{poemx1||
«После — войско разбрелось повсюду,
И занялся каждый своим делом».
}}

Нельзя не заметить, что в этой весьма длинной (287 стихов) народной песне, с чисто эпическим, спокойным заключением, сбереглось много моментов исторической действительности: песня знает и императрицу Екатерину, и Шереметева, ближайшего сотрудника Петра, и энергическое вмешательство жены, и выкуп за большие деньги из плена самого царя, и роковой конец обойденного женщиною визиря. Но нельзя также не прибавить, что вышеприведенный отрывок из письма визиря, от 1736 года, есть только сухой прозаический пересказ поэтической песни Боснии, с необходимою восточною надбавкой: Петр весь в слезах, как провинившийся ученик пред милующим учителем.

Картина — очень смелая, но понятная для гордого турка. В действительности, и в критические дни своей жизни, Петр не изменял величавому спокойствию своего характера: после «прутской акции» он сейчас же уехал отдохнуть к своим польским приятелям в Галицию, а по пути свернул к Синявским в Сатанов (в Подолию), где его шут откромсал униатскому монаху, местного монастыря, кусок бороды&lt;ref&gt;В. Антонович, Исторические монографии (Киев, 1885), I, Летопись Сатановского монастыря, по рукописи из Львова.&lt;/ref&gt;. Как будто ничего ''особенного'' не произошло! Но за наружное спокойствие смелого деятеля глубоко засела горькая, тяжелая дума: как поправить проигранное дело, как ''отмстить''? Эта дума захватила всего Петра, а затем охватывает и все последующие годы его царствования, не оставляет и на пороге смерти. Умирая, Петр запрашивает генерала Румянцева, на Кавказе, о силе жоржиан (грузин), армян, о их расположении в Турции, после того как давно уже он с удовольствием выслушал этнографическую лекцию по Малой Азии от одного армянина, Ория: если только возьмет царь Эривань, вся Грузия и Армения покорены, а в Анатолии много греков и армян; тогда турки увидят, что это — ''прямой путь'' в Константинополь.

Таким образом, пред Петром цель была одна; но только европейский путь сменялся ''азиатским'' — во второй прием его восточной политики.

На берегу Прута Россия была как бы угнана назад — в XVII столетие. Новое течение ее исторической жизни, только-что начавшее пробиваться по направлению на юг, было насильственно приостановлено и отведено вспять — в старое московское русло.

Петр шел на Днестр, на Прут, с полною верою. В перспективе он — владыка Черного моря, юга; а на деле? — Не только был уступлен Азов и его область, но даже такая отдаленная от моря часть Днепра, как Каменный-Затон... Ясна цель: подальше отвести русских от моря... Условия прутского трактата были действительно, по справедливому замечанию знаменитого государствоведа прошлого столетия, аббата Мабли, mortifiantes — смертоносны&lt;ref&gt;Le droit public, I, 282.&lt;/ref&gt;. Мы были с морем и югом, его политическими интересами, совсем разведены, и когда? Как раз накануне крупной политической перемены на том же Дунае и за ним, и притом в интересах того государства, которое было так антипатично Петру — Австрии, или Священной Империи, как она тогда называлась. Достаточно заметить, что глава бунтующей части против Вены мадьяр, Франц Ракоци (иначе, князь Рагоцкий) был союзником, другом Петра, и сопровождал царя после Прута, во время его отдохновительной прогулки по Галиции.

Мы говорим о турецкой кампании знаменитого принца Евгения Савойского (ум. 1736), взятии Белграда, прогнании турок за Балканы. В финале всего — убийственный для Турции Пожаревацкий договор 1718 года&lt;ref&gt;Пожаревац (вца) — уездный город в нынешнем сербском королевстве, у немцев — Possarowitz.&lt;/ref&gt;.

У Петра В. в то время был свой посол в Константинополе, — но тайный, в лице папского нунция Кирилла Галани.

Поддерживаемая всемогущею тогда на востоке Францией — нравственно и денежно, гордая свежими лаврами Прута, — Порта, объявив войну Венеции в Морее, с надменностью отнеслась к посредничеству Австрии. «Мой император, — сказал визирь австрийскому посланнику, — знает, что ему делать с твоим императором и тобою». Так доносил царю Петру Галани, пред открытием войны 1716 года.

Напрасно Англия предлагала свои «официи и медиации», предупреждая, что (как писал Галани) «Порта имеет уважить, что от малой искры может запалиться великий огонь»; на все это визирь повторял свое: «султан не жаден к конкетам, но более наполнен милости, как то видно было с ''русскими''; но чтоб он оружие низложил без своего авантажу, то сие непристойно, и того никогда не учинит»&lt;ref&gt;21 апреля 1716 года, в Турецких делах Главн. Моск. Арх. мин. иностр. дел.&lt;/ref&gt;.

Авантаж и получился, но неожиданный.

Недалеко от Белграда, на венгерской стороне Савы, визирь был на голову разбит Евгением Савойским и поплатился жизнью.

Ужас объял всех турок. По словам Галани, турки в Белграде над гробом визиря «великие скаредствы чинили», а в столице, «по получении такой несчастливой неудачи, султан со всеми своими министрами вне ума остался, для того что уповал равным образом и немцев победить; сие несчастие большую задает ему печаль». «Султан, — продолжает полный радости нунций, — не знает, с каким куражем и сердцем войну продолжать; но хотя самый маленький добрый сукцес уповать невозможно» (от 30 октября 1716).

В то же самое время этот ревностный и добровольный агент Петра В. старается открыть и отдаленные планы Австрии, и в этом отношении, как показали дальнейшие события, ошибки не делает. По словам Галани, император Карл VI, по отнятии у турок Темешвара в нижней Венгрии, стремится открыть себе «способную дорогу к Мултянской и Волоской провинции», т.-е. в Валахию и Молдавию, и проникнуть до нижнего Дуная. Так имела разрешиться — насильственным завладением — та историческая задача, за разрешение которой, но прямо в противоположном смысле еще недавно так дорого заплатил Петр Великий на Пруте.

Пожаревацкий мир уже в 1718 году заключил неудачную для Турции войну: Турция оказалась совсем обессиленною, и покорно приняла продиктованные ей принцем Савойским условия мирного договора в глубине нынешней Сербии. Это был своего рода наш Прутский трактат для Порты.

Турция, еще недавняя владычица всей Венгрии, почти до городских ворот Вены, теперь, через 30 лет, испрашивает позорный для себя мир у своего врага, в середине своего собственного дома, и отдает ему себя на милость и немилость.

Пожаревацкий трактат 1718 года уже заранее подкосил Турцию и предопределил ее конечную судьбу. Им завершился второй акт раздробления Турции, но не в скромных пределах первого акта, на Карловацком конгрессе 1699 года, и притом Турции старой, коренной.

Австрия, после Пожаревацкого договора, переступила далеко за свои исторические границы: на восток, до реки Олты (Алута), откуда она делается владычицей равнины Валахии, до самого нижнего Дуная, на юг — за Дунай и Саву, до р. Тимока, города Парачины и реки Уны в Боснии, и останавливается у самого подножия Балкан. Австрия — у преддверия Босфора, с Белградом, ключом Дуная, в центре. Одною рукой она у Константинополя, другою — у Салоник. Босна, или Босния — край и теперь фанатически привязанных к Турции сербов-мусульман — охватывалась теперь Австриею, как кольцом. В силу второй статьи Пожаревацкого договора, Дунай объявлялся свободным и по течению, и в устье. Та же статья уничтожала неприкосновенность самого Черного моря: австрийский торговый флаг отныне свободно развевается на нем и во всех его портах.

Таким образом, Австрия готова была заместить собою Турцию в Европе, и именно в ту минуту, когда Россия была отброшена далеко от берегов того же моря, в степи Днепра и Дона. Казалось, наступила минута, когда вековой «Восточный» вопрос наконец разрешится благоприятно, но лишь для тех, кто окрестил его этим именем — народов ''Запада'', а в перспективе ожидалось воскрешение на Босфоре и юго-востоке отношений до 1453 года, т.-е. господства ''франков''. Приготовлялась особенная политическая карта средней Европы. Для Петра В., для его России, Пожаревацкий трактат Евгения Савойского был как бы вторым прутским, убийственным дополнением его.

Если в промежуток времени между 1711 и 1718 годами Петр В. думал о возможности новой, прямой войны с Турцией, то теперь, когда дорога на Дунай и на Босфор была преграждена Австрией, задача об отплате Турции за Прут представляла возможность разрешения при одном условии — идти с иного конца к Босфору — со стороны Азии.

Остановленный Австрией, утомленный нескончаемою северною войною, Петр В. обратился за содействием к вековому врагу Австрии — Франции. Содействия он достиг в Ништадтском мире. Но Франция могла быть полезна, думалось Петру, и своим могущественным политическим положением в Турции, в Малой Азии.

{{---|width=15%}}

Могущество королевской Франции в Леванте и вообще в Турции, при начале XVIII столетия, было безусловное. В основе его лежали торговые операции и монополия, строго организованная.

Торговля Леванта, все коммерческое посредничество между Азией и Европою, были всецело в руках французов; дело велось систематически, правильно и, в свою очередь, вызывало во Франции, особенно на юге, целые новые отрасли промышленности. Торговая палата в Марселе, под наблюдением морского министра, ведала операции на Востоке, где было до 600 торговых домов: в Пере, Салониках, Сире, Смирне и др. Самая частная жизнь членов этих домов была строго регламентирована, и каждый дом был подобием монастыря. Члены одного дома-фирмы образовывали «нацию» (nation) и жили вместе в казарме-хане; они не имели права держать при себе жен, дочерей; воспрещались карты, пирушки. При круговой поддержке, каждый дом богател и приобретал громадное нравственное влияние среди самих турок: французские больницы, школы, монашеские миссии в тех же городах — служили к упрочению политического престижа Франции. Несколько позже этой эпохи, в 30-х годах XVIII столетия, явилась среди французов смелая мысль: «faire un bon canal de communication de la mer du Levant avec la mer Rouge», т.-e. Суэцкий канал.

«Великий муфтий в Риме», т.-е. папа, в глазах Порты был менее, чем король Франции: последний служил представителем исповедания: «Я, — говорил однажды визирь, — всегда более сделаю тем, которые веруют как французы, но не тем, которые веруют как московы». Напрасно порывались англичане поставить себя на первое место, и тщетно заявляли, что они — «seigneurs de la mer» и «покровители религии «sans images», т.-е. как бы близкие к вере турок. Франция рассматривала Средиземное море как свое внутреннее море; даже «барбарески», пираты северной Африки, наводившие ужас на торговых людей, и те были в дружеских отношениях с Францией: ее суда спокойно шли в Левант и обратно&lt;ref&gt;Подробнее, в изследовании А. Vandal’a: «Une ambassade française en Orient sous Louis XV». (Paris, 1887), в первых главах.&lt;/ref&gt;.

Могущественное положение Франции на Востоке было, естественно, гордостью французских публицистов того времени; ослабление престижа ее вызывало горькие нарекания: «Французы — старейшие союзники турок, — говорит с ударением аббат Мабли в своем «Le droit public de l’Europe»; одно время послы их приглашались в тайный совет султана и допускались в сераль. Но преемники Франциска I не сумели сохранить дружбы, которую он им приготовил; по какой-то дурно понимаемой политике они часто вредили Порте, и вышло, что Франция потеряла много в своем значении у Порты, — и мало-помалу преимущества, которыми пользовались единственно французы в торговле, были уступлены и другим народам» (І, 228).

Но в XVIII веке, значение Франции опять поднялось до своей прежней высоты, и с особенно яркою силою и блеском оно обнаружилось с конца 20-х годов, когда на Босфоре, и на много лет, появился маркиз де-Вильнёв, вскоре единодержавный властитель судеб Турции.

Случилось как раз так, что в одно и то же время, в одном и том же месяце (ноябрь 1728 года) прибыли на Босфор два новых представителя Европы: Вильнёв из Франции и барон Тальман из Австрии, от цесаря Карла VI. Уже первое вступление обоих дипломатов на почву Турции ясно указывало на неодинаковость отношения Порты к обоим, заново представленным государствам: для представителя Франции — любезная, демонстративная предупредительность; для представителя Австрии — демонстративная холодность, невнимание, почти грубость.

«22 ноября (1728 года), — доносил наш представитель на Босфоре в Петербург, — прибыл сюда на военном корабле, имея при себе фрегат, г. Вильнов с женою, и когда корабль поровнялся против дворца&lt;ref&gt;Это — известная «pointe du Sérail», мысок, отделяющий Золотой-Рог и Мраморное море.&lt;/ref&gt;, тогда отдавал честь из 21 пушки, толикое число и из фрегата. Потом, вошед в порт, вторичное поздравление чинили, 23-го посол съехал с корабля при пушечной стрельбе и прибыл в свой посольский двор».

Тремя неделями раньше подъезжал к Константинополю, но сухим путем, австрийский резидент, Тальман. Он прибыл в Кучюк-Чекмедже (Ponte Piccolo) на Мраморном море, на расстоянии трех часов от столицы, тотчас за Сан-Стефаном. Здесь исстари происходила торжественная встреча турецкими приставами каждого вновь прибывающего иностранного министра, ехавшего сухим путем по историческому пути — Белград, София, Адрианополь и Кучюк-Чекмедже. Потребовал для себя прежней встречи и новый представитель Австрии, но ему Порта грубо отказала в этом. «Ему отказали, — доносил тот же наш представитель в Петербурге, — показуя резон, что не токмо резидентам, но и послам резидующим встречи не бывает»&lt;ref&gt;Гл. Моск. Арх. м. ин. дел, Тур. дела, реляции, 1728 г., Неплюева.&lt;/ref&gt;.

При таком преобладающем положении Франции в Турции, урезанной так недавно Австрией, заручка приязненных отношений с «христианнейшим» королевством, для Петра В., для его счетов с турками, не могла быть без интереса. Ништадтский мир освободил Петра на севере: здесь он был более ненужен, и потому мог снова обратиться на юг. Французские новые отношения могли только поддерживать южные грезы Петра.

{{---|width=15%}}

Папский доброволец в услугах у Петра на Босфоре, епископ Кирилл Галани, сменился-было своим человеком, надворным советником Дашковым, но только на время, на самый короткий срок: Порта признавала Дашкова лишь «пребывающим как гость». В допущении постоянного резидента она все отказывала, говоря, что и он, подобно другим послам, будет заниматься одним — отправлять «злые реляции».

Если в первый период, период юношеский, своей восточной политики Петр В. мечтал о снесении Турции, разом, одним ударом, то теперь, после Прута, он понял, что борьба против нее, при тех же конечных целях, может быть только медленная, рассчитанная на годы и годы, путями самыми различными и тяжелыми, и что прием: «пришел, увидел, победил», отставлен имеет быть навсегда&lt;ref&gt;Словами: «пришел» и пр., встретила Петра В. после Прута в Галиции жена краковского воеводы. Тот отвечал: «не совсем — вместо ста ударов получил всего пятьдесят» (Сборн. Русск. Ист. Общ., т. 34, стр. 80).&lt;/ref&gt;. Но для того, для самого зоркого наблюдения за делами на Босфоре и в Турции вообще, или, выражаясь языком оффициальным, «для соблюдения и охранения от всяких конфузий мира и крепкой дружбы», необходимо было одно условие — иметь своего и постоянного, не как «гостя», человека там. Турция понимала это и возражала против нового за собою «шпиона», но тут именно помогла Франция, и турецкое упрямство было отстранено. В конце 1720 года, Порта дала согласие иметь на Босфоре постоянного представителя России, но с званием лишь резидента. Как ценна была в глазах Петра В. эта скромная дипломатическая победа в Турции, видно из быстроты его действий по замещению открывшегося нового политического поста.

22 января 1721 года, был избран для Босфора неважный по чину человек, только-что возвратившийся из довольно продолжительной вместе с другими недорослями выучки в разных местах за границею морскому делу (в Испании, Италии, Корфу), «морского флота от галер поручик», Иван Неплюев (род. 1693 г.), свойственник известного И. Н. Татищева.

Неплюев назначался ко двору султана «для пребывания при оном ради ''престережения'' его царского величества интересов, в характере резидента». Знание итальянского языка, тогда дипломатического на Босфоре, и некоторое вообще знание Востока, помимо личных, известных царю, качеств кандидата, решили выбор молодого поручика на пост ''первого'' нашего посла в Константинополе. Как ни было поспешно назначение малоопытного человека на столь важный для Петра и для его после-прутской политики пост, но ошибки, как показала продолжительная и полезная деятельность Неплюева на Босфоре, не последовало...

В сентябре новый резидент был уже на Босфоре и поселился в убогом греческом домишке в Пере. Он вез с собою письмо от канцлера, графа Головкина, для французского посла в Константинополе, де-Бонака, исполненное самой горячей признательности русского кабинета за «всю возможную ревность», оказанную послом к интересам России раньше. Канцлер выражал надежду, что он и впредь «для дружбы, которая между их величествами, государями нашими, есть, в том добром намерении продолжать будет», — перефразируя здесь выражение в первом обращении к нему, Головкину, де-Бонака, еще от 19 ноября 1720 года, что он будет служить, чтобы только «отвечать доброму согласию (intelligence), которое существует между королем, моим государем, и его царским величеством».

{{---|width=15%}}

Между тем обстоятельства не заставили себя долго ждать: нам скоро пришлось воспользоваться услугами де-Бонака, а ему — оправдать свое обещание&lt;ref&gt;Оба письма, по-французски, в Моск. Гл. А. м. ин. дел.&lt;/ref&gt;.

После Прута, особенно же после пожаревацкого мира, вопрос о Турции для Петра сводился на вопрос о Кавказе и Малой Азии, и европейский путь к Босфору сменился азиатским. Между тем, неожиданные и сильные революционные волнения в Персии, в зависимости от которой был Кавказ, с его жоржианами и армянами, знакомыми Петру еще из этнографических лекций заблудшего армянина Ория, одинаково живо отразились и на Неве, и на Босфоре.

Отважный авантюрист из Афганистана, Мервоз, напал на столицу Персии, низложил шаха Тамаса и посадил малолетнего сына, т.-е. стал сам всем править. Его успехи заразили беков на Кавказе, и те стали грабить персидские города на Каспийском море. Один из них, Дауд, ограбил Шемаху, где пострадало несколько русских купцов. Волнения охватили громадное пространство, и в прямом соседстве с Турцией открылась «перская ребелия», которая захватила нашего первого резидента на Босфоре на массу лет, и была первою пробою, школою его дипломатического искусства.

Неплюев тотчас же сообщил в Петербург, что, по взятии Шемахи, оттуда послали своих людей с письмами к Порте, требуя протекции; что все это в большом секрете пока, но Порта «желает восприять охотно весьма». В ответ на это резидент получил приказание (март 1722) объявить, что у России нет мысли «какие провинции завладеть из Персии», но и других она не может допустить; впрочем, письменного обязательства о целости Персии не давать и рассчитывать на французского посла, что де-Бонак удержит турок от «вступления в те дела», по Кавказу.

Заговорить Порту, провести ее — задача была нелегкая, прямо невозможная, уже по одному тому, что каждый шаг Петра В. был заботливо выслеживаем нашими недоброжелателями в Европе, и в них Порта ежеминутно находила непрошенных, но полезных советчиков и комментаторов. «Англичане, цесарцы, венециане, — с ужасом доносит Неплюев, — разглашают, что ваше в—во изволишь войною идти против ребелев перских, а овладеешь Персией, присовокупишь Армению и Жоржию (Грузию), — яко христиане, сами пойдут в протекцию, и от того будет Оттоманскому империю разорение; Петр только некоторые провинции от Персии желает взять, но ежели вы в том ему не воспретите оружием, то он не вдолге и ''вас аттакует''» (апрель-август).

С каждым днем отношения по «перской ребелии» осложнялись, Порта все более и более втягивалась и приобретала вкус. Война с Персией была неизбежна. Но, чтобы выиграть время, Порта решила испробовать сделать оттяжку и выступила с оригинальным предложением по адресу Петра.

Как ни стара была дружба у Франции с Портою, еще при Франциске I, с конца XVI столетия, но Франция не решалась на открытый союз с нею. Первое предложение Турции о союзе, именно, против России сделала Австрия, еще несколько лет тому назад. Но теперь с предложением своего союза России выступила сама Порта.

27 сентября 1722 года был любопытный «дишкурс» у визиря с Неплюевым.

«Желаем мы, — говорил визирь, — с монархом твоим ''алианц'' заключить, дефензивный и офензивный, генерально против всех. Правда, мы разной веры; но на сем свете алианцы состоят не для веры, но для прибыли государственного интересу».

Неплюев был озадачен: «Мы-де близь ссоры», — писал он, — а Порта отправила чрезвычайного гонца в Петербург, где Петра уже не было. Он был на юге, у Каспийского моря. Кавказ стал волноваться, и объявились две стороны: христиане стали подниматься за Россию, магометане — за Турцию. С успехами Петра программа русских действий становилась яснее и яснее для Порты. Она решилась не терять времени.

«Ныне здесь, — доносит Неплюев, — великие приуготовления к войне, и турки рассуждают, что они почтятся всею силою, яко их империю может быть гибель, ежели потеряют (т.-е. Кавказ), что, Боже, услыши, сотвори», что «жоржиан (грузин) его в—ву в подданстве иметь не позволят, за что хотят ризиковать войною». Между тем, что ни день, то с Кавказа приходили слухи все тревожнее и тревожнее: русский царь берет в «свою протекцию жоржиан, мингрельцев, черкес и Абазию до Черного моря, чтобы разорить Оттоманское империе»; что мингрельцы ждут только прихода 100 тыс. русских, чтобы затем всем идти в Малую Азию, где все живут христиане, их, турок, падения желатели».

В Порте — едва не паника. По сообщению приехавшего к Петру в Астрахань тайного агента из Турции, султан уже прямо говорил: «Петр не мог приехать к ним чрез Румелию (т.-е. европейским путем, чрез Дунай), так теперь старается напасть с анатолийской (т.-е. азиатской) стороны. Возьмет Персию, Арзерум и, там прибавя силу, может приехать в Константинополь».

Игра была открыта. Турки поняли политику обхода — с фланга, с иного конца. Порта прямо потребовала от Неплюева донести Петру, «чтоб конечно его в — во соизволили из перских стран ретироваться в свое империум». Неплюев уже сжег лишние бумаги и готовился ко всему.

В эту минуту вмешались французы: Кампредон в Петербурге и де-Бонак на месте, в Константинополе. Они указали Порте, что удобнее не воевать, а поделиться с Петром на Кавказе персидским добром. Порта, при своей «неясыти», т.-е. ненасытности, говоря языком Неплюева, ухватилась за мысль, и стороной, чрез Ракоци (тот жил теперь в Турции), указала русскому резиденту: «зачем воевать нам? Пусть его в—во объявит о своих предвосприятиях и назначит, чем бы Порте из Персии покорыстоваться, например Грузия — России, а Дагистан — Порте».

Начался торг о корыстовании, но очень долгий, тяжелый.

«Французский посол, — пишет Неплюев, — советовал вооружиться всеми силами, а между тем мы будем здесь модерировать, елико будет возможно». Особенно трудно было модерированье против Англии, с ее помощником, интимным соглядатаем за действиями Петра — Пруссией. Английский посол подал Порте мемориал, что министру Англии в Берлине сообщено от прусского двора, что «ваше в—во (доносил Неплюев) прогресы до Черного моря учинит, и посол инстиговал Порту, дабы она от российского монарха себя охраняла яко в состоянии своих сил, а к тому же российский монарх из европских потентатов не имеет себе ни единого другом, но паче все ему злодеи».

Под руководством де-Бонака, началось улаживанье дела по Кавказу в длинных конференциях, в которых он был председателем. Порта повторяла-было опять старое: русские — прочь от Каспийского моря! христианская нога не бывала там никогда. Накинулись на де-Бонака, что он «слишком на русской стороне, и Порта будет писать о том королю французскому». Но, наконец, общими силами де-Бонак и Неплюев вынудили у Порты «инструмент» 1724 года о «порциях» на Кавказе, русской и турецкой: «коммиссары из персон искусных» имели разграничить самые порции. Сам племянник французского посла, Дальон, повез в Петербург предварительные условия «концерта».

Но вскоре умер Петр В., и отношения к Франции круто изменились. Новый руководитель русской политики, ученик Петра, граф А. И. Остерман, из бедных немцев Вестфалии (1683—1747), обратился к Австрии, и 6 августа 1726 года был подписан в Вене знаменитый «алианц-трактат» между Россией и цесарем Карлом VI. Франция отошла и заняла свое прежнее, враждебное России, место. Таким образом, Россия предпочла союз с вековым врагом Франции и под руку с австрийским цесарем вошла впервые в «концерт» Европы&lt;ref&gt;Данные — из реляций Неплюева в Гл. Моск. Арх. м. ин. дел.&lt;/ref&gt;.

{{---|width=15%}}

Новые отношения ярче всего отразились на Босфоре. Правда, Неплюев все заверял своего недавнего друга, де-Бонака, что, по силе указов к нему, никакой отмены нет, но «вяще признаваем, что между Россиею и Францией добрая корреспонденция происходит, а в алианц не вступили», т.-е., с Австрией, или римским цесарем, как тогда говорили. Но курьер уже в январе 1726 года привез известие от господаря Молдавии из Ясс, этой политической обсерватории Турции на севере, что оспариваемый «алианц» России уже при заключении, «дабы Порта заблаговременно свои меры восприимала».

Прошло около полугода в неопределенных отношениях между Неплюевым и де-Бонаком; алианц поднимался на горизонте яснее, а в самом конце июля русский резидент должен был написать ко двору: «ныне при здешнем дворе иных друзей (т.-е. кроме австрийского) не имеем. Французы не только отступились, но и ''неприятелями'' обратились». Это обращение, за исключением немногих моментов, так и осталось надолго.

6 августа был подписан «алианц-трактат» России и Австрии. Это было дело рук графа Андрея Ив. Остермана, великого русского министра иностранных дел.

Фронт политики резко изменился; но если ученик так резко отступился от своего учителя, то, вероятно, не без основания.

Петр В. в политике возмездия за Прут оставил европейский путь и остановился на окольном, тяжелом — азиатском: чрез Малую Азию к Босфору. Остерман, не покидая Азии, сделал попытку возвратить России ее старый путь к Босфору, европейский, — правда, теперь значительно занятый Австрией. Но нельзя ли при помощи той же Австрии, столь могущественной теперь после пожаревацкого мира, «быстрого и славного», по словам заклятого врага и современника импер. Карла, знаменитого графа Боневаля&lt;ref&gt;«La promte et glorieuse paix», в «Mémoires» омусульманившегося французского графа.&lt;/ref&gt;, ''открыть'' России ее старый путь, чрез Дунай к Босфору? И в трактате 1726 года мы видим, что главный пункт его — обязательство Австрии помочь вооруженною рукою, предоставлением вспомогательного корпуса или диверсией, России при войне с Турцией. Когда через десять лет произошла у нас война с Турцией и началась неудачно, виновник трактата, Остерман, смело указывал импер. Карлу: «в нынешнем случае союзнической римского в—ва помощи требуется, алианция же показует, в чем сие вспоможение состоять имеет» (в ноябре 1736 года).

Австрия имела свой кровный интерес для сближения с Россией; она отводила последнюю от своего векового врага — Франции — и заручалась мощною поддержкою для утверждения дорогой для нее прагматической санкции — права передачи австрийских земель дочери цесаря, Марии Терезии. Вот суд современного дипломата, венецианского посланника в Вене, Н. Эриццо: «Цесарь, — писал тот в 1738 году, — не мог приготовить для санкции опоры более мощной (un presidio più valide), как союз с Московией. Это было главное основание (il motivo principale) для соединения с царицею в 1726 г.»&lt;ref&gt;Fontes rerum Austriacarum, XXII, p. 175. Cp. ib. p. 150: «per ottenere quella (т.-е. санкцию) della Moscovia si é fatto, il trattato di 1726».&lt;/ref&gt;.

Но были и соображения второстепенные, — например, предвидевшееся в недалеком будущем «упразднение» на престоле Польши, после Августа II, т.-е. весьма сложный польский вопрос, которым, по традиции, всецело занята была Франция, особенно тогда, при семейном сближении вечного кандидата на престол Польши, добродушного Лещинского, с королевским домом Франции; небезопасные интриги только-что еще выходившей на сцену Пруссии, давно готового орудия против России, в руках ее недругов. Известный нам папский министр, епископ Галани, оставляя Босфор, заключал свою агентурную службу России весьма любопытным сообщением. «Я, — писал он в Петербург 27 февраля 1721 года, — хочу нагружаться в судно и отъезжаю в отечество свое... Еще доношу, три дня назад как прибыл сюда некоторый господин прусак, который дорогою ехал за русака, и сказывал, что он едет для покупки лошадей, а ныне слышно, что он привез грамоты к визирю от королей шведского и прусского и обще имоверится, что он приехал, дабы побудить Порту к нарушению мира с нашим августейшим монархом»&lt;ref&gt;Гл. Моск. Арх. м. и. д., Typ. дела, 1721, св. 22/в № 12. — Прусак был не русак, и не прусак, а волох, служивший долго у Дашкова в Варшаве и говоривший по-русски.&lt;/ref&gt;.

{{---|width=15%}}

Иные отношения в Европе, иные речи и на Босфоре.

Под диктовку свежего союза России и Австрии, представитель Франции у Порты «всякими способы, — жалуется Неплюев в январе 1727 года, — внушает муфтию и другим, в Персии мир учинить возможно скорее, а между тем могла бы Порта, с Францией согласясь и с прочими ганноверскими аллирты (т.-е., Англией и Пруссией), Лещинского на польский престол произвести и чрез то Российского империя с немецким комуникацию пресечь, дабы они друг другу помогать не могли. А ежели империи в покое останутся (т.-е., Россия и Австрия) и Польшу себе в союз обяжут, в таком случае со временем и Порте немалый вред причиниться может». Действительно, Турция ввязалась в дела Персии, а там — одни неудачи. При посещении однажды визиря, Неплюев нашел его «полумертва, бесстыдно вздыхал якобы родильница». России все это было на руку, но не Франции.

Таким образом, обозначились ясно те пункты, которые составили существо дальнейшей политики Франции на Босфоре: Турцию перевести опять назад из Азии в Европу, для парализации свежего «алианца», иначе — беда самой Турции. В последовательности Франции отказать нельзя. С каким презрением относились даже лучшие умы Франции к нам, жалким московитам! Прошло всего с небольшим сто лет, как король Генрих IV в проекте борьбы с Турцией, выбрасывал за борт «Knes Scithien», т.-е. московского царя, с его «варварами», да не прикоснется к ним Европа&lt;ref&gt;См. статью Цинкейзена в «Historisches Taschenbuch», Раумера III, (1858), 498.&lt;/ref&gt;. Теперь этих «варваров» надо отбросить назад из Европы. Открылась ожесточенная борьба России и Франции на Босфоре, между Неплюевым и новым, с 1728 года, послом французским, маркизом Вильнёвом. Когда вскоре у Вильнёва появился сильный, добровольный помощник в лице спасавшегося от гнева Австрии австрийского генерала гр. Боневаля (раньше — французский офицер королевской крови, принявший ислам), то для вспоможения в делах Неплюеву, уже ставшему и физически больным («яко воск таю», жаловался он давно), был выслан Остерманом Алексей Вешняков, бывший еще при Петре консулом в Испании. Близкое знание Вешняковым французского языка делало его желанным сотрудником для Неплюева, знавшего один итальянский.

Первая арена борьбы — текущий персидский вопрос.

Вступление на престол императрицы Анны застало Неплюева торжествующим на Босфоре. Вопреки настояниям Франции, Порта все ближе к сердцу принимала дела в Персии, особенно в своей «порции» на Кавказе, чтобы парализовать там значение России. Всячески она мутила там чрез посредство местных князьков татарских и стремилась к Каспийскому морю, грозя Неплюеву войной. Тот отвечал ей одним: нам война не страшна! — и тот же решительный прием в обращении с Портой, отказ на все, советовал он усвоить и своему двору. «Лакомство варварское, — писал он, — известно: ежели им единую пядь уступить, тем на себя повод подать, а ''неясыти'' их не исполнить и покусятся к прочему — владение в. вел. в персидских землях истеснить». «Истеснить» нас, — для этого были у Порты причины. «Грузию, Шемахи уступить нельзя, говорила она, по соседству с Россией; Россия сильна и хитра, может тамошние народы, как христианские, к себе склонить и чрез то владение свое до самого Черного моря распространить». Как раз в это самое время захвачены были турками армянские добровольцы с поличным: русские знамена, паспорты русские, обличающая переписка.

Но Неплюеву теперь уже были не в моготу персидские дела, и он горячо благодарил Остермана за надежду на отозвание: «бедный мой живот слаб, а делам здешним конца не вижу». Между тем, на осень, 4 сентября, был объявлен поход визиря на Эрзерум. Войска уже перевозились в Скутари, как 17 сентября произошла «небезудивительная трагедия здешнего двора походом в шкутарский лагерь», а именно, убийство визиря и всех высших сановников, общая революция янычар и «улицы». Мятеж был протестом против движения в Персию. Наконец, свергнут был сам султан, старик, Ахмет, победитель Петра Великого.

Трагедия была решительная: «ныне не в баснях здесь стоит, но близь прямого дела», писал Неплюев. Действительно, «народ, — доносит он, — во время своего замешания ''вопил'', чтоб, ''оставя'' персидские дела, войну начинать против России или цесаря».

Но кто поставил на сцену эту кровавую трагедию на Босфоре, вызвал страшные дни сентябрьских убийств и последовавших затем казней, при расправе с «улицей»? «Вопли» улицы указывали интересы, следовательно, и лицо Вильнёва. Зачем туркам истрачивать силы в Персии, когда они так уместны могут быть в Европе? Конечно, в своем отчете о революции 1730 года Вильнёв только указывает на редкое по выгоде положение дел для Франции. «Турки, — пишет он, — научаются уже при рождении, что они должны ненавидеть австрийцев и москвитян. Движение янычар и революция были вызваны требованием вести их на цесаря и Москву. Никогда обстоятельства не были так благоприятны для того, чтобы заставить исламизм послужить нашим намерениям и направить на обоих наших врагов этот вышедший из берегов поток»&lt;ref&gt;А. Vandal, Une ambassade française en Orient, p. 159.&lt;/ref&gt;.

Из Петербурга потребовали смотреть за «подвигами» Вильнёва к побуждению Порты к войне, и волнения еще не унялись, как Неплюев сообщал об общей интриге Вильнёва и крымского хана, а именно, что тот через хана «склоняет Порту, дабы она ныне вступила в польские дела в фавор Лещинскому: когда он будет королем, тогда купно с Францией во всем будет ее сторону держать». Хотя Неплюев в начале был мнения, что «здешний двор ветром колеблем, и небезопасно от него легкомысленной резолюции»; но он скоро успокоился: «больше надежды есть, — писал он позже, — к тишине, яко требуется время власть утвердить и осмотреться», что и понятно. «Внешняя система двора в откровение приходила», искание покоя стало господствующим течением на Босфоре, «быть безопасным с европской стороны».

{{---|width=15%}}

Сентябрьские ужасы, повторительный бунт и казни в марте 1731 года не принесли желанных плодов для политики Вильнёва, не брезгавшей ничем. Все по-старому: Персия и мир, но не Австрия, не Россия, и не война. Наоборот, они принесли анархию, практику не прекращавшегося насилия правительства и «улицы», которая «великое участие имеет в делах», — по словам Неплюева. В итоге — большее ослабление того орудия, которое должно было сократить Австрию и помочь отбросить Россию назад от Европы, — «abattre la Russie», говоря языком Боневаля.

Для Неплюева Константинополь теперь один Вавилон, и он скоро должен исчезнуть.

«Здешняя система, — пишет он, — поныне на воздухе, ибо каковы были начатки здешнего змия, таковы и исчадия его»; отсюда без конца аресты, ссылки. «Хотя весь свет коловратен и дела его суть вражны; но здешний Вавилон подобен кораблю без кормила, волнами носиму». Жестокости вне меры: «непостоянному народу жестокость вместо лекарства; бунты угасали не иным чем, как многочисленным умерщвлением людей, почему и прошлогодний бунт не мог бы отрыгнуть, ежелиб новый султан с такою жестокостью поступал, как нынешний визирь начал чинить».

Для Неплюева и Вешнякова общая неурядица в Турции уже казалась предтечею близкого исчезновения самого «змия». Желаемое им виделось осуществляемым, и они поторопились с выводом. «Видимое гибнущее состояние турок» для них вне вопроса; но они пытаются, путем анализа отношений, выяснить самые причины этого состояния.

«Чрез многие лета, — пишет Вешняков, — туркам показан путь к чувственному веселию житию. Будучи в покое, вкусили сладкого жития и чрез то потеряли охоту воевать, не хотя оставить своих великих домов и всяких веселий, устроенных, быть может, к их погибели. Почти всякий восприял состояние, имея свое рукоделие, живет в покое, не хочет искать всех бед и нужд, каковы плоды военные». Масса изнежилась; но и наверху не лучше.

«Люди военные, умные, или погублены, или померли, почти все извелись. Для правления хотя и есть некоторые, только голос мал имеют или не вступают. Из всего можно заключать, что внутренно зело слабы». Конечно, для Европы турки более не страшны, особенно же в виду того, что они знают, «какая тесная имеется алианция» между Россией и Австрией. Беда им от персов; но, «может быть, Бог паки еще и наибольшею бедою или и ''погибелью'' их накажет».

Таким образом, если в первые годы главные задачи Неплюева были «престережение» опасности от войны с турками, то с революции 1730 года положение его изменяется, и он сам переходит в аттакующего. Он указывает России воевать, стать орудием Божьей кары над Вавилоном, «совершить намерение Петра» при обстоятельствах, которые «не повторятся и чрез много сотен лет», как не раз он уже с ударением теперь говорит. От одних дел с Персией у Порты «голова чаду полна», почему всякие «зломышленные внушения» французского посла, который, например, «не упускает случаев турков подощрить против цесаря хотя в малых делах, ибо до больших досад, до других каких видов конъюнктуры настоящего времени и состояние турок не допускают», обращаются в ничто. Сам Неплюев по отношению к враждебному Вильнёву полон одного оскорбительного чувства — пренебрежительного снисхождения. «На французов, — пишет он, — неудивительно, что они стараются всякими способы ''плетни'' строить», против Австрии, ее союзницы — России: «каждое государство смотрит своего интересу».

Между тем подошло событие, которое сразу осложнило деятельность Неплюева на Босфоре, вызвав усиленные ходы его врага Вильнёва. Оно ожидалось давно. Это — «зело важный смертный случай», по выражению тогдашних Санкт-Петербургских Ведомостей, т.-е., смерть польского короля Августа II, в начале 1733 года.

Уже несколько месяцев перед тем на Босфоре появился таинственный польский посол, оратор Сераковский, чтобы подготовлять почву для старого Лещинского. При известии о смерти Августа, оратор уехал на дачу и «во всем к францускому послу пристал, что видимо стало чрез частые между ними пересылки». Неплюев не сомневается, что Порта за Лещинского; но беда ее, что «все ее желания и рекомендация вотще — кроме слов ничего употребить не может, яко обязана выше меры персидскими делами». «Мы, — заключает Неплюев, — оставили ее в покое и в воле воздушные башни строить», на счет Лещинского, или Ляса, как говорили тогда, играя словами: лещина — ляс (лес).

Действительно, Порта все понимала, но, бессильная, могла только упрекать Неплюева за то, что русский министр в Варшаве ''высоко'' и со ''властью'' говорит полякам против Лещинского, «яко объявленного от всего королевства отечеству своему злодея». «Недосуги, — поясняет Неплюев, — не допущают Порту в Лещинского дела мешаться, но еще блазнят себя надеждою, что поляки будут от французов подкуплены и в Европе будет война». Недалекое будущее оправдало турок; но для самоуверенного Неплюева — все это были воздушные башни. «Порта объявила Вильнёву, чтоб французы делали как хотели, а она, кроме дружеских официй, ни в какие обязательства за Лещинского не вступит, времени и охоты не имеет, ссоры с Россией не желает и знает, что французы по своим интересам ей на ссору внушают». В виду всего этого, нынешнее лето, т.-е. в 1733 году, Порта, на взгляд Неплюева, мешать в польском вопросе не в состоянии, а «впредь Бог нам помощник». Неплюев благословлял. Но не дремал и Вильнёв, чтобы поднять Порту за Лещинского.

{{---|width=15%}}

В то время, как в Варшаве мы говорили высоко, в Литве сам Остерман любезно просил Сапегу «сохранить свою прямоту и ревность к отечеству», в настоящую «столь важную» минуту, и удостоверял в чувстве благорасположения к Польше самой императрицы&lt;ref&gt;См. письмо 17 февраля 1733 года, в Археологич. Сборнике, изд. Виленского Уч. Округа, т. III (1870), р. 323.&lt;/ref&gt;, а прибывшего в Петербург посла из Польши, еп. Липского, обеспечивал в «произведении чрез вольное избрание нового короля»&lt;ref&gt;Речь графа в «С.-Петер. Вед.» 1733, № 31.&lt;/ref&gt;. Порта прервала практику с Неплюевым и готова выслать его, а французский посол «по своим видам всячески турок ложно уверить тщится, что Россия не в состоянии к предвосприятиям». Но заблуждение трудно искоренить, «дондеже турки экспериенцию узнают», т.-е. испробуют воевать.

Остерман был крайне встревожен разрывом на Босфоре. «На Порту не налегать, — требовал он, — чтоб не подать причины с персиянами скорого мира искать, яко сходство интересов требует, чтоб Порта надолго была обязана персидскою войною». В ответ на это — одни жалобы на интриги Вильнёва, по польскому вопросу: «слышал я под рукою, что турки вскоре России ''крепкие'' предложения учинят о Польше и, несмотря на свое худое состояние, Россию весьма легко поставляют и почти явно поносят».

Но как раз в это время турки два раза разбили персиян, а татары на Кавказе, у Св. Креста, одержали «викторию» над русским отрядом, следовательно, их самомнение поднялось. «Рейс-эфенди, — так жалуется за живое задетый Неплюев, — когда увидит наших переводчиков, усмехается; всему свету разглашают и до последнего подлого человека с поношением в. в—ва баснословят». Порта, как «наблюдатель польских вольностей», предложила не нарушать вольности избрания короля. Неплюев возмущен и горячо советует одно: мстить, пока время.

«Не видев совершенной виктории в Персии, мира не найдут, ежели ваше в—во ''нынешней'' кампании к ''отмщению'' поступить соизволите. Со временем увидеть изволите, сколь высоко в нем держать себя будут, только хотя мало усмотрят, что татарское дело без возмездия упущено было. Всемилостивая Государыня! Не можно описать, сколько мы слышим! Уже до того дошло, что рассуждают и Астрахани быть наследственной татарской; баснословят, что русские не только против турок, но и противу татар стоять не могут».

Война и война, вот требование минуты, — твердил Неплюев, не будучи в состоянии примириться с мыслью о безнаказанности оскорбления России со стороны каких-то татар, вроде татар Сурхая, которого сами турки «так мало ценят, что и за скотину не почитают», и это в момент, когда, как казалось ему, представлялась возможность свести последние счеты с самою «гиблющею» Турцией. «Хотя о сих делах, многим напастям и неизвестному жребию подлежащих, с немалою прискорбностью описуем, — доносят он и Вешняков, — но по нашей рабской должности и ревности не могли без изъяснения истины оставить, дабы ваше в—во, ведая обстоятельно, изволили заблаговременно повелеть удобные меры принять».

Но Порта, с своей стороны, резко повысила тон. России, — объяснял как-то переводчик Порты (грек Гика), — надобно бы на ''свое состояние'' оглянуться, что она не в том состоянии, как была во время Петра Великого, а и при нем под Прутом сил отоманского оружия экспериенцию имела. Порта никогда прав и чести своей России не уступит, до чего бы ни дошло: она в состоянии не только против одной России, но хотя бы против всех христианских держав в то время войну вести». Ясно звучали уроки французов, что в России одни немцы, все ими недовольны, она — одна слабость, — словом, все подобные «баснословия». Но Вильнёв еще более поджигал.

В недавней аудиенции у визиря Вильнёв хвалился, что уже «никто не в силе помешать Лещинскому в Польше», а при скором мире с Персией возвращающиеся турецкие войска выгонят русских изо всех мест при Каспийском море, и «все те народы до Астрахани Порта присовокупит, понеже Петра Великого уже ''в живых нет''». Вильнёв весь теперь одна агитация, — указывал резидент в другой раз: — один крымский хан к усмирению приведет Россию и от Польши отвратит; Порте, «при нынешних конжонктурах», надо идти на Австрию или на Россию — «в прежнее состояние привести, как прежде времени Петра находилась». Рисуя пред Портою картину несомненного успеха, Вильнёв препоручил ее вниманию — «иметь в консидерации Боневаля, доказуя, будто в войне Евгения Савойского цесарских всех авантажев один он, Боневаль, виновником был».

Несмотря на все, Неплюев оставался при своем — отмщения искать, и что «много мечтания убудет, если польские дела без войны окончатся», т.-е. центр тяжести — в «произведении» польского короля. «Ежели ваше в—во против турок оружие употребите и следов. с персиянами соединитесь, то вящим бедствиям государство свое подвергнете со всех сторон, и хотя французы их высоко возносят, а Россию легко им показуют, но мы довольно об истинном состоянии доказали», т.-е. состоянии Турции раньше. Для татар на Кавказе другого средства нет, кроме оружия, иначе они «могут персиян к миру принудить, тогда турки с в. в—вом легко в войну вступят».

Король в Польше был «произведен» и одновременно в двух лицах: в лице Лещинского и в лице Августа III, а на Босфоре Вильнёв из сил выбивается бросить Порту в войну с Россией: «во весь народ толковал пользу турок и честь, чтоб в Польше свою креатуру королем иметь, а Августа не допущать»; но у Порты встретил одно колебание, а затем и больше. «Визирь, — пишет Неплюев, — видя себя обязанным бесконечною войною в Персии, рассудил за полезнее в польские дела не вмешаться», следов., осень и зима свободны для прикончания польских дел, умирения «духов»; но за 1734 год ручаться нельзя. В утешение потерявниему-было ставку, неугомонному Вильнёву оставалось одно: «воздушными проэктами Порте голову наполнять», что Лещинский, с помощью Пруссии и Швеции, престол «постигнет». В это время шах Кулы разбил турок, и Неплюев замечает: «война Порте ныне не ко времени; она о Кулы думает, а не о Станиславе? Успокоенный, тогда как еще вчера русского резидента «яко львовым образом» показывали, поносили и бранили, — Неплюев все же не унял противника, Вильнёва. Тот не пал духом и продолжал свои стращания: что Август «произведен» немногими; вся Европа негодует, а потому Порте сходно и нужно объявить войну России; но «упустит она свою честь и не потщится реванжу искать за нарушение Прутского трактата, то впереди у ней одна опасность, когда утвердится Август и соединится с Россией». Порта поколебалась и потребовала нашего удаления из Польши, иначе — грозила войной против обоих союзников 1726 года. В это самое время уже открылась война у Франции с Австрией из-за Лещинского.

«Из всего изволите усмотреть, — пишет Неплюев в ноябре, — что война в. в—ву с турками настоит». Только желательно: не допустить мира с Персией, взять Гданск (Данциг), где укрылся Лещинский, и заручиться содействием Австрии. Для иллюстрации готового военного настроения умов на Босфоре он сообщает о плане Порты, — в Молдавии учредить сильную армию и вступить в Польшу; крымскому хану велено идти в Буджак, «в место, именуемое Ак-Кирман, что между Дуная и Днестра», и готовиться с оставшимися мазепинцами, под командою старого Орлика, к вторжению в Украину.

Но Неплюев, естественно, далек от чувства страха пред войною. Он сам уже годами направлял Россию на войну, но требовал аттаки, а не ждать нападения. В его патриотическом уме давно уже был намечен и вождь для лелеемого возмездия за Прут, это — гр. Вейсбах в Киеве, как «самовидец на Пруте». Предупреждая его о войне, Неплюев припоминает былое, припоминает Петра на Пруте. «Но, — пишет он, — уповаю на Бога, что ныне иные меры и иное число войск от нашей стороны будет, а затем от Всевысшего прошу, да благословит милостью ее в—ва оружие и всех ее верных слуг, в том употребленных быть имеющих, в котором числе в. с—во един из вождей армии».

Получив от визиря письмо для Остермана с обвинениями по Польше, Неплюев присоединяет от себя: «Итак, война ближается, в которой все зависит, чтоб в первую кампанию туркам нос сбить; народ здесь горд при счастии и труслив при несчастий», т.-е. не ждать гостей. Но азарт у турок сразу остыл, и они, вчера еще кричавшие: «на Московов», быстро присмирели. Из Азии подоспели худые вести: Кулы разбил наголову визиря. «Двор в отчаянии и в. в—во безопасны». Но наступившая минута, на взгляд старого патриота, и есть та желанная, когда можно свести старые счеты за Прут. «Ныне, — заключает он реляцию 24 ноября, — есть время благоприятно в. в—ву туркам рот растворить или дальние меры восприять и единожды магометанскую гордость смирить, в поправление толь предосудительного трактата, как под именем вечно-мирного состоит, ''намерение'' вечно-достохвальные памяти Петра Великого совершить».

Неплюев требовал от России того же, чего Вильнёв от Порты.

Между тем, путем денег, Неплюев добыл два документа Вильнёва, из которых один вскрыл пред ним грандиозную, хитро сотканную картину возмутительных замыслов французов против России, расхвата ее по частям и средствами русских же. «Меньше, — говорилось в нем, — не ищут Вильнев и Боневаль, как чтобы шведов в состояние привесть ''отобрать'' те земли, которые Петр Великий завоевал, полякам возвратить Смоленск и Киев, изгнать от Каспийского моря, — словом, хотят привести Россию в прежде бывшее, 100 лет назад, состояние». Указывалась далее надежда на распри, которые должны настать «между русскими и чужестранными, имеющими участие в правлении, ежели война единожды начнет распаляться». Второй документ сообщал о союзном договоре между Турцией и Францией, проектируемом «новым мусульманином», Боневалем. Известно, что этот договор едва-едва не осуществился.

Неплюев был глубоко задет: раздел России! — и потому тем настойчивее он потребовал войны. «Из письма (т.-е. первого документа) соизволите в. в—во усмотреть, какого неприятеля имеете, который ищет испровержения империи. А ежелиб они свободны были (от персиян), чего б тогда ни учинили! Все сие до рассмотрения в. в—ва приносим — ожидать ли неприятеля, чтоб он время возымел злые свои замыслы в действо производить, или, при нынешних его персидских обязательствах, укротить и ослабить искать. Турки уже теперь то и дело разглашают хулу на правление в России, на министров и прочих, команду имеющих. Мы опровергаем их всячески. Но ежели свои мечтания в действо производить покусятся, то уповаем на Бога, что они мудрое в. в—ва правление, верность министров и прочих, команду имеющих, на самом деле познают — на свою ''гибель''.

Вильнёв в своем не успевал. На повторения его, что Австрия, Россия и Август, соединясь, «изженут турок из всех провинций Европы, а король тогда в дела вступаться и о ''целости'' Турции рачить не будет, как то по се число чинил и чинит», лукаво отвечали ему, что падишах ждет алианца с королем. Еще беспомощнее были голоса в том же духе о «злых следствиях» от невмешательства Польши.

Подкрепляемый советами приязненного посла Голландии, что турок бояться нечего, хотя они, помня прусский «акчидент», все Россию унижают и «на том основании победоносными мнениями насыщаются», Неплюев в заключительном слове о событиях истекавшего 1733 года, мог только повторить, с своей стороны, старое — покончить с Турциею. «Здешнее слепотное правление в воде стоит, а огонь горит, и, может быть, работают на свою погибель. Времени полезнее едва ли можно в. вел—ву впредь ожидать, чтоб гордость их смирить и честь персональную показать, когда они слепотою не познали, вместо того, чтоб ожидать их свободы (от персов) и предвосприятия по их мечтательным идеям».

{{---|width=15%}}

Новый, 1734 год дел на Босфоре не изменил.

Из Парижа получился полный отказ в формальном союзе: обязательство с иноверными поднимет против Франции и нейтральные государства. Так объяснял Вильнёв. Напрасно защищался Боневаль, говоря, что и русские, — против которых союз, — еретики. Тем сильнее стали налегать французы на «улицу», чернь — бросить Персию совсем; «знатные авантажи» могут быть в Европе: от Австрии получить Сербию, Венгрию, а в России, при помощи Орлика в Каушанах (столица татар Буджака), возмутить козаков. «Так они лают и турецкие невежественные умы наполняют теми безосновательными мнениями». Но, какие бы планы военных операций Боневаль ни фабриковал, «нынешний год, по убеждению Неплюева, турки ни по единому образу к действам в Европе в состоянии быть не могут», почему и надо пользоваться минутой, благоприятными условиями. Расслабленная Турция «совсем увязла в Азию» и давно в таком худом состоянии не бывала: по убеждению посла, «долго впредь сего случая дожидаться, чтоб их в резон привести и смирить, ложные их мнения о России отнять и единожды покой себе достать».

Вступление русских отрядов в Подолию весною 1734 года, для очистки края от сторонников Лещинского, встревожило Порту, подняло дух Боневаля; Орлик определен в диспозицию хана крымского. Но все это, по Неплюеву, пустяки. «Визирь, — писал он о своей аудиенции, — как бесный разговор свой мешал, и дружбою уверял, и войною претил, и свой страх не скрывал». Неплюев приходит к одному заключению: «уже нам более делать нечего», а вразумить турок можно одним — делом, а не словом. Как раз в это время взят был Минихом Данциг, последний приют Лещинского, и исполнено условие, поставленной Неплюевым, для открытия действий против Турции.

Опять встревожились французы на Босфоре, опять принялись за отвергнутый в Париже союз, с обещанием бросить целый корпус из Италии в Хорватию и Венгрию, чтобы только добиться поднятия турок против Австрии. Правда, Порта предложила вывести русские войска из Польши; но Неплюев отвечал: нельзя, «пока все беспокойные духи не утишатся», и с пренебрежением сообщает в Петербург, что «турки все злобу за польские дела на нас показуют, а в народе генерально говорят о войне к будущему году». Взятие Данцига визирь назвал поступком «весьма подлонародным».

Но зачем ожидать турок к себе? Они бессильны, завязли в Персии. Все выгоды теперь — нам двинуться на них, и Неплюев с Вешняковым посылают в этом смысле «слабейшее мнение». «Не лучше ли в будущий (т.-е. 1735) год турок атаковать, вместо того, чтоб дожидаться, как персияне, утомясь с ними, склонятся, ибо слабость тех видима? Подчас в. в—ва с турками войны они могут ободриться, а ежели Турция от них освободится, тогда все силы против в. в—ва употребит».

Порта, с своей стороны, ясно понимала конечные цели Неплюева, которого она теперь прямо не выносила: «никогда, — жаловался визирь, — иного от него не слышишь, кроме хитростного прикрытия о поступках государыни своей». Он для нее уже второй Толстой из эпохи Петра. «Напредь сего, — говорил в другой раз визирь, — посол Толстой, и в тюрьме будучи, Порту обманывал, а когда, наконец, русские осадили Браилов, тогда сказал, что все чинил для пользы отечества; и нынешний резидент Неплюев и его товарищ отважат себя на всякую сакрифицию, токмоб Порту обмануть». Верная своему исконному приему — затормазить и выиграть время, создать новые для себя условия, она обратилась к державам, которые «билянцию Европы смотрят», за посредничеством. «При нынешнем стропотном случае нам, — писал Неплюев, — не осталось иного средства, токмо на негоциацию отозваться», при полной, естественно, неохоте его лично. Зато союзная Австрия особенно горячо принялась за примирение, к крайнему неудовольствию резидента. Он резко указывал представителю Австрии на Босфоре, чтоб он не о посредничестве думал, «яко к тому склонность свою показывал, но об ''общих'' мерах; в польских делах мы нейтральным его признавать не можем, но прямо почитаем участником по обязательству».

Но особенно характерна была его ироническая филиппика против Австрии 16 сентября. «Ожидаем, — с усмешкой писал Неплюев, — как венский двор изъяснит себя под час разрыва с турками: при мечтательности ли своей и обыкновенной высокости министры цесаря будут медиациею своею при Порте нас охранять, в которую здешний их резидент устремился, не рассуждая, каковой той медиации быть надобно, и что она от начатия далека, не только от конца; или венский двор к ''общим'' мерам себя объявить резиденту своему повелит и, оставя о медиации мыслить, участником покажет? Продолжая свою мечтательность, Австрия получит одно: на себе испробует, сколь великую напасть себе устрояет. Но вмещается ли это, — с презрительной насмешкой заключает Неплюев, — в голову здешнему цесарскому резиденту и его двору»?..

В виду дел в Персии, в виду войны Франции с Австрией, Неплюев удостоверял, что, помимо татарских продерзостей, и в 1735 году Порта от разрыва удержится. Но есть одна опасность — что дела в Персии скоропостижным переменам легко подвергаются, и теперь уже видно, что война там долго не продлится. Вот почему Неплюев и объявляет: «как мы напредь сего доносили, при тех же мнениях остаемся — не допущая турок с Персией до мира, при благополучном нынешнем времени, ''какого иногда во много сот лет не будет'', с помощью Божьей в резон их приводить».

Все, — думалось Неплюеву, — ясно указывает, что 1735 год — прямая пора перейти, наконец, к югу, положить конец всем врагам России, «воздушным кастелям» французов на Босфоре, унять их оскорбительный победный, до победы, клик: «Петра Великого уже в живых нет»! Радуйся, Израиль!..

На самом исходе 1734 года, Неплюев тяжко заболел и вдруг услышал о набеге татар. «Последний мой дух, — признавался больной, — подвигнулся от стыда и горести, услыша, что мы от собак татар толикие беды претерпеваем, когда Порта сама в напастях по уши». Он допускал один ответ на это: «с лихвою повелеть отмстить». «Нам, — прибавляет к этому Вешняков, — турецкие поступки непонятны, яко видим их гиблющее состояние: углублены в персидские дела, без казны, без войска, без глав, без знающих хотя мало военное дело. Никогда здешнее государство в таком слабом состоянии не бывало. Иного не разумею, разве что Всевышний их ослепляет для достойного законного наказания», Подразумевается — от России, как орудия Его.

{{---|width=15%}}

С горячим пожеланием скорейшей гибели «Вавилону на Босфоре», встретили 1735 год оба наши патриота. В своих поэтически-политических мыслях они унеслись далеко. Им виделось давно уже и возмездие за Прут, и великое «намерение» их великого учителя у своего конца, с концом «гиблющего государства». Но последнее слово принадлежало Остерману, и тот горячее требование с Босфора охлаждал резкими замечаниями — держать себя осторожно, «ни высоко, ни низко». «Порта может быть обнадежена, — писал Остерман, — что войны начинать не будем». Главная причина — непоконченные польские дела; необходимо время «к окончанию польских дел». Сообразно этим указаниям из Петербурга, Неплюев и Вешняков устанавливают свое поведение к Порте; но, вынужденно скромные, они, — особенно Вешняков, который фактически уже принимал дела в свои руки от формально отозванного больного Неплюева, — продолжали свою старую политику, продолжали настаивать пред своим кабинетом о необходимости воевать.

Уже в марте Вешняков указывает на отчаянное положение дел турок в Персии, на общее убеждение «до подлости самой» (черни), что после Польши неизбежная очередь за Турцией, что Россия «многих провинций, беззаконно пристяженных, их лишит и тем толиких бедных христиан от бесчеловечного варварского ига освободит»; что самое существование Турции «от единые дискреции вашего в—ва зависит». Что же касается внутреннего состояния, то Вешняков обращает внимание на полное истощение казны от войны с Персией, так что впереди у турок одно средство — «нападение на партикулярные средства».

В виду всего этого, турки, «яко чувственные скоты, едино токмо видом утешаются, не будучи никто достоверен, от султана до последнего хамала (носильщика), не толико свое сокровище, но и живот свой на утрее охранить. Как можно от такого ехидного порождения нужного соединения ожидать? При первом случае все сами себя изрубят». Старая слава о храбрости турок теперь пустое слово, темное предание. Один слух о движении русских войск наводит на всех страх и «громогласно кричит, что ваше в—во имеете их искоренить». К последнему Вешняков мог только прибавить: «да сподобит Всевышний свою благодать и сие (т.-е. искоренение) в действо произвести в. в—ва правлением».

Вешняков был нетерпелив и получил от Остермана резкий выговор за то, что он пишет от себя, без одобрения своего старшего товарища. Но Неплюев поспешил смело заявить свою полную солидарность с Вешняковым: «все его реляции, — объяснял тот, — о всех материях с согласия моего он писал». Впрочем, горечь выговора была непродолжительна: хотя слабо, но повеяло и от севера желанною войной.

10 марта 1735 года, был заключен трактат у нас с Персиею. Мы освобождались от «тягостей» владения югом каспийского побережья, зато Кулы-хан обязывался союзом против турок, неприятеля за неприятеля иметь — и наоборот. Сообщая об этом в мае, Остерман поручил Неплюеву объявить обо всем Порте и смотреть, «не поддастся ли случай, чтоб Порта толь наивяще в персидскую войну себя углубила»? Но объявлять было уже поздно: Порта давно проведала про трактат с Персией, которая теперь поглощала ее всецело, тогда как Польшу она совсем оставила. На одной из аудиенций Вешнякова у визиря, тот спрашивал резидента с усмешкою: «Какая же сия польская воля и где есть та, которая имеет быть столь сохранна и ненарушима, когда поляки такою силою принуждаются к тому, к чему знатно склонности не имеют»?

Уже во второй половине апреля на Босфоре знали о нашем трактате с Персией и ужаснулись от добровольного возврата Россией завоеваний Петра Великого на Кавказе. С 25 апреля начались «тайные сборища» у визиря, в результате которых была внезапная и смелая резолюция: послать задору, крымского хана, на Кавказ, для занятия уступаемого каспийского побережья, заставившая самого Неплюева поставить вопрос прямо: не следует ли спешить с войсками в Бессарабию, на нижний Дунай, ибо, по его выражению, «в крайней болезни крайние ремедии употребляются». Открылась живая переписка между старым резидентом и Остерманом.

Для Неплюева резолюция о хане непонятна, «яко осязательно, им не ко времени с ''голыми'' руками за то браться». Он обещает всячески стараться отвратить, т.-е. удержать Порту от резолюции, а окажется бессильным, тогда уже гр. Вейсбах «те недостатки навершит, без дальностей, одним движением, яко хану и Порте нужнее тогда будет дому своего стеречь, нежели Дагистанов искать». По мнению Неплюева, наступил момент решительный: «ежели они не будут оружием удержаны, то, по человеческим мерам, всего достигнуть возмогут легко; ежели ее в—во то им изнесет, то сей осени еще в польские дела вмешаются и в новый (1736) год необходимая война». Из всего один вывод: «в воле ее в—ва останется, как с ними, ''неготовыми'' и ''расслабленными'', далее поступать». Понятно — воевать, и быстро.

«И так, милостивый государь мой, — заключает Неплюев свой марциальный призыв, в полной уверенности на взаимное, наконец, сочувствие у холодного Остермана, — по всему видно, что в будущий год война нам с турками необходима. Того ради не соизволит ли ее им. в—во ныне какого корпуса в Молдавию или в Буджак ввести, а на Кубань послать казаков, чем персиян спасем, хана удержим или из похода возвратим».

Неплюев, которому вполне доверял Остерман, оставался резидентом, хотя и отозванным, и полубольным. Но дела ведал Вешняков, под контролем его. Послушаем же оффициальный отчет Вешнякова о его шагах по резолюции о хане и отсылке последнего на Кавказ «за Дагистанами».

И он был поражен, и не верил даже в возможность подобной дерзости от Порты. «Явно видно их гиблющее состояние» — в том акте безумного отчаяния. Они «безденежны, безлюдны, границы обнажены», а мы — при самом окончании польских дел, и наши войска вблизи. «Сии суть довольные консидерации к страху — всю Молдавию и далее потерять». Он повторяет, что «весь народ видит и до последнего мехоноши громогласно кричат», что конец их, если хан двинется; но Порта все при старых «химерах» французов, что Россия боится шведов, прусского короля, а потому визирь уверен в безнаказанности даже за «продерзость», за осуществление апрельской «резолюции».

Финал — тот же, что у Неплюева: необходимо разочаровать визиря, необходима война.

После торжественного объявления Портою всем министрам иностранных держав на Босфоре апрельской «резолюции», 13 мая 1735 года, Вешняков потребовал аудиенции у визиря, для объяснения по делу, «от которого покой обеих империй зависит».

Резидент указывал, что Порту Россия не допустит до берегов Каспийского моря. Ссылка турок на единоверие с дагестанцами значения не имеет: «единоверие ни мало не есть право к присвоению не принадлежащих народов; многократно грузины и армяне просили ее в—во по единоверию оборонить их и от Порты свободить; но ее в—во ни мало в то не мешалась». Он заключил свою резкую речь угрозой: «все то — неслыханное дело, и он с прискорбием слышит так твердую его салтанова в-ва резолюцию; следствия ему, визирю, самовидны».

Визирь возразил, что «всему быть непременно» и резолюция не отменяется. «Когда уже так, — отвечал Вешняков, — то и он приемлет смелость объявить именем ее в—ва, что ее в—во по высокой своей чести никогда не снесет, чтобы кто посторонний мог силою к землям ее войска приводить, а еще меньше — чрез них силою проходить позволит, но соизволит принять все меры, способы и данные от Бога силы употребит силу силою отвращать и всех своих верных, где бы какого народа, закона и качества ни были, оборонять. Генералы при границах везде без движения не останутся, когда хана в собрании к походу готова увидят, яко знаемого неприятеля».

«Напрасно более слов умножать, — заметил на это, сдерживая себя, визирь; — указ не отменен, и хан ити имеет. А что резидент упоминает о сопротивлении и движении генералов, разве с обеих сторон за честь похотят. Впрочем, резидент вступает в ярость и высоко говорить починает; ведал бы, что и он, визирь, высоко и твердо говорить умеет, когда потребно; только ныне до того еще не дошло».

Вмешался-было, на подмогу, товарищ визиря, Кехайя, заговорив о польских делах, о кротости татар и жестокости русских. Но Вешняков не отвечал. «Видя их всех в огне горящих, даже до самого визиря, красневшегося, но умом преодолевающегося, которому последуя, против обычая, прочие кричать не посмели». При выходе резидент заметил визирю, что материя настоящей конференции настолько важна и трудна, что он «не ведает, как о ней перо в руки взять». Но из такого затруднения вывел его собеседник, сказав, что он сам будет писать Остерману.

{{---|width=15%}}

Какие же практические результаты принесла историческая конференция 13 мая, с ее угрозами, «краснением»?

Одна трата слов, по признанию обоих — Неплюева и Вешнякова: визирь остался при своем. «Ныне, — доносят они уже 19 мая, — молчим. Ежелиб сие ведали, тоб и сначала меньше говорили, яко по всему видно, что угрозами турок уже не отвратить от резолюции». На их взгляд, нужны теперь не слова, а самое дело; они ссылаются на тождественное мнение голландского посла, что если такие войска вступят в турецкие земли, чтобы спасти и персиян, тогда «не без надежды будет не только война с авантажем», но турки сами будут просить о мире. Теперь же турки — одно самомнение.

Как пример грубого высокомерия Порты в данную минуту, Вешняков приводит любопытное сообщение своего коллеги, австрийского резидента, из недавней его аудиенции.

Речь была о России. Визирь говорил «с большими распложениями своих мечтаний и злостью, а наипаче Кехайя». Кехайя Осман был глубокий старик; он был в той же должности еще в 1710 году; следовательно, прутское поражение Петра произошло на его глазах. Его замечания о нас в высшей степени интересны.

Старик Осман «со многим злословием и великим поношением империи и сил явно говорил, по сообщению австрийца, точно сии слова: «Россия становится ныне зело несносна, в надежде на алианцию цесаря, без чегоб толико никогда дерзать не посмела. Что же она когда знатное сделала? Припомнила бы прежние свои бесчастия, а паче ''Прутское'' дело имеет ей быть беспрестанно пред глазами, а не возноситься. К тому же и начала своего не помнит, будто бы древнее государство! А он знает, что 60 лет назад была Россия токмо малое княжение, а ныне — целые царства присвоять хочет».

В виду усвоенного поведения Порты относительно России в последнее время, после апрельских «соборищ» у визиря, когда все меры и русских резидентов, и их приятелей-министров, «суть и будут бездейственны», со стороны России может быть один ответ — война. «Остается, — заключает свое донесение Вешняков, — токмо единому в. в—ва произволению и в. в—ва предовольным войскам все предвосприятия турок и мечтания испровергнуть, яко всякие другие человеческие способы уже к тому негодны, и тем в их дерзновении в ''раскаяние'' привесть, с чаятельными, в надежде на Всевышнего помощь, великими над ними авантажами, чему они от европской стороны в, совершенном несостоянии ныне препятствовать».

23 мая обещанное письмо визиря к Остерману было на лицо. Отправляя его, Неплюев заметил, что это не письмо, а, «лучше сказать манифест, где одни турецкие обманы, коварства и жестокие угрозы».

На месте, на Босфоре, оба наши дипломата уже почти не сомневаются в благополучном, наконец, исходе их давнего требования — силою укротить Турцию. Лично же они сами готовы на все. Повторяя, 24 мая, о полном обнажении «европской» границы Турции, Вешняков подчеркивает, что сами турки в ужасе, предвидя свою гибель, что «в такой ситуации сие беззаконное правление никогда не бывало и век не будет». Следовательно, одно может быть справедливое желание — «ежели да соизволите в. в—во за сходное признать интересам давно заслуженное сим варварам наказание их бесчисленных продерзостей сего лета учинить вступлением в Молдавию», т.-е. начать «свобождение християн».

На этот раз наши резиденты не ошиблись в надеждах на Петербург. Там, наконец, вняли их мольбам-требованиям и решили прямую войну, без замедления: «к сей турецкой войне и к сильным действам себя как наискорее в состояние привесть». Но, чтобы удар был неотразимее, указали прием — заботливо поддерживать у Порты мнение, что о войне с нею у нас нижЕ в помышлении. «Угрозительных деклараций, — писал Остерман, говоря о своем ответе на манифест визиря, — для того не употребляли, дабы Порта от того прежде времени не отревожена и к какому скорейшему вооружению против нас побуждена не была, яко наиглавнейший наш интерес в том состоит, чтобы турки в оплошности остались и мы-б потому на ''неготовых'' наступить могли».

На самом Босфоре все было как бы на руку нам. «Сего утра, — доносит лаконически Неплюев Остерману 1 июля, — визирь свержен. Более распространять времени не имею и нужды нет, понеже расслабленное состояние здешнего государства само собою видимо». Словоохотливый Вешняков более щедр. «Все, — пишет он 11 июля, — упражняются более о своем спасении, нежели об общем благе. Таково есть, Государыня, настоящее здесь сущее анархическое смятение, которому зело малая надобна внешняя помощь, дабы все сами себя и все их беззаконие за един раз совершенно испровергли и погубили. И, кажется, Всевышний к тому все предустроил». Сам Боневаль при смерти.

Итак, «Вавилон на Босфоре» должен скоро рухнуть. Старый Неплюев дело свое сделал, привел его к концу; он может теперь и проститься с Вавилоном на веки, в его «гиблющем» состоянии.

17 августа Неплюев имел отпускную аудиенцию, а 8 сентября оставил Босфор. В день отъезда все министры, за исключением одного французского, Вильнёва, обедали у Вешнякова и провожали его до Адрианопольских ворот. «Неготовая» Порта — была в отчаянии. «Не можно изрещи, — доносит физиогномист Вешняков в октябре, — коль велику варварскую злобу к стороне в. в—ва генерально правительство имеет, которая, со всем их коварным молчанием наружно, из очей их видна. Но гиблющее их состояние ее в действо произвести не допускает».

Позднею осенью 1735 года Неплюев прибыл в Петербург, а в Константинополь тогда же курьеры из Очакова и Крыма привезли известие о вступлении русских войск. «29 октября, — доносил Вешняков, — между министрами Порты явилась великая констернация. Визирь у султана и потом с прочими заперлись, экспедицию готовили». На другой день он узнал о причине переполоха, и был счастлив. Он сообщал, что, по общему на месте убеждению, раз потеряют турки Крым, то «и Константинополь тогда недалек от погибели будет»...

{{---|width=15%}}

Исполнились ли страстные желания Неплюева и Вешнякова?

После войны пяти лет, 1735—1739 годов, последовал Белградский трактат, продиктованный тем же Вильнёвом. Он был не лучше Прутского.

Прав, как оказалось, был Остерман, который не желал войны и все время охлаждал Неплюева и Вешнякова.

{{left|Одесса.}}

=== Примечания ===
{{примечания}}

[[Категория:Русская публицистика]]
[[Категория:Журнальные публикации 1897 года]]
[[Категория:Публикации в журнале «Вестник Европы»]]</text>
      <sha1>954a4uvkfdk3s34u53665ionuebov13</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Trudolyubivaya-pchela-1759-all.pdf/604</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1225730</id>
    <revision>
      <id>5727766</id>
      <timestamp>2026-07-06T10:24:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>новая страница</comment>
      <origin>5727766</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2105" sha1="jdy9l4xqmg1jgubny4f9f0ka3wvb4vk" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|604|( ○ )|}}
{|
|&lt;/noinclude&gt;&lt;poem&gt;
Движенья малаго во мнѣ не учинила.
Ты волосом темна, Калиста имъ руса{{comment|,|¤ .}}
Но все то и для всѣхъ равно коль есть краса.
Душа ево еще, еще обремѣненна:
Не мнитъ онъ что была Калиста наученна,
Извѣрить пастуха приявъ въ любви притворъ,
И страстный съ нимъ вела безстрастно разговоръ.
Альфиза Атиса Калистой искушала.
О Гиласѣ въ тотъ часъ Калиста помышляла,
Когда любовну рѣчь со Атисомъ вела:
А съ Гиласомъ она въ любови уже жила,
Хоть ихъ еще любовь была и неизвѣстна.
И тако рѣчь ея казалась быть нелестна.
Хотя о дружбѣ сихъ {{comment|Пастушекъ|¤ пастушекъ}} Атисъ зналъ,
Но слыша страстну рѣчь все правдой принималъ.
Едва сошедъ съ горы {{comment|Пастухъ|¤ пастухъ}} приходитъ къ стаду,
Онъ зритъ {{comment|любезную|¤ любезну}} и чувствуетъ отраду:
Альфиза у ево овецъ уже была,
И ласково съ собой гулять ево звала,
Часъ времени ему тогдашной похваляя.
Какъ скоро съ нимъ отшедъ отъ стадъ ево драгая,
Къ открытью пламени убѣжище нашла,
Вся прежня отъ нее суровость отошла.
Обманомъ ихъ союзъ Калиста утвердила,
И часто смѣючись тѣмъ Атиса дразнила,
А предъ Альфизою, на Атиса прельстясь,
&lt;/poem&gt;&lt;noinclude&gt;{{nopt}}
|}
{{колонтитул|||И}}
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>jdy9l4xqmg1jgubny4f9f0ka3wvb4vk</sha1>
    </revision>
  </page>
</mediawiki>